Книга Пифея или Богоприимец

Сие содеялось в Иерусалиме во дни Ирода Великого, егда настала полнота времен. Град Давидов в те годы привлекал многих людей, в него шли как иудеи, проживающие вне Палестины, так и эллины, римляне, мидийцы, бактрийцы и другие народы, обитающие в Ойкумене. Ибо в Иерусалиме был Храм величественный, Храм Единому Богу, дом Его, в котором Он решил пребывать среди народа своего.

Я, Пифей, сын Архелая, всю молодость провел в путешествиях, ибо жаждал познать сей мир, его тайны и законы. Родился я в Александрии, великом граде, что не уступает, а, возможно, даже превосходит столицу нашей славной Империи – Рим. Я получил прекрасное образование, а благодаря богатству отца у меня был доступ в Библиотеку и Мусейон. Но мне показалось сего недостаточно, и я возжелал большего.

В поисках мудрости я объездил весь свет: жил в Афинах, где шесть лет обучался в Академии Платона, провел два года в Тарсе, в котором встретил многоумного Афинадора – наставника Цезаря Августа. Побывал в Антиохии, Риме и Карфагене. Наконец, мой интерес привлек Иерусалим – град не самый красивый, не самый благоустроенный, но все же манящий многих своим удивительным культом Единому Богу.

Еще в Александрии я познакомился со многими иудеями, что имели там влиятельную диаспору, особенно впечатлил меня юный Филон, прославившийся впоследствии своими толкованиями Писания. Я подолгу беседовал с ним и многими другими о Законе, читал Пророков и дивился, как варвары сумели достичь такой высоты мысли о Боге. Обучение же в Академии окончательно убедило меня в том, что Бог один, и не может быть двух и более Богов. Посему во мне вновь проснулся интерес к верованиям евреев, что превосходили, на мой взгляд, эллинские культы.

Перевод еврейского Писания на наш язык был осуществлен еще во времена Птолемея Филадельфа. Семьдесят толкователей открыли нам возможность познавать Танах.

Отправиться же в Иерусалим я решил по двум причинам: во-первых, мне хотелось воочию узреть те места, что описаны в Писании, во-вторых, до меня дошли слухи, что там до сих пор живет один из переводчиков, которому уже несколько столетий. Пусть это и казалось многим байкой, всякое возможно в нашем мире, ведь говорят же, что Эпименид проспал пятьдесят семь лет в пещере, не постарев ни на день.

И вот я прибыл в Иерусалим – воистину прекрасный град. На западе от него простираются плодородные поля Саронской долины, а с востока угрожающе нависает пустыня. К юго-западу же от Иерусалима находится долина Еннома, где вечно горит огонь, сжигая нечистоты и мусор.

Проходя через древние ворота Иерусалима, я почувствовал волнение и трепет, смешанные с благоговением. Пусть я бывал и в более великих градах, Иерусалим показался мне особенным.

Через мгновение моему взору предстал град, погружённый в хаос звуков и запахов, сияющий яркими красками и светом солнца.

Первое, что бросилось мне в глаза, – разнообразие улиц и площадей. Узкие, крутые тропинки спускались вниз, теряясь в лабиринтах рынка и снова поднимались вверх, уходя к площадям. Люди разных народов толпились на дорогах, громко переговариваясь, торгаши выкрикивали цены товаров, дети бегали меж ногами взрослых, играя в прятки среди мешков и корзин.

Но вскоре все мое внимание привлекла Храмовая гора, сверкающая белоснежными плитами и золотыми украшениями. В тот миг я ощутил сожаление, что не могу лицезреть Храм изначальный, возведенный мудрым Соломоном. Я знал, что Храм был перестроен Иродом. Однако даже так он потрясал.

Я приятно удивился, ибо не так представлял себе Храм варваров, пусть и отмеченных перстом Бога. Вначале я увидел огромный внешний двор, окружённый высокими стенами и башнями. А в центре сам Дом Бога. Здание храма стояло на цоколе из белых мраморных плит с лестницей пред главным входом. Как я потом узнал, высота и длина храма с портиком были двадцать две сажени, ширина же четыре сажени.

Дворов, окружающих здание храма, было три: двор священников, двор народа и двор язычников, так иудеи называют всех тех, кто отвергает Единого Бога, таким когда-то был и я.

Двор язычников у самих иудеев называется Рэхават а-байт, он поражает своей величиной. Сюда сгоняются для продажи жертвенные животные, здесь же устраиваются меняльные конторы, особенно перед праздниками. Сама площадь вымощена камнем и имеет множество фонтанов.

Внутри я увидел, как сотни людей спешат в Храм, заметил я и пару: младую жену с младенцем на руках и мужа уже средних лет. Муж нес двух птенцов голубиных для жертвы Единому Богу. По закону Моисееву, который чтят все иудеи, родители должны приносить в Храм для посвящения Богу своих первенцев на сороковой день после рождения. При этом полагается принести Ему жертву. Тогда я подумал, что младенцу как раз сороковой день. Таких, как эта пара, было много. Иудеи – удивительно плодовитый народ, воистину особенно благословлённый Богом.

Потеряв из виду супружескую пару, я вновь обратил свой взор на храм. Внешний вид его представлял всё, что только могло восхищать глаз и душу. Покрытый со всех сторон тяжёлыми золотыми листами, он блистал на утреннем солнце ярким огненным блеском, ослепительным для глаз, как солнечные лучи. Издали Храм казался покрытым снегом, ибо там, где не был позолочен, он был ослепительно бел.

Я знал, что дальше меня, как не иудея, не пустят, а в Святую Святых и вовсе может лишь раз в год входить первосвященник. Но тогда мне это и не требовалось. Ибо на ступенях храма я увидел его – мужа ветхого, с полузакрытыми глазами. Он сидел в поношенных одеждах, с седой и очень длинной бородой, на голове же у него уже почти не было волос. Взгляд старца выражал усталость и томительное ожидание. Мне подумалось, что он жаждет кого-то встретить.

Неожиданно, старец взглянул на меня, и я решил подойти ближе. Но каково же было мое изумление, когда сей ветхий муж начал вдруг цитировать славного Вергилия. Он тихо промолвил, устремляя взор свой в небо:

– Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской. Сызнова ныне времен зачинается строй величавый. Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство. Снова с высоких небес посылается новое племя. Дева Луцина! Уже Аполлон твой над миром владыка. При консулате твоем тот век благодатный настанет. О Поллион! И пойдут чередою великие годы. Если в правленье твое преступленья не вовсе исчезнут, то обессилят, и мир от всечасного страха избавят. Жить ему жизнью богов; он увидит богов и героев Сонмы, они же его увидят к себе приобщенным. Будет он миром владеть, успокоенным доблестью отчей. Мальчик, в подарок тебе земля, не возделана вовсе. Лучших первин принесет, с плющом блуждающий баккар. Перемешав и цветы колокассий с аканфом веселым. К почестям высшим гряди – тогда уже время наступит. Отпрыск богов дорогой, Юпитера высшего племя! Мир обозри, что плывет под громадой, выгнутой свода Земли, просторы морей обозри и высокое небо…

– Не думал, что услышу слова великого поэта в граде сем, – сказал я, с удивлением взирая на старца.

– Как томительно ожидание… как искусно его выразил сей язычник… – прошептал тот. – Ах, долгие-долгие годы... Сколько звезд погасло уже в ночном небе... Пусть сердце мое спокойно, но усталость велика, ибо в ожидании великом все суета… все суета, суета сует и томление духа… Порой я задумываюсь… как патриархи, наши праотцы, жили века и не уставали. Больше девяти столетий прожил наш праотец Адам. Когда он ощутил усталость? На семисотый год? Может раньше? Или только пред самой кончиной? Моя душа давно готова оставить сей бренный мир, полный тревог и беспокойств, но не мне решать… не мне… Я должен ждать…

– Чего же? – с интересом вопросил я.

– Господа! – вдруг бодро ответствовал старец.

– Господа? – изумился я.

– Сотни лет я живу… в ожидании Его прихода.

– Сотни лет?! – поразился я. – Может ли быть… может ли быть, что Вы и есть тот самый толкователь, переводчик, один из семидесяти?

– Ты слышал о жалком чудаке, что не может умереть? – горько усмехнулся старец.

– Так это правда Вы! – потрясенно воскликнул я. – Что с Вами случилось? Почему Вы никак не можете умереть?

– Откуда ты, чужак? – устало вопросил старец.

– Из Александрии, – ответил я, – именно там Вы и другие старейшины переводили Писание.

– Да… я был там… – ностальгически улыбнулся старец, – тогда все и началось…

– Что именно?

– Я расскажу…

***

Правил тогда в Египте великий царь Птолемей, прозванный Филадельфом. Он освободил сто тысяч моих соплеменников, которых его отец пленил. Царь сей покровительствовал наукам и выразил желание собрать в своей библиотеке все важнейшие тексты. Деметрий, что основал Александрийскую библиотеку, предложил тогда перевести на эллинский язык наше Писание. И царь поддержал его. Я был одним из старейшин, которые прибыли в Александрию для осуществления сего дела.

Мы сообща переводили тексты, совещаясь, как лучше сделать, ибо было много путанных мест. Случались и споры, подчас весьма жаркие. Инициатором одного из них стал я сам.

Мы обсуждали тогда место из Исайи: «И продолжал Господь говорить к Ахазу, и сказал: проси себе знамения у Господа, Бога твоего; проси или в глубине, или в высоте. И сказал Ахаз: не буду просить и не буду искушать Господа». Тогда сказал Исаия: «слушайте же, дом Давидов! разве мало для вас затруднять людей, что вы хотите затруднять и Бога моего? Итак, Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве примет, и родит Сына и нарекут имя Ему: Еммануил»».

Ныне я понимаю… Тогда же усомнился и решил написать не дева, но жена младая, ибо не может дева родить. Это было бы противоестественно, сверхъестественно.

В один из дней, я возвращался в свой дом, беседуя с другими старейшинами об этом отрывке и высказал сомнение. Сперва мне возразили тем, что в других местах, к примеру во Второзаконии слово «алма» обозначает именно деву, а не младую жену. А затем самый мудрый из нас изрек:

– «Се, Дева во чреве примет, и родит Сына». Но что это было бы за знамение, коль скоро родит младая жена, а не дева? И кому более свойственно родить Еммануила, что значит: «с нами Бог»: жене ли, которая имела сношение с мужем и зачала от похоти, или же той, которая была чиста, невинна и девственна? Разумеется, последней более прилично родить Сына, с рождением Которого связывается изречение: «с нами Бог».

И пусть это звучало убедительно, и все согласились, я в гордости своей и глупости решил упрямиться. Мы проходили тогда через какую-то реку и я, сняв перстень, бросил его в реку, высокомерно заявив:

– Если найду его, если вернется ко мне сей перстень, то смогу поверить изречению Пророка по букве.

На другой день слуга мой купил рыбу, что была из той реки. По приготовлении мне подали ее к столу. Во время трапезы я чудным образом нашел во чреве ее брошенный в реку перстень свой. Увидев это, я был потрясен и изумлен. Но все же не решался поверить. Вдруг это совпадение, подумалось мне. Не может же дева в самом деле родить.

Вернувшись к переводу, я взял уже было нож и хотел вычистить эти слова в книжном свитке и изменить слово «дева» на слово «жена». Но в это миг предстал передою мной вдруг муж в сияющих ризах. Глаза его были как языки пламени, а взор суров. Он удержал мою руку и грозно молвил:

– Симеон, имей веру написанным словам.

– Кто ты, господин? – в ужасе воскликнул я тогда.

– Я Уриил, один из архангелов. Я был послал Всевышним для твоего вразумления.

– Помилуй! – я упал на колени и закрыл глаза.

– Не бойся, – голос архангела стал мягким. – Ты не поверил, но сам увидишь исполнение слов сих, ибо ты не познаешь смерти, покуда не узришь Того, Кто родится от чистой Девы, Того, кого ты назовешь Владыкой!

После этих слов, он исчез, а я еще долгое время лежал на полу, пребывая в благоговейном страхе и трепете. Прийдя же в себя, я знал, что делать.

***

Таким был рассказ старца Симеона. После того дня, он перестал стареть, по крайней мере, телом. И вот уже несколько веков он ожидал исполнения пророчества.

– Как же Вы узнаете Господа? – вопросил я, выслушав его.

– О… я пойму, Бог не станет скрываться от меня.

– Бог?

Неожиданно, глаза Симеона расширились от изумления, весь дух его пришел в волнение. Он затрясся и громко рассмеялся, а после заплакал. Я с удивлением взирал на него, не понимая в чем дело. Симеон же медленно поднялся и направился к супружеской паре, что спускалась по ступеням Храма. Я вдруг осознал, что уже видел их ранее. Это были те самые родители, принесшие сорокадневного сына в Храм.

К моему величайшему удивлению и к изумлению самих родителей, Симеон подойдя к ним, взял на руки младенца и промолвил радостно:

– Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицем всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля.

Затем Симеон обратился к матери младенца с такими словами:

– Се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, и Тебе Самой оружие пройдет душу, – да откроются помышления многих сердец.

Я был потрясен, на меня нахлынула волна изумления. Мне показалось, будто сама ткань мироздания разодралася, обнажая некую тайну, скрытую от взглядов смертных. И захлестнул меня страх, но одновременно с ним возникло глубокое, искреннее восхищение.

– Воистину, о нем пророчествовал Вергилий… – прошептал я.

Симеон же, вернув удивленной матери младенца, облегченно выдохнул, присел на ступеньку, закрыл глаза и больше их не открывал. Почив, он, наконец, освободился.