Книга Оборотней

Джин дядя Миша летал по ночам.

Да, да, мы все знаем: джины не летают по ночам, тем более — по ночам не летают «дяди миши».

И все-таки.

Надо обо всем рассказать по порядку, чтобы не было путаницы.

Начнем с того, что дядя Миша был не просто дядя Миша, а целый Михал Михалыч, профессор некоторых наук и практически академик некоторых академий, по крайней мере, насколько мне, скучному старому ворону с ветки у его окна, об этом известно.

Наш дядя Миша высок ростом, широк в плечах, носит длинные до плеч смоляные с проседью волосы, собираемые его женой в хвост наподобие конского, и такую же густую и длинную, черную, с проседью бородищу.

«Перец с солью» это называется.

Только в бороде перца ещё есть немного, а в хвосте уже сплошная соль.

Кстати, когда его милейшая жена, Оленька, поправляя круглые очки, выходит из нашей с Михал Михалычем комнаты, он сразу стягивает ненавистную резинку, и вся его шевелюра, не утратившая еще свой напор, мгновенно становится дыбом.

Чистый Маркс, право слово.

Я ему говорил, кстати.

Уж не знаю, поверил ли, но хмыкал одобрительно.

И был дядя Миша, натурально, раб.

Не улыбайтесь, даже мысленно.

Я многое повидал и скажу вам: еще неизвестно, кто из вас — вы, или он, раб в большей степени.

У вас, людей, аллергия на свободу.

Но об этом позже, если к слову придётся. Да.

Был, говорю вам, дядя Миша — раб.

У них, у джинов, так водится: они свою не-свободу обычно собирают в узел и превращают в предмет.

И предмет это вечно ими где-нибудь теряется и потом кому-то достается, потому что.. ну кто же в здравом уме и трезвой памяти свою же не-свободу в руки-то возьмет?

Да еще и в концентрированном виде.

Дальше кому как повезет: у некоторых украшение, у некоторых предмет особой ценности, вроде статуи без рук или картины.

В прежние времена — не поверите! — даже до зданий доходило.

Ну, то было в эпоху, когда здания не чета нынешним были.

Такие, что не грех и душу за них отдать.

И отдавали!

И тако-о-ое вокруг этих зданий случалось…

Мда. Старею.

Сбиваюсь всё чаще с сюжетной нити.

Итак, о джинах и их душах, то есть особых предметах.

Сейчас этот народец измельчал: машины, квартиры, а случается — и эти новомодные предметы, в которые люди все время пялятся, как одна моя знакомая сорока — в кость..

Но чаще всего — в кольца, конечно.

Времена-то ламп прошли.

Кольцо — вещь практичная, кольцо удобно, кольцо всегда на виду и при этом обычно ни к какому делу не приспособлено. Настолько это стало среди джинов популярно, что некоторое время назад многие народности даже бездумно стали их копировать, используя кольца как символ самонадеянных взаимных обещаний.

Да, да, обручальные.

Ну скептичен я.

Так на то и сто тридцать годов опыта только на ветке в этом дворе.

Навидался, знаете ли.

Пришлось, и приходилось, да.

Джины, кстати, народец гордый, но на этом их и ловят: где гордость, там и слабости, клятвы необдуманные; кровь у них опять же горячая, аравийскими песками нагретая в свое время.

Эх, детство золотое!

Старею. Говорил уже?

Забывать вот стал, о чем говорил.

И слова вот еще: некоторые, бывает, ищешь-ищешь, уже весь изведешься, всю ветку взад-вперед исходишь, а не идет проклятое, болтается на периферии, не ухватить его.

Ну и пес с ним.

Пожил все-таки, есть что вспомнить.

Все, видимо, не помещается.

О чем бишь я...

О джинах я вам, получается, в двух словах уже рассказал.

Остальное вы немного знаете, немного и сами сможете догадаться.

Истории про мосты из хрусталя несколько преувеличены, но дыма без огня не бывает. Нельзя, как говаривал классик, создать аверс без реверса.

А я добавлю: чем сильнее в одном месте сжать — тем больше в другом вспучится.

Бывало в прежние времена, бывало.

Масштабы были другие — мир был огромным и удивительным.

Что там, за горизонтом — один я знал да хозяин мой одноглазый.

И личности были других размеров — сейчас такие великаны в ваш тесный мирок попросту не поместятся.

Негде, некуда.

Да и незачем.

И горы, бывало, сворачивали, и леса от страстей горели, и реки шли горлом.

Было и сплыло.

Не о том сейчас.

Джины всегда были горячи характером, но все свои мотивы и резоны в других черпали. Страстей и сил им от природы с избытком было дарено, воли и устремлений — море разливанное, лава кипящая, а вот свобода поделать, применить их — это отдельно от их воли лежит.

Оно и к лучшему, конечно.

Мы с хозяином этих ваших богов и демонов, суров с асурами и прочих подозрительных личностей устали изводить.

А этих решили не трогать: так, подправили немного, чтобы всегда именно так и было, да и оставили.

Они и перевелись помаленьку, измельчали, как и всё нынче.

Вот и дядя Миша мой.

Из последних, видимо.

Уже и чудеса у него выходят мелкие да скверные: то коллегу по Оленькиному наущению подсидит, то премию ей на шубу внезапно дадут в институте, то работа Оленькина с его редактурой аж в самом «Ньюсвик» опубликуется.

Но кровь никуда не денешь — случаются.

…А еще вот: летает мой Михал Михалыч по ночам.

Не так уже, как некоторые из его рода во дни моей молодости, нет.

..но все же: тянет его, горемыку аравийского.

Пески да ветры зовут.

Садится Михал Михалыч в свою «Ауди», старого еще образца, на три с лишним литра, открывает окна нараспашку и носится ночным городом.

Бородища да патлы на ветру полощутся, глаза дикие, выпученные, — летит.

И ухает, как филин. Я слышал.

Жуткое дело, скажу я вам.

А после этого лежит, бывает, бедолага с давлением. Оленька хлопочет, курлычет укоризненно, а он сопит и только буркалами своими водит.

Такие дела.

Хотел рассказать вам про него больше, да ночь заканчивается.

И устал уже.

В другой раз.