Книга вторая. Дачники.

Аркадию Гайдару – великому

советскому писателю, посвящается...

Эпизод первый.

доктор Бубенчиков.

Утро четверга 30 июля 1936 года было пасмурным. Ещё с вечера нанесло хмари, ночью начался дождь, который моросил до сих пор. Довершали картину безрадостного утра порывы ветра, который с каждого дерева обрушивал на случайного прохожего водопад противных холодных брызг.

В такое время доктор Бубенчиков любил сидеть в своей комнате у окна и смотреть сквозь потоки капель по стеклу на улицу.

Капли дождя на лужах, грязь, редкие прохожие.Как хорошо, что всё это там, а он здесь.

Дом, в котором он проводил свой летний отпуск в этом году, находился недалеко от железнодорожной станции «Грабуны». Поэтому иногда Сергей Петрович Бубенчиков просыпался среди ночи от грохота проходящего товарняка или от скрипа набирающего ход пассажирского поезда. Но были в таком расположении дома и свои плюсы. Вот как нынче: ещё минут десять и побредёт мимо толпа приезжих с утреннего поезда, морщась от встречного ветра с дождём, а доктор будет смотреть на них из тепла и уюта и играть в свою любимую игру. Ещё бы чашку чая…

- Глаша, - позвал он. – Завари мне чаю.

Сестра Глафира, уже час, как раскочегарила старинный самовар, поэтому долго ждать не пришлось. Шаркая ногами, она вошла в комнату доктора и поставила перед братом большую чашку с дымком пара над ней. При этом бормотала себе под нос что-то про базарных торговок, которые последнюю совесть потеряли - по три с полтиной за фунт молодой картошки дерут. А картошка та чуть крупнее гороха…

Была она тихой и несчастной. Муж погиб в гражданскую, двое детей умерли от тифа. И теперь она доживала свой век, смирившись, и ничего уже от жизни не требуя.

Бубенчиков склонился над чашкой и втянул носом горько-сладкий запах свежезаваренного чая.

- Вчера у Горемыковых две яблони «белого налива» обтрясли, - неожиданно сменив тему, пожаловалась ему Глафира. – Ночью прокрались и подчистую все яблоки пообрывали. И кто – ребятня. Теперь как бы к нам не наведались.

Глафира очень гордилась своими пятью яблонями, из урожая которых она варила каждую осень тягучее, как мёд, яблочное варенье.

- Не бурчи, буркота, - добродушно ответил ей доктор. – Сготовь лучше к обеду шарлотку.

Глафира, продолжая бормотать что-то неразборчивое, удалилась, а Сергей Петрович пересел к окну, взял в руки кружку, шумно из неё отхлебнул и стал ждать.

Он любил свою работу. Любил запах больничных лекарств и накрахмаленного халата. Любил беспрекословное подчинение пациентов и заискивающие взгляды их родственников. Но была у Бубенцова ещё одна страсть. Он с детства зачитывался детективами. Про сыщика Путилина, про неуловимого Арсена Люпена, про девушку-детектива Линду Байрон. Особенно его пленил дедуктивный метод Шерлока Холмса. С тех пор, когда у доктора выдавалось свободное время, он иногда воображал себя великим сыщиком, стараясь по внешнему виду незнакомого человека определить: кто он, откуда, и чем занимается?,

Вот и теперь он с нетерпением ждал, когда же, наконец, появятся приехавшие утренним поездом дачники.

Но первой со стороны станции показалась старушка с бидоном, который она несла за плечами, наподобие рюкзака, при помощи самодельных тряпичных лямок. Бубенчиков разочарованно вздохнул. Эту бабку он знал. Все звали её Тряпичкина. То ли за скупость, то ли и в самом деле у неё была такая фамилия.

Жила она в конце улицы в невысокой избёнке с внучкой – вёрткой девчушкой лет десяти по имени Нюрка. Недавно раздобыла где-то козу, у которой не было одного уха и тут же, выпросив на колхозной молочной ферме мятый бидон, приспособилась продавать козье молоко жителям посёлка, а то и пассажирам проходящих поездов.

Бубенчиков как-то приобрёл у неё кружку такого полезного по слухам напитка. Но после пробы от дальнейших покупок отказался. Молоко хоть и слегка, но неприятно пахло и горчило.

Доктор вздохнул. Ну что сказать про эту бабку?Разве что отметить, что сегодня с торговлей у неё явно задалось. Шла легко, пустой бидон слегка покачивался за узенькими плечами.

Он отпил ещё чая. Посмотрел на серое небо.

Неужели сегодня никто не приехал?

Но нет, вот из-за поворота показалось несколько человек. Девушка, миловидная, в белом платье и соломенной шляпке, брезгливо обходившая лужи и жидкие острова грязи. В одной руке она держала круглую коробку, в каких носят торты или наборы пирожных, в другой – букет. Дамская сумочка, сползла с плеча и болталась на локте. Рядом с домом доктора девушка поскользнулась, чуть не упала. Сквозь зубы выругалась. Судя по артикуляции – матерно.

Доктор довольно улыбнулся.

Значит так, - подвёл он итог наблюдениям: - Не замужем, живёт в коммунальной квартире. Приехала сюда на день рождения к родственникам.

Следующим шёл усатый мужик в картузе с козырьком и в грязных сапогах. Этот пёр напролом, не обращая внимания на то, что под ногами. В одной руке потёртый чемодан. В другой – спрятанная в кулак цигарка. Из кармана намокшего пиджака виднелся краешек кулька из провощенной обёрточной бумаги.

Бубенцов увлечённо потёр руки.

Этот явно ездил на заработки. Причём, судя по гордой походке – удачно. Женат, дети. Детей любит. Жену держит в кулаке. Возможно – и поколачивает.

Потом была пара немолодых уже мужа с женой. Дачники. Уезжали по делам в город. Имеют прислугу. Дети уже взрослые. Сын на руководящей работе.

Последними из-за поворота появилась странная парочка. Сперва лёгкой трусцой выбежал, разбрызгивая грязь босыми пятками, местный пацанёнок в тюбитейке. Закатанные почти до колен штаны были на пару размеров ему велики. Выцветшая майка зияла дырой на левом боку.

Доктор узнал мальчика. Видел его несколько раз на станции, куда ходил покупать в киоске газеты и папиросы. Звали его не то Генка, не то Петька…

За ним следом, оскальзываясь на грязи, появился человек в гимнастёрке, армейских галифе и заляпанных грязью сапогах. На голове человека была фуражка с красной звездой.

Бубенчиков снова оживился.
Для начала попробуем определить род войск…

Пехота? Артиллерия? Кавалерия?

Нет. Нет… Нет.

У любого военного походка характерная. А уж у кавалеристов вообще – ни с какой не спутаешь. А этот ссутулился. Рефлекторная отмашка руками – отсутствует.

Будто в первый раз надел форму!

Доктор аж вспотел от возбуждения.
Тем временем оказалось, что мальчик служил провожатым человеку в форме.

И в самом деле, Генка-Петька указал рукой на дом доктора и, вот чудеса, отдал своему спутнику крупную, похоже - рублёвую монету, которую военный небрежно сунул в карман.

Видимо, они на что-то поспорили, и мальчик спор проиграл, - решил Бубенчиков. Только почему у этого Петьки такой довольный вид?
Мальчик тем временем ускакал обратно в сторону станции. А военный решительным шагом пересёк улицу, и Бубенчиков услышал, как заскрипела, открываясь, калитка, ведущая во двор его дома.

Несколько секунд спустя раздался энергичный стук во входную дверь. Зашаркали шаги сестры.

- Кого там принесло в такую погоду? – бормотала она на ходу.

- Мне нужен доктор Бубенчиков, - услышал Сергей Петрович.

Однако прыткий молодой человек. А поздороваться?

- Серёженька, - громко позвала Глаша. – Это к тебе.

И уже пришедшему, строго:

- Ноги вытирайте. Чай по грязюке топтались.

Не успел Бубенчиков встать навстречу посетителю, как дверь в его комнату распахнулась, и на пороге появился человек, лет тридцати пяти, одетый в военную форму, которого Бубенчиков только что наблюдал в окно. Был он круглолицым, с трёхдневной щетиной и каким-то пронзительным взглядом. На щеке у военного, под самым виском, было пятно, будто от угольной пыли. Глаза краснели прожилками, как у человека, который несколько дней не досыпал. Форменную фуражку он снял и держал в руке.

Ещё одна деталь капнула в копилку подозрений Бубенчикова. Пришедший, похоже, не знал, что военным в помещении головной убор можно не снимать.

- Я к вам профессор, и вот по какому делу, - начал, было, непрошенный гость, осёкся, чему-то улыбнулся и продолжил:

- Я бы хотел приобрести у вас некоторые лекарства. Дело в том, что моя… сестра поранила случайно ногу. Мне нужны медикаменты для обработки раны, а так же бинт для повязки.

- Во-первых, кто вы такой? - спросил Бубенчиков.

- Прошу прощения. Старший лейтенант Владимир Ермошин, - беря руки по швам, представился вошедший. - Командир отдельной роты 35-го полка 22-й пехотной дивизии. В настоящее время нахожусь в отпуске.

- Документы! – потребовал доктор.

- Документы? – переспросил Ермошин, потянулся к нагрудному карману, в котором что-то лежало, но передумал.

- К сожалению, они не при мне, - сказал он.

- В таком случае…, - развёл руками Сергей Петрович. – Вы же читаете газеты? А вдруг вы вредитель? Или шпион! А я вам пособничать буду…

Говоря «шпион», он так и впился взглядом в лицо гостя, следя за его реакцией.

- Ну, профессор, - устало улыбнулся старший лейтенант. Ни один мускул на его лице не дрогнул. – Не превращайтесь в перестраховщика. Девушка нуждается в помощи. Вы же клятву Гиппократа давали.

Бубенчиков удивлённо поднял бровь. Он не был уверен, что нынешние выпускники медицинских училищ давали эту клятву. А даже если и так! Нужно быть довольно образованным человеком, чтобы знать про неё.

– Перестаньте называть меня профессором, - сказал он. – Я всего лишь заместитель заведующего Северогорской областной больницы.

Военный пожал плечами:

- Профессором мне вас представили местные ребятишки. Так что ещё раз прошу простить…

Володарский прижал руку к груди и продолжил:

- Я бы не стал вас беспокоить, но я не местный, не знаю, где здесь в посёлке аптека. В конце концов, мне всего-то и нужно…

Он стал загибать пальцы.

- …бинт, перекись водорода или йод, антисептики какие-нибудь. Стрептоцид, к примеру.

- Перекись чего? – поднял бровь доктор. – И как вы сказали? Стрептоцид? Никогда о таком не слышал.

Военный смутился, кашлянул, выдавая волнение, потом сказал:

- Ну, в общем, что-нибудь противовоспалительное, антибактериальное и бинт.

- И жаропонижающее, - добавил он после паузы.

Бубенчиков хлопнул рукой по своему колену.

- Вот что, молодой человек, - сказал он решительно. - Мне нужно самому осмотреть вашу сестру. Кстати, вы даже не сказали, что за рану она получила, и при каких обстоятельствах.

- Да какие там обстоятельства, - махнул рукой Ермошин. – Проволокой себе ногу распорола. Ещё и платье порвала.

- Как давно? – не отставал с расспросами врач.

- Вчера.

- Глубокая рана? Опухоль есть?

- Ну, по поводу простой царапины я бы не стал вас беспокоить. И – да, рана слегка опухла…

- Что значит – слегка? Посинение, уплотнение, гнойные выделения? Хотя за сутки до такого не дошло бы… Нет, определённо нужен осмотр. Кстати, почему ваша сестра не пришла с вами?

- Ей больно ходить, - ответил старший лейтенант. – Да и погода…

- Погода действительно – ужасная, - согласился Сергей Петрович и глянул в окно.

Дождь продолжал моросить.

- Вот и я говорю, - оживился Ермошин. – Зачем вам грязь месить? А повязку я и сам наложить смогу. Нас на курсах обучали.

- На курсах, - презрительно фыркнул врач.

- Хорошо, - наконец решил он. – Сегодня я вам так и быть – дам лекарства. Но завтра или на днях ждите меня в гости. Рану всё-таки необходимо осмотреть. Вы дачу в Грабунах снимаете? Потрудитесь оставить адрес.

Он поискал глазами, нашёл на письменном столе четвертушку бумаги, протянул его Володарскому. Снова поискал взглядом...

- Глаша, - позвал он. – Это ты мой карандаш взяла?

Он повернулся к военному.

- Подождите здесь. Я принесу лекарства. Заодно найду, чем писать…

Когда он вернулся, держа в одной руке флакончик с «зелёнкой», упаковку бинта, несколько порошков аспирина, в другой - смесь «антипусит» для примочек и огрызок карандаша, Володарский стоял у окна и смотрел на дождливую улицу. Вздрогнув, он обернулся, но, увидев доктора, расслабился.

А тот выложил лекарства на столик и развёл руками:

- Йода, к сожалению нет. Но бриллиантовый спиртовой раствор тоже подойдёт.

Затем Бубенчиков стал объяснять, поскольку порошков и в каком случае нужно принимать, как делать примочки и как после этого бинтовать рану. Старший лейтенант слушал его рассеяно, думая о чём-то своём.

На вопрос, всё ли он понял, Ермошин торопливо кивнул, сгрёб лекарства, рассовал по карманам и положил взамен купюру в десять рублей. При этом у него из кармана выпал сложенный клочок бумаги, который лейтенант не заметил.

- Хватит? – кивнул он на «десятку».

-Немедленно уберите! – возмутился доктор.

Володарский пожал плечами и забрал деньги.

- Адрес записали? – спросил Бубенчиков. – Я всё-таки намерен осмотреть вашу раненую.

При слове «раненую», старший лейтенант заметно вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

- Тут такое дело: мы только вчера сняли дачу – сказал он после небольшой паузы. - Местные ребята подсказали. И я, честно говоря, не запомнил ещё свой почтовый адрес. Предлагаю такой вариант: как только распогодится, я приведу к вам сестру. Если же она не сможет, зайду за вами и сам проведу вас к нашему дому.

«Не хочет давать свой адрес», - подумал доктор: «А наугад говорить боится. Не знает названий улиц».

Он немного растерялся, не зная, что теперь делать?

Милицию бы позвать, чтоб проверила, что это за военный за такой…

Только где ж её взять, милицию? Разве что на станцию бежать, да в город звонить. Станет меня этот старший лейтенант дожидаться…

Пока доктор вот так рассуждал, Ермошин, коротко попрощавшись, быстрым шагом покинул дом.

Глядя на закрывшуюся за посетителем дверь, Бубенцов глубоко выдохнул. Оно и к лучшему. А-то - в милицию звонить собрался! А вдруг это и в самом деле – командир Красной Армии? И его сестра действительно поранила ногу. А тут он со своими подозрениями.

Он посмотрел в окно на удалявшуюся фигуру в военной форме.

Нет, ну действительно – совершенно не уставная походка. Он бы ещё и руки в карманы засунул!
Доктор чертыхнулся и отвернулся от окна. Пора завязывать с этими играми в детектива. В конце-концов не его дело ловить всяких подозрительных военных. Он врач и у него есть свои заботы. К примеру, он давно хотел написать статью для «Физиологического журнала СССР». Накопилась любопытная статистика по гипертоническим заболеваниям.

«Вот этим сейчас и займусь!» - решил он, садясь за письменный стол.

Эпизод второй.

Доктор Бубенчиков.

Он проработал над статьёй до обеда.

К полудню распогодилось, дождь прекратился, да и ветер утих. На улице так одуряющее пахло цветами и спелой травой, что даже тянущаяся со станции вонь горелого угля и мазута не могла перебить эту симфонию запахов. А ещё было тепло и свежо.

Глафира накрыла брату и себе стол на веранде. На первое был красный борщ. Бубенчиков так им увлёкся, что не замечал нового визитёра, пока тот не постучался в застеклённые двери. Подслеповато прищурившись, доктор узнал своего давешнего знакомого – местного учителя по фамилии Торопов.

Открыв дверь, Бубенчиков отметил, что его гость как будто бы нездоров: бледен, в глазах лихорадочный блеск, да и передвигался он какой-то неуверенной походкой. Пригласив учителя к столу, доктор Бубенчиков, пока Глаша накрывала для гостя, поинтересовался его самочувствием. Тропов заверил, что всё в порядке, что это последствия его отравления угарным газом.

От обеда учитель отказался, согласившись выпить чая. И, пока Бубенчиков вносил самовар, а Глафира расставляла пузатые глиняные чашки, вазочку с пряниками и ещё одну – с варением, рассказал, что сам ничего не помнит. По словам врачей, он до того угорел, когда тушил дом в деревне Крюково, что пришлось несколько дней провести в больнице.

- Позвольте, - прервал его Бубенчиков. – Вы ничего не путаете? Угореть на открытом воздухе, конечно можно, но до потери сознания, тем более - памяти…

Он недоверчиво покачал головой.

В ответ Торопов развёл руками. Мол, за что купил…

Он налил себе чая, размешал сахар, вдохнул ароматный пар.

- Я ведь ничего не помню, - повторил он. – Как раз в связи с этим я к вам и зашёл. У вашей Глафиры, помнится, есть в посёлке родственник, который извозом занимается. Как бы мне с ним сговориться, чтобы до Крюкова этого, где на пожарище меня нашли, добраться.

- Зачем? - удивился Бубенчиков.

- Я ведь там не просто так оказался. Там списки учеников остались, еще кое-какие документы. А председатель – я спрашивал - с транспортом помочь не может. Страда - всё занято. Когда ещё туда попаду? До того все мои бумаги на растопку растащат. Там народ простой.

Торопов помялся, неуверенно пожал плечами и добавил:

- Заодно поброжу там вокруг сгоревшего дома, людей расспрошу – может, вспомню что-нибудь. А-то как-то не по себе.

Бубенчиков с сомнением пожевал губами, потом громко позвал:

- Глаша! Ты не знаешь, твой родственник, что извозом занимается, сейчас в деревне?

Глафира мыла на кухне посуду в большой деревянной лохани. Выглянув на голосбрата из дверного проёма, она ответила:

- А где ж ему быть? У него колесо в телеге треснуло, кузнец его чинит. А что?

- Да вот, Владимиру Степановичу нужно в Крюково съездить, - указал Бубенчиков на учителя.

- Так к Химаковым зайдите. Шестой дом от нас дальше по улице. У хозяина старший сын с Польской войны без руки пришёл. С тех пор кобылой и кормится. Человек солидный и тверёзый. У него и бричка имеется. Если на ней, туда и обратно за день обернётесь. И нежадный. Лишнего не спросит.

- Максим Химаков, у меня учится, - подал голос Торопов. – Не его ли родственник?

- Симка – то? А как же – племяш, - кивнула Глафира. – Младшего брата, Антипа, сын. Антип, как женился, дом у Совиных прудов купил, недалеко от лесопилки. А старший – Иван – так с родителями и живёт.

- Спасибо, - поблагодарил Торопов, и потянулся за пряником. Потом откинулся на спинку стула, как человек, решивший непростую проблему. Поморщившись, отпил из чашки горячего чая. Взгляд его бесцельно блуждал по комнате. Бубенчиков тоже отхлебнул горячую жидкость. В этот момент он увидел на полу рядом со своим стулом сложенный вдвое клочок бумаги. Доктор поднял бумажку, раскрыл и прочитал вслух:

- «Тургенева, 6».

Наморщил лоб, пытаясь понять, что это за адрес.

- Что? – рассеянно переспросил Торопов.

Внезапно лицо его исказилось. Учитель подскочил со стула, подхватил найденную бумажку, всмотрелся внимательнее.

- Кто? – задыхаясь, спросил он у Бубенцова. – Откуда?

Лицо его побледнело ещё сильнее.

- Что с вами?

- Откуда? – повторил учитель, указывая на записку.

- А, - хлопнул себя по лбу Бубенчиков. – Это, наверное, обронил тот лейтенант, что приходил утром.

Он потёр бумажку пальцем.

- Интересно, чем это написано? На карандаш не похоже…

- Что за лейтенант? – перебил его рассуждения Торопов.

- Прелюбопытнейшая личность, - оживился доктор. – Вот, послушайте…

И он стал рассказывать про странного утреннего посетителя.

Торопов слушал внимательно, но вот когда Бубенчиков стал делиться своими выводами по поводу странного военного, лицо учителя приобрело какое-то отрешённое состояние. Внезапно он снова вскочил, стал рвать верхние пуговицы рубахи и с присвистом дышать.

- Дышать, - просипел он и рухнул обратно на стул, закатывая глаза.

- Глаша! Холодной воды! – завопил испуганный доктор и бросился из комнаты.

Когда он вернулся с пузырьком нашатыря, Торопов уже пришёл в себя. Он вытирал лицо мокрым полотенцем, которое принесла Глафира, и часто дышал, как спортсмен, только что пробежавший стометровку.

Наскоро попрощавшись и поблагодарив за чай, учитель ушёл. Бубенчиков хотел, было, его проводить, но получил мягкий отказ. Жил учитель недалеко и, с его слов, ему уже было гораздо лучше.
И никто не обратил внимания, что клочок бумаги, так взволновавший Торопова, исчез.

Эпизод третий.

Володарский.

Четыре дня.

Сначала лесом, но это недолго – часа три. На рассвете, только-только развиднелось, Володарский и Тоня снова вышли к железной дороге. Так и не поняли, та же это была «ветка» или другая. Ночной переход вымотал их до предела.

И тут удача – товарняк, идущий в сторону, откуда они приехали.
Как они догнали последний вагон, как забросили чемоданы, как влезли сами, об этом впоследствии ни Владимир, ни Тоня не смогли бы рассказать. Это было почти за гранью возможностей. Не просто «через не могу», а на пороге потери сознания, когда от шума в висках глохнешь, а перед глазами бордовый туман и нестерпимо больно в груди.

Пришли в себя, осмотрелись: простая теплушка, застеленная драным куском брезента. Тоня, не смотря на боль в раненой ноге, тут же заснула. Володарский еле сдержался, чтоб тоже не прилечь на минуточку. Отходняк прямо с ног валил. Знал, сядет – вырубится. Бери их потом голыми руками. Вот почему он достал из чемодана одну из рубашек, порвал её на полосы и сменил повязку на бедре девушки. Так открыла, было, глаза и снова закрыла, тревожно вздрагивая во сне.

Выбрался наружу, осмотрелся. Справа и слева тянулся лес.

Володарский усмехнулся. Когда догоняли последний вагон, состав, казалось, мчался, как угорелый, а теперь посмотришь - еле тащится. Километров тридцать в час – не больше.

Следующим с конца поезда был открытый вагон. Владимир поднялся по короткой лесенке и увидел, что тот до половины загружен углём. Разбудил Тоню. Объяснил свою идею. Пока перебрались на уголь, пока выкопали в углу ямку, постелили брезент, уложили чемоданы, сами улеглись, укрылись свободным куском… Как не береглись, изгваздались оба, конечно, но не до жиру. Володарский, как мог, присыпал сверху их тайник углём, да и от тряски их тоже присыпало. Прижались друг к дружке и тут же заснули.

Спали долго.

Проснулись – стоят. А у вагона командир подчинённого распекает: почему, такой-сякой, ехал не в последнем вагоне, как положено по инструкции, а с машинистом чаи гонял? А теперь ещё и куришь на посту! В ответ часовой косноязычно оправдывался.

Как тут выберешься? Да и нужно ли? С каждым часом они всё больше отдалялись от места, где их наверняка уже искали.

Ладно, поехали дальше. Время шло. И наступил момент, когда пить стало охота – спасу нет. Да и поесть не мешало бы. На очередной остановке, когда паровоз отцепили и погнали куда-то, может – водой заправлять, Володарский и Тоня решили пора. С каждым новым часом росла и росла вероятность того, что вагон отцепят и поставят под разгрузку.

Утро было туманное, сырое. Часовой, зевая, бродил от конца состава к началу и обратно. Подловили момент, выбрались. Тоня, правда, от боли губу чуть ли не до крови закусила.

Поезд стоял где-то на запасных путях. Долго плутали среди пакгаузов, спотыкаясь на чёрной от креозота щебёнке. Наконец выбрались к каким-то кустам. Володарский усадил Тоню на чемоданы, а сам бросился в станционный буфет. Закрыто. Посмотрел на станционные часы – шесть утра.

Чёрт!

Повезло, что скоро должен был прибыть пассажирский поезд. Местные старушки с нехитрыми товарами потихоньку прибывали на перрон, выстраивались в редкую цепочку. У одной выторговал корзинку и в неё накупил всякого: вяленой рыбы, пирожков, творога и полный бидончик молока вместе с тарой. Старушки косились человека в мятой одежде покрытой черными угольными пятнами, но тот платил, не торгуясь, поэтому – помалкивали.

Закончив с покупками, Володарский помчался назад, с ужасом ожидая, что Тони не окажется на том месте, где он её оставил.
Но нет, девушка сидела, кивая носом. Увидела Владимира, улыбнулась. Позавтракали. Володарский сходил на разведку, аптеку не нашёл, зато наткнулся на колонку. Долго умывались, чистили одежду, пытаясь избавиться от угольной пыли. Какое там! Больше размазали, чем отмыли. Володарский сходил к станционной кассе, посмотрел расписание. Нужен был поезд, идущий в сторону Грабунов, желательно, как стемнеет, чтоб не светить особо своим угольным «загаром». Такой поезд, следовавший до Новосибирска, имелся. Прибывал на станцию в половину одиннадцатого вечера, стоянка две минуты. Отлично!

Чтобы не мозолить глаза, Володарский с Тоней нашли небольшую полянку в зарослях и, разложив на траве остатки того, что было утром куплено у старушек, устроили вынужденный пикник.

К полудню от жары перебрались в тень. Нога у девушки распухла ещё сильнее. Повязка пропиталась кровью. Пришлось её снова менять. Потом Тоня заснула, а Володарский от нечего делать посчитал деньги, которые были в обоих чемоданах. Получилось чуть больше трёх тысяч. Учитывая, что скупив у бабок почти весь товар, Владимир не потратил и полсотни – сумма получалась вполне внушительная. С одеждой тоже был порядок: как военной, так и гражданской в чемоданах было навалом. Подробно не стал рассматривать. Потом.

Вечером Тоня еле шла, почти повиснув на плече Володарского.

Владимир усадил её на лавочку, а сам, отстояв очередь, купил билеты, вызвав подозрительный взгляд у кассирши. Народ спрашивал в основном места в общем вагоне, реже – в плацкартном. А тут барин такой выискался. Купейный ему подавай!

Намучались, пока сели в поезд. Проводник, худощавый старик и очками на остром носу, подсветил себе лампой, рассматривая билет, мазнул по ним равнодушным взглядом и махнул рукой, мол заходите. Володарский подсадил тихо застонавшую от боли девушку, забрался в вагон сам.

Купе оказалось без попутчиков. Только расположились, поезд тронулся, набирая ход.

Володарский закрыл дверь на защёлку.

Тоня со стоном села на нижнюю полку, сняла повязку, стала рассматривать рану. Та вздулась и посинела.

- Потерпи, - попросил Владимир. – Доберёмся до Грабунов, снимем дачу, отлежишься, а я куплю в аптеке антибиотиков, через пару дней плясать будешь.

Грабуны были местом сбора. Об этом договорились ещё в сторожке лесника. Да и в поезде, когда они после пропажи Лёхи вышли в тамбур, чтобы держать совет, Кольцов несколько раз напомнил: если во время акции разделимся, встречаемся в Грабунах. Тот, кто прибудет первым, пусть снимет жильё и напишет возле станции на видном месте слово «Сникерс», и каждый день с девяти до десяти утра ждёт там остальных. Сколько ждёт? Ну не год, конечно. Договорились на две недели. Если за этот срок никто не объявится, значит, так тому и быть.

Володарский за время пути не раз задумывался: есть ли смысл? Шувалов убит. Кольцов тяжело ранен и вряд ли скоро сможет появиться в оговоренном месте. Если вообще – сможет. Оставался Лёха. Но тот пропал… И Володарский подозревал, что не спроста.

Ну и что, - решил он. – Надо же где-то отсидеться, перевести дух. Обдумать всё. И Грабуны ни чем не хуже любой другой станции.

Он достал из чемодана документы, стал рассматривать добычу.

Хорошо, что в эти времена ещё не додумались фотокарточки вклеивать!

Лучше всего ему подходило удостоверение, на имя лейтенанта Ермошина. И не только потому, что покойный лейтенант был тёзкой Володарского – его тоже звали Владимир. Он и по возрасту был на год лишь моложе. Остальные документы он спрятал пока в один из чемоданов.

Вышел в тамбур покурить и вдруг понял, что голоден. Нашёл проводника, спросил по вагон-ресторан. Оказалось – имеется. Сходил за деньгами и двинулся в указанном направлении. В плацкартных вагонах было накурено, стояла вонь от немытых тел. Кто-то громко храпел. Несмотря на поздний вечер, в некоторых отделениях ели, разложив на столе снедь в развёрнутых газетах. В одном бренчала гитара, и компания хором пела: «… Прощай любимый город...»

В вагоне-ресторане посетителей было мало. Официант в белом пиджачке смерил Володарского оценивающим взглядом. Поморщился слегка.

- Через полчаса закрываемся.

- Что у вас есть на вынос? – спросил Владимир.

Когда десять минут спустя он, с рассованными по карманам шоколадками, пачками вафель и печенья и тремя бутылками газировки, двинулся, было, в обратный путь, с другого конца в вагон-ресторан зашло несколько вооружённых человек. Впереди шёл невысокий мужчина в кожанке и фуражке. На поясе у него висела здоровенная кобура.

Видать под маузер, - подумал Володарский, выскальзывая в тамбур.

- Приготовить документы к проверке! – услышал он за спиной. Сердце бешено заколотилось в груди. Он, конечно, заучил свои новые данные, но сейчас, с перепугу, всё вылетело из головы. Между ними и купе с Тоней было три вагона. Владимир ускорился, ловко уклоняясь от торчавших в проходе ног. Ворвался в своё купе, затряс девушку за плечо.

- Тоня, вставай! Облава!

Девушка тут же подскочила, ойкнула от боли в раненой ноге.

- Где? – спросила она ровным голосом, будто и не спала ни секунды.

- Через три вагона от нашего. Проверяют документы.

- У всех или выборочно?

- Не знаю.

- Просто проверяют или кого-то конкретно ищут?

- Не знаю! – чуть ли не выкрикнул Владимир.

Он осмотрелся. Хорошо, что не успели ещё разложиться. Даже чемоданы лежат на верхней полке, а не в багажном отсеке над дверью.

Он метнулся к окну, открыл его. В купе ворвался свежий воздух, приправленный паровозным дымом.

- Опять? – простонала девушка.

- Потащимся в тамбур с чемоданами, проводник может засечь, - объяснил Владимир. – А нам ехать ещё часов пять. Пристанет, с чего это раньше выходим? Стуканёт…

Тоня выглянула в ночь за окном.

- Может, рискнём? - спросила она. – Может, обычная проверка? Помнишь, нам доктор рассказывал, он в кино видел?

- А если нет? – вопросом на вопрос ответил Володарский.

- И что – так и будем каждый раз из окон выпрыгивать?

– Ты свою фамилию хорошо запомнила? – спросил Владимир.

- Ну, эээ… Пешкова, - не сразу ответила Тоня. – Антонина Семё… Степановна.

- Засыпалась, - констатировал Володарский. – Нужно тренироваться, чтобы от зубов отскакивало.

Тоня снова посмотрела в окно.

- Может, дотянем до станции? – спросила она. – Когда там следующая?

- Через девятнадцать минут, - ответил Володарский, успевший по пути назад узнать который час и посмотреть листок с расписанием на двери купе проводника.

- Долго, - сказала Тоня.

- Тормозить станут раньше. Подождём, - сказал Владимир. – Наше купе не первое. Услышим голоса – спрыгнем.

Но голосов они так и не услышали. Проверяющие не добрались до их вагона, когда

замелькали станционные огни, и поезд здорово сбавил ход. Тоня, не смотря на ранение, приземлилась удачно. Даже на ногах устояла. А вот Владимир грохнулся на колени, да так больно, что искры из глаз. Хорошо, хоть штаны не порвал.

Подобрали сброшенные ранее чемоданы, в темноте двинулись поперёк бесконечных путей, через рельсы, по шпалам, по мелкой сыпучей щебёнке.

Снова забрели в какие-то кусты, присели, переводя дух.

- Эдак мы год до Грабунов добираться будем, - сказал Володарский невесело.

Сели на чемоданы. Владимир прислонился спиной к каком-то дереву. Тоня легла ему на колени. Так дремали до утра. А потом, будто их заперли в одном и том же дне – все сызнова. Аптеки нет. Колонка, умывание холодной водой, завтрак, правда, на этот раз, состоявший из печенья и вафель, запиваемых сладкой газировкой. А ближе к вечеру поход на станцию, и два червонца, протянутые в окошко кассы.

- Два билета в купейный вагон до Грабунов.

И тут, как гром среди ясного дня:

- Нету билетов! Ни в какой, ни в общий, ни в купейный.

И взгляд на этот раз не колючий, а какой-то злорадный.

Почёсывая затылок, Владимир вернулся к Тоне, сообщил новость.

- Как думаешь, тут есть что-нибудь вроде гостиницы? Или на постой к кому напросимся?– спросил он у девушки. - Не охота третью ночь по кустам ныкаться.

- Не спеши, - сказала та. – Может, ещё уедем.

- Глухой номер, - махнул Володарский в сторону кассы. – Там такая мегера сидит – не договоришься.

- Не спеши, - повторила девушка.

Смеркалось.

Прибытие поезда они встречали на перроне.

Из третьего вагона выбрался усатый проводник со свёрнутым флажком в одной руке, горящим фонарём – в другой, мазнул по ним взглядом и отвернулся.

- Постой тут, - сказала Тоня Владимиру. Подошла, прихрамывая, к проводнику и тихо заговорила.

Сначала, тот отвечал лениво, даже как-то презрительно. Потом в его глазах мелькнул огонек интереса. Он посмотрел на Тоню, смерил взглядом Володарского. Девушка обернулась, кивком подозвала. Владимир подхватил чемоданы и спешно приблизился.

- Половину сейчас, - потребовал усатый.

- Дай ему три червонца, - сказала Тоня.

Володарский протянул три десятки.

- Залезайте! Сейчас отправимся.

Он расположил их в своём служебном купе, сказал дружелюбно:

- Чуть погодя чаю сделаю.

Уже выходя, бросил:

- И не озоровать.

Тоня, откинулась назад, с облегчением выдохнула.

- Что ты ему сказала? – спросил Владимир.

- Потом, - махнула рукой девушка. – Главное едем.

Но и на этот раз доехать им было не суждено.

За две станции до Грабунов, пришёл проводник и сказал:

- Сейчас остановимся, и вы выходите.

На вопросительный взгляд Тони, пояснил:

- Начальнику поезда по телеграфу отбили: на следующей остановке к нам проверка подсядет. Пять человек. Ищут кого-то. Вроде, говорят, зэки из спецвагона сбежали. Народу порешили – уйма!

Говоря, проводник всё буравил их взглядом.

Тоня не стала отводить глаза.

- Присоветуете к кому обратиться на счёт транспорта? – спросила она, вставая.

- Откуда? – пожал проводник плечами. – Попробуй на станции поспрашивать. У кассирши. Среди них ушлые бабы попадаются.

Они прошли в тамбур и, как только поезд остановился, выбрались на перрон.

- Спасибо за приют, - слегка поклонилась девушка и протянула проводнику ещё три червонца.

Володарский по её примеру кивнул головой.

- Я уклад чту. Не довёз – значит и задатка хватит, - сказал проводник, отводя Тонину руку.

Махнул на прощанье и закрыл дверь вагона.

- Что за уклад? – спросил Володарский, - глядя, как исчезает вдали последний вагон.

- Мне дядька рассказывал, что испокон меж блатными и некоторыми проводниками был уклад о помощи друг дружке. И слову верному научил на всякий случай…

Кассирша и в самом деле им попалась толковая. Только по-деревенски не спешная. Лишь часам к одиннадцати она свела Тоню и Володарского с угрюмым бородатым мужиком по имени Трифон, который подрабатывал извозом. Тот подрядился отвезти их в Грабуны за «три рубли», но тоже не особо спешил. Так что тронулись они в путь на телеге, запряжённой унылой лошадкой, только после полудня, и прибыли на место назначения часам к девяти вечера. Мужик высадил своих пассажиров у станционного здания, получил оплату и, меланхолично кивнув, направил лошадку в сторону переулка, где по его рассказу у него жил кум.

Владимир поискал глазами, увидел около закрытой станции скамейку, усадил на неё девушку. Сел рядом, шумно выдохнул.

И что теперь? Похоже, их ждала ещё одна ночь на свежем воздухе.

Тоня, которую здорово растрясло дорогой, - сказала хриплым голосом:

- Я в прошлый раз здесь с местными ребятами познакомилась. У них что-то вроде штаба в развалинах старой церкви. Там.

Она махнула рукой в сторону, где в отдалении семафор буравил ночь красным глазом.

Тоня посмотрела на круглые станционные часы. Было без пятнадцати десять.

- Может, не разошлись ещё. Найди там такого худого в тюбетейке. Кличка Чира. Скажи Шкет привет передавал. Спросит: какой Шкет? Ответишь: Метр-в-Кепке. Скажешь ему, что, мол, нужна дача. Минимум на месяц. Желательно – без хозяев. Заплатим чистоганом.

Володарский посмотрел в указанную девушкой сторону.

- И это, - добавила она, морщась от боли. - Ты давай там – не тормози! Одна нога там, другая здесь!

И Володарский пошёл. Почти побежал. Метров через сто на фоне чернеющего неба, показался силуэт развалин. В одном из арочных проходов Владимир увидел мерцающий свет. Кто-то внутри стен без крыши развёл костёр. Он нашарил в кармане один из револьверов, который ему дал Кольцов и двинулся на огонёк.

Как не старался идти тихо, а нога поехала по битому кирпичу. Впереди, по ту сторону арочного прохода, раздался недолгий множественный шум, и всё стихло. Так что когда Володарский, пробрался под своды церковных руин, там было пусто. Лишь потрескивал небольшой костёр. У плоского кирпичного обломка валялись две мятые игральные карты. Не долетев до огня, дымился окурок папиросы.

- Мне нужен Чира, - громко сказал Володарский. Он был уверен, что за ним наблюдают из темноты.

После небольшой паузы звонкий голос из темноты спросил:

- А кто спрашивает?

- Я от Шкета, - сказал Владимир, присаживаясь на выступ. Тут же навалилась усталость.

- Какого такого Шкета? – спросил невидимый мальчик с большей уверенностью в голосе.

- Того, что метр с кепкой.

- А ты кто?

- Конь в пальто, - грубо ответил Володарский.

Секунда, две, и над развалинами зазвенел ребячий смех. Худой пацан, в рваной майке, безразмерных шараварах и тюбетейке на стриженной под ноль голове вынырнул из темноты.

Подошёл к костру.

- Зачем пришёл?

Спросил, напустив в голос взрослого баса. Вышло смешно. Ему на вид было от силы лет четырнадцать.

Следом за ним с разных сторон подтянулись ещё трое. Все – не старше очкарика. Готовые в любую секунду дать дёру.

- Дачу хочу снять. Чтоб без хозяев.

- Что платишь?

- Что просишь? – вопросом на вопрос ответил Володарский в тон мальчишке.

Тот почесал затылок.

- Пять рублей за сутки.

- Это что – берег Крыма? Что-то я не слышу шума моря, - сказал Владимир. – Трёшка. И то – я переплачиваю.

- Четыре с полтиной и чтоб не меньше месяца, - гнул свою линию Чира.

- Три с полтиной и чтоб соседи были тихие, - не сдавался Володарский.

Чира ещё раз почесал затылок. Потом протянул Владимиру правую ладонь:

- Сойдёмся на четырёх?

Володарскийпожал протянутую руку.

- Сойдёмся.

- Хозяйки дома нет. В город к сыну уехала. Так что задаток – мне, - сказал мальчик.

- Какой быстрый, - усмехнулся Владимир. – Сначала покажи товар.

- Пошли, - махнул рукой Чира.

- Только сперва захватим кое-кого на вокзале…

Они сходили к станционному домику, где сидела Тоня. Володарский помог ей встать, снова обхватил за талию.

- Веди, - скомандовал он Чире. – Только короткой дорогой. Нам нынче не до прогулок под луной.

Мальчик мазнул взглядом по девушке, которая еле стояла на ногах, по так до конца не отмытым, в пятнах угольной пыли, чемоданам, но ничего не сказал. Зашагал впереди, указывая дорогу. Шли недолго, но по каким-то закоулкам, по еле видным, заросшим высокими лопухами, тропинкам. Тоня часто спотыкалась и хромала всё сильнее. Наконец не выдержала, – спросила шёпотом:

- Далеко ещё?

Мальчик услышал.

- Через три дома – четвёртый.

- Так плохо? – спросил Володарский с тревогой.

- Дотерплю. Дай только минутку передохнуть.

- Если вам к доктору надо, - сказал Чира, глядя на еле стоявшую Тоню. – У нас тут есть один профессор. Живёт недалеко от станции. У сестры своей.

- Аптека у вас какая-нибудь имеется? – спросил Володарский.

- Пункт фельдшерский. Только не помню, когда он работал.

- А лечитесь вы как?

- Как придётся, – пожал плечами мальчик. – Раньше фельдшер был, дед старый. Только он в прошлом году помер. Нового пока не прислали.

- Понятно.
Дача оказалась небольшим домиком с треугольной крышей.

Чира пошарил над входной дверью, достал большой ключ, немного повозился, открывая навесной замок. Скрипнуло, лязгнуло, и мальчик распахнул перед «дачниками» дверь.

- Заходите.

Внутри оказалось целых три комнаты. Маленькая кухня, маленькая спальня с одной кроватью под окошком и большая гостиная. Чира пошарил по стене, щёлкнул переключателем. Вспыхнувшая лампочка ватт в сорок ослепила вошедших.

Моргая, Володарский подвёл Тоню к дивану, усадил её, обернулся к мальчику:

- Задаток, - потребовал тот. – Плата за три дня. Это выходит двенадцать рубчиков.

- Да ещё мне полтинник, - добавил он, глядя на то, как Володарский полез во внутренний карман за деньгами. – За труды.

- С двух рук поиметь решил? – усмехнулся Владимир. – Хозяйка, небойсь, тоже за жильцов отстегнёт. Кстати, где она?

Он с прищуром посмотрел на пацана.

- Я же сказал: к сыну в город поехала, - спокойно ответил тот. – Послезавтра обещала вернуться.

- И не боится она оставлять хозяйство на тебя? – Володарский повернулся к Чире спиной, доставая пачку мятых, перепачканных купюр.

- А чего ей меня опасаться? - сказал мальчик. – Чай, не в первый раз.

- Выходит: ты человек надёжный? - спросил Володарский, протягивая ему три мятые «пятёрки».

Чира не ответил, взял деньги, брезгливо осмотрел.

- Бери, бери, - усмехнулся Володарский. – Как сказал один умный дядька - деньги не пахнут.

- Я сдачу тогда завтра отдам, - сказал мальчик, засовывая купюры в карман.

- Магазин есть? – спросил Владимир.

- Сельпо. Только там почитай всё время закрыто. Разве что раза два в месяц приезжает из города передвижная лавка. А так, продукты можно на рынке покупать. Только дорого там всё.

- Ладно, - сказал Володарский. – Давай – топай. Мы с дороги. Устали. Опять же, помыться нужно.

Чира двинулся было к выходу, остановился, обернулся.

- У сарая лохань стоит. Можете в неё воды нагреть. Примус вона, - указал он пальцем. - Вода – в колодце во дворе. Ведра в сенях. Только не затягивайте. В одиннадцать свет отключают, а свечи Тамара Фёдоровна не разрешает. Пожара боится.

- Так нашу хозяйку Тамара Фёдоровна зовут?

- Ага. Верёвкина её фамилия.

- А тебя как величать? Чира?

- Можно и так.

- Вот что, Чира, - сказал Володарский. – Мы тут люди новые, ничего толком не знающие. Поможешь на первых порах в местной жизни разобраться?

- Это как? – насторожился его собеседник.

- К примеру, нужно мне завтра утром сходить к этому вашему медицинскому профессору. Проводишь?

Мальчик, молча, смотрел на него, переминаясь с пятки на пятку.

- Сдачи тогда только рубль вернёшь, - пообещал Володарский, понятливо усмехаясь.

Довольный Чира кивнул.

- Во сколько прийти? – спросил он.

- Подходи часам к восьми.

Мальчик ещё раз кивнул, продиктовал адрес этого дома, «Тургенева, 6», который Володарский на всякий случай записал на каком-то клочке бумаги, и, наконец, ушёл.

Владимир притащил с улицы лохань, наносил воды, часть нагрел в ведре до кипятка на примусе, порылся в одном из чемоданов, добыл из него кусок мыла в мыльнице. Разбудил заснувшую на диване Тоню.

- Не желает ли госпожа принять ванну?

Хотел было помочь девушке раздеться, но та решительно послала его на улицу курить. Когда он, где-то через полчаса, вернулся в дом, то нашел свою спутницу на кровати в спаленке. Грязное платье и нижнее бельё кучей тряпок валялись возле лохани. Тоня спала, постанывая во сне.

Пока менял воду, пока нагревал, отключили свет. Наскоро помылся в темноте и лёг спать на диване в гостиной.

Эпизод четвёртый.

Володарский.

Утром проснулся от стука в окно. Как был, в трусах выглянул. Пасмурно. Дождь. И никого. Хотел было вернуться досыпать, но тут раздался стук в дверь.

- Кто? – спросил настороженно. В ответ услышал мальчишеский голос. Чира!

- Погоди немного! Сейчас выйду.

Чтоб взбодриться, плеснул себе в лицо холодной водой. Заглянул в спаленку. Тоня спала, подложив руки лодочкой под щёку. Дотронулся до лба. Горячий. Приподнял одеяло, которым укрывалась девушка. Тоня спала голышом, но Володарскому было не до эротики. Рана на бедре, которую девушка перевязала вчера остатками рубашки, выглядела плохо. Кожа вокруг опухла, посинела, повязка пропиталась кровью и серо-жёлтым гноем.

Чёрт!

Володарский укрыл девушку и вернулся в гостиную. Обвёл помещение взглядом.

Бардак!

В центре лохань с грязной водой. Пустые ведра. Грязная одежда, как попало сваленная там и тут…

В дверь снова постучали.

- Да погоди ты!

Открыл чемодан с одеждой. Сплошные гимнастёрки и галифе. Быстро выбрал один комплект формы, оделся, путаясь в ремнях, натянул портупею. Фуражка, сапоги – всё вроде бы…

Он посмотрелся в небольшое прямоугольное зеркальце.

Да хрен его знает, как нынче вояки ходят. Надеюсь – сойдёт.

Достал один из пистолетов, тяжело вздохнул: вот как в нынешней ситуации было избавляться от оружия?

Утоплю в колодце, - пообещал он и сам же себе не поверил. – Вот разгребусь с делами и утоплю.

На газете, лежавшей на круглом столе в центре гостиной, Володарский написал ручкой:

« Тоня, я за лекарствами и продуктами. Буду часа через два». Увидел вчерашнюю бумажку с адресом, прихватил на всякий случай. Не приведи Господь в нынешней ситуации ещё и заблудиться…

Сунул пистолет в карман галифе, глубоко вздохнул, будто собираясь нырнуть, и вышел на крыльцо.

- Закрой рот, - сказал он Чире, застывшему при его появлении. – Ворону проглотишь!

На улице было тепло. А ещё - дождливо и ветрено. И очень грязно. Чира закатал шаровары выше колен и шлёпал себе, не выбирая дороги. А вот Володарскому в его армейском прикде статус не позволял сильно гваздаться в грязи. Приходилось обходить особо глубокие лужи, скользя по мокрой глине.

Пока шли, мальчик всё на него косился, так что Владимир не выдержал и сказал негромко:

- Вот что, пацан, ты на меня не зыркай. Я не шпион, и не бандит с большой дороги. Про секретных агентов слышал? Есть сведенья, что в вашем посёлке контра гнездо свила. Вот меня с ещё одной нашей сотрудницей и послали разобраться. По дороге мы в засаду попали. Мою напарницу ранили немного. Только это большой секрет, и про него никто не должен знать.

Чира несколько шагов молчал, потом спросил недоверчиво:

- А как же Шкет? Ты же мне привет от него передал!

«Фу ты чёрт!» - подумал Володарский, а вслух сказал:

- Шкет – брат девушки, с которой я сюда приехал. Он здесь в разведке был. Осматривался. От него-то мы и узнали, что измена здесь лютая. Да такая, что пока доверять никому нельзя. Так что ты про нас, Чира, молчи пока.

Мальчик неопределённо повёл плечом.

Какое-то время шли молча, потом он, будто решившись, сказал:

- У меня старший брат фартовый. Он в тюрьме сейчас, третий год отсиживает.

- Это ты к чему сейчас? – растерялся Володарский.

- А к тому, что ты такой же «краснопёрый», как я – маршал Будённый. «Краснопёрые», они до денег жадные, любят всё «за так» получать. Приехал тут один, вроде комиссарчика, Тимкой зовут. Сколотил отряд из таких же, как сам - идейных, и теперь всю местную пацанву под себя гнёт. Так вот он – краснее красного: как что ему надо, давай – бесплатно работай. Иначе – буржуй и нэпман. А как тебе от него понадобится, сразу некогда и у них другие задачи.

- А я, значит, не такой, - догадался Владимир.

- Ясное дело, - усмехнулся Чира.

«Беда», - подумал Володарский: «Простой мальчишка вмиг расколол! А встреть я взрослого… Нет, определённо нужно больше молчать, и рот открывать только в случае крайней необходимости». Вслух же, спросил:

- Ну и что ты про меня тогда надумал?

- Я со Шкетом обстоятельно поговорил. В жизни не поверю, что он из «лягавых», - сказал мальчик твёрдо. – Да и чемодан тогда у дамочки он потянул, больше некому. Так что не катит твоя сказочка, дядя. Ты или «фартовый» или беглый «политический». Только ты не боись, я тебя закладывать не побегу, нет у меня такой привычки. И денег за молчание с тебя тоже не стану брать. Живите себе, я вам помехой не буду. В понедельник приедет хозяйка, с ней про это и порешаете. Только учти, если какая помощь понадобится, ты обращайся. Знаешь ведь, где меня искать?

Володарский, молча, кивнул.

- Тогда вот она: профессорская дача, - сказал Чира, указывая на один из домов через дорогу.

- А вот рубль сдачи, - продолжил он, протянув Володарскому крупную монету.

После чего развернулся и поскакал через лужи в сторону вокзала.

Эпизод пятый.

Пётр Копейкин по кличке Чира.

Нельзя сказать, что именно Петька Копейкин первым придумал дежурить на вокзале. Но то, что он стоял у самых истоков этого доходного промысла – это точно. Пока были Грабуны обычным пристанционным посёлком, дачный сезон проходил здесь вяло. Так – наезжали родственники, привозили на лето детей. Ну и сами задерживались на недельку-другую подышать свежим воздухом, искупаться в речке со странным названием Илвань, да побродить по местным лесам.

Но вот как выделили на северной окраине посёлка место для застройки под дачи для отдыха всяких поэтов да художников, ситуация в корне переменилась. «Писательских» дач на всех, ясное дело, не хватало, а повращаться в среде местной интеллигенции желающих было – хоть отбавляй. Местные жители быстро смекнули, что лето можно провести и в пристройке или у детей в городе, сдавая дом богатым городским.

Сначала желающие подзаработать писали однотипные объявления: «Сдается дом на дачный сезон…» и расклеивали их на заборах и столбах возле станции. Однако ушлые мальчишки быстро додумались эти объявления обрывать. Взамен они предлагали свои услуги. Как тем, кто хотел сдать жильё, так и тем, кто хотел его снять. Особо упрямые или скупые хозяйки попытались, было, жаловаться участковому на молодёжь, но быстро сдались. Поди ж ты разбери, который из этих пострелят сорвал твоё объявление. Так и завертелось. Сначала местная пацанва из тех, кто побойче бросалась на приезжих скопом, толкаясь и перекрикивая друг друга. Но потом Чира и ещё несколько ребят постарше навели в этом деле порядок. Установили очередь и правила. Сначала их не особо соблюдали. Но после того, как Петька в одиночку отлупил здоровенного Митьку Жобойского по кличке Жаба, вздумавшего обложить мальчишек данью, авторитет Чиры взлетел на невиданную высоту. К нему шли, если возникала спорная ситуация, его именем пугали, если кто-то жульничал. Казалось бы, должен был Петька возгордиться и нос задрать. А он наоборот, будто кит на мелководье, всё старался нырнуть и затеряться в толпе мальчишек. В конце концов, номинальным лидером их ватаги стал Мишка Якушкин. Но и тот в особо запутанных случаях шёл к Чире за советом.

Сезон начинался в первых числах мая, а заканчивался, бывало, когда поля уже покрывал снег. Большинство ребят, ошивались у вокзала в начале и в конце каждого тёплого месяца, когда с поездов сходил основной поток дачников. Петька же бывал на вокзальном перроне чуть ли не каждый день. И часто не в пустую. Про его нюх на заработок ходили легенды.

Он быстро научился распознавать, который из приезжих задумал снять дачу, а который в гости или по делам. Заработать тут можно было по всякому: и с хозяйки дачи за клиента денежку поиметь, и с самого клиента. Если же улыбнётся удача, ещё и за помощь в переносе чемоданов или сумок могли подкинуть гривенник или два.

Вот и давеча вечером все уже разошлись по домам, и только Чира с тремя младшими продолжал и продолжал бесконечную серию в «дурака» на щелчки в развалинах старой крепости. И ведь дождался: заработал два рубля. Полтину он решил поделить между вчерашними «мальками». А-то прямо прозрачные от постоянного недоедания. Ещё полтину он собрался отдать своей тётке Екатерине, злющей и худой, с тонкими кривыми пальцами, что так и норовили вцепиться Петьке в ухо. Только деньги могли привести её в благостное расположение. Поэтому мальчик раз или два в неделю приносил ей «найденные» то двадцать, то пятьдесят копеек, после чего тётка несколько дней не трогала его многострадальные уши.

Остаток денег Чира заслуженно забрал себе. С начала нынешнего сезона он уже заработал восемнадцать рублей, что вместе с ранее накопленными составляло уже больше полусотни.

Одним летом ведь жизнь не ограничивается. В ноябре или декабре должна была освободиться вечно пахнущая прокисшим пивом мамаша. Она получила восемь месяцев тюрьмы за пьяную драку. Придётся возвращаться в покосившийся домишко на восточной окраине Грабунов и терпеть очередного мамашиного хахаля.

Петька не то планировал, не то просто – мечтал: накопить бы сто рублей и с этакими деньжищами навсегда уехать от такой жизни. Например, в Одессу. Брат, пока не получил в прошлом году три года за грабёж, рассказывал про этот город, щурясь, как кот на солнышке. С его слов выходило, что всё в Одессе не такое, как везде. Море тёплое, как парное молоко, вода солёная, поэтому на ней можно лежать, как на перине. Улицы, каждая, будто единственная, и по ней хочется идти и идти, аж за горизонт. Люди странные и весёлые. И говорят, вроде и по-нашему, а не всегда разберёшь, про что.

Вот и подумывал Петька сбежать в Одессу. Устроиться там юнгой на какой-нибудь корабль. Нет, морем он не бредил, хотя, конечно, хотелось бы посмотреть. Но вот на судне у него будет бесплатная кормёжка и жильё, за которое не надо платить. Плюс форма, плюс уважение: как-никак, не простая шпана – моряк идёт, брюки клёш!

Проводив к профессору странного военного, Чира решил не идти на станцию. По такой погоде вряд ли он мог там застать кого-нибудь из своей компании. Тем более, что утренний поезд уже прошёл. Если бы не плохая погода, он бы прошвырнулся по местной толкучке, сжимая в кармане честно заработанный рубль и представляя, сколько он может на него купить леденцов на палочке или пирожков с капустой.

Только вот дождь не прекращался, и на базаре, мальчик знал, не было нынче ни души. Работал разве что киоск для починки обуви, в котором сидел старый армянин дядя Рустам.

Петька шёл, весело шлёпая по лужам, и всё думал про своего последнего клиента. Странный дядечка. Может и вправду – секретный агент. Только какой-то дурной. Агенту незаметным нужно быть, а этот военную форму напялил, будто специально хотел к себе внимание привлечь. И сестра у него странная. Всё лицо отворачивала. А он её хорошо рассмотрел, когда свет в доме включил. Очень на брата похожа. А может… Петька так и стал посреди улицы, осенённый догадкой.

А может и не было никакого брата? Может это она и была тем самым Шкетом, только переодетая в пацана!

Ну и семейка! Ряженный на ряженном!

Чира остановился, осматриваясь. Пока он размышлял, ноги сами собой принесли его к станции. Он чертыхнулся. Как и ожидалось и на перроне, и вокруг здания вокзала не было ни души. Он хотел было уже повернуться и пошлёпать в сторону тёткиного дома, как из-за угла выскочил бритый наголо Алёшка Рыбников – один из вчерашних «мальков».

- О, Петька! – обрадовался Алёшка. – Где ты всё утро пропадал?

- Ты, Лёха, скорость сбрасывай на поворотах, - усмехнулся Чира. – А-то однажды не впишешься. Куда летишь? Где пожар?

«Малёк» как-то испытующе смерил его взглядом, потом сказал, понизив голос:

- Тут человек в беде…

По правилам, придуманным самим Чирой, услышав эти слова любой пацан, входивший в компанию «привокзальных», должен был бросить всё и поспешить к тому, кто нуждался в помощи. И ведь действовало. Кто с охотой, а кто с ленцой и не спеша, но шли же. Как в прошлом году, когда потерялась пятилетняя сестрёнка Саньки Треухова. Ведь все явились на призыв. И не только «привокзальные». Взрослые только раскачивались, а ребята уже прочесали местность частым гребнем и нашли-таки девочку в Петровской пуще. Та, наслушавшись сказок, пошла искать норку, где лисички живут…

Так что, услышав кодовую фразу от Алёшки, Петька Копейкин хоть и усмехнулся про себя снисходительно, но в ответ сказал коротко:

- Рассказывай.

Рыбников вместо ответа поманил его за собой.

Они прошли мимо складских помещений, перебрались через один забор, пролезли в дыру в другом… Наконец Алёшка завёл Чиру в полутёмный сарай, служивший некогда конюшней, а ныне пустовавший. В дальнем углу на ворохе прошлогоднего прелого сена сидел незнакомый «малёк» лет восьми или девяти в городской одежде: рубашка с «морским» воротником, шорты с двумя помочами, гольфики, сандалии. Правда, некогда белые гольфы мальчишки были неопределённого серого цвета, да и на мокрой от дождя рубашке чернели тёмные пятна. Сандалии, так и вовсе были заляпаны грязью.

Мальчик спал, прислонившись к стенке сарая спиной. Давно нестриженную голову в мокрой панаме он положил на обычный школьный ранец, который сжимал, поставив его себе на колени.

Заслышав шаги, незнакомый «малёк» встрепенулся, заморгал, щурясь на приближающихся ребят.

- Ну и что тут у нас за фигура нарисовалась? – спросил Петька. – Тебя как зовут, «малёк»?

Мальчик перевёл испуганный взгляд с него на Алёшку, и тот представил мальчика:

- Это Славка Суворов. Он из города.

Потом махнул городскому успокаивающе и сказал:

- Не бойся. Это Чира, наш атаман. Я тебе про него рассказал. Он поможет.

Петька недовольно поморщился на «атамана», потом присел на корточки перед «мальком» и предложил:

- Ну, Славка Суворов, рассказывай, что за беда у тебя приключилась?

Эпизод шестой.

История Славки Суворова.

Семь лет жил на белом свете Славка Суворов хорошо. У него были мама и папа, была отдельная квартира в трёхэтажном доме на Ипподромской улице, были друзья. Они жили в большом и шумном городе Новосибирске, отец был физиком, трудился в каком-то институте, мама работала в школе учительницей музыки. По выходным она водила Славку в кино или в зоопарк. Иногда к ним присоединялся вечно занятый отец.Жизнь была светла и беззаботна. И так длилось до его восьмого дня рождения. В этот майский день он прибежал из школы радостным. И не только потому, что знал: дома ждут его подарки и праздничный торт. Как раз в этот день его на собрании класса единогласно выбрали барабанщиком отряда октябрят. И теперь во время парада, или какого другого торжественного шествия, ему положено было идти впереди всех и барабанить, задавая шаг идущим следом товарищей.

Каково же было его удивление, когда обнаружил, что дома никого нет.

Мама? Папа?

Родители что – забыли про его день Рождения? Да нет! Вот заскрипела входная дверь, они помнят! Просто решили устроить ему сюрприз! Сейчас…

Но вместо родителей в квартиру вошла заплаканная домработница тётя Луша и принесла весть: мамы больше нет. Маму сбила машина, когда она переходила улицу. Насмерть.

Вот так начался для Славки его девятый год жизни. Казалось бы – куда горше. Но это было только начало.

Потому что к ним стал приходить Чёрный человек.

Первый раз он пришёл где-то через месяц после маминых похорон. В кожаной куртке, со страшным шрамом от виска до подбородка. Славка мало что понял из его разговора с отцом. Чёрный человек не просил - требовал, чтобы отец прекратил оббивать пороги и ворошить прошлое. В ответ отец начал кричать, что найдёт на него управу. И на него, и на его брата, что пьяным садится за руль. Что он сейчас позвонит начальству и расскажет, что про угрозы, которые поступают к нему – ведущему физику уранового проекта.

В ответ Чёрный человек оскалился, показывая кривые зубы, спросил:

- Да ты видно возомнил себя пупом земли? Думаешь, если гений, то неприкасаемый? Что тебе замены не найдётся? Подумай!

После его ухода отец долго курил на кухне, бормоча под нос:

- Замену найдёте? Ну, так ищите, скоты!

С этого дня, приходя домой, он стал подолгу засиживаться в кабинете. Беспрестанно курил и, то смеялся над чем-то, то грубо ругался. Со Славкой он разговаривал мало. А однажды огорошил мальчика вопросом, не хочет ли он временно переехать к дяде Вите в Северогорск и какое-то время пожить жить там? Мальчик изо всех сил отрицательно замотал головой. Отец улыбнулся, похлопал его по плечу и сказал:

- Ну-ну, не переживай так. Может ещё всё и обойдётся.

Второй раз Чёрный человек заявился дождливым августовским утром. Он грубо оттолкнул открывшего дверь Славку, по-хозяйски прошёл, оставляя следы грязных сапог, в гостиную, уселся на стул и бросил мокрую кожаную фуражку на стол.

Отец, молча, зашёл за ним в комнату, но не сел - стоял перед Чёрным человеком, будто это он пришёл в гости. А тот, не спеша закурил и сказал:

- У тебя ничего нет и быть не может твоего. Всё что ты придумал и ещё придумаешь – принадлежит партии. Ты сам - собственность партии. И если имеешь что-то против, то ты – враг. А с врагами у советской власти разговор короткий.

Человек выпустил в лицо отца струю дыма и продолжил:

- Я не ваши дурачки из лаборатории и не верю в то, что всё это время и они, и ты искренне заблуждались в вычислениях, и только нынче обнаружилась ошибка. Тем более, что Кавышинский утверждает, что никакой ошибки раньше не было.

- Кавышинский – бездарь и склочник, - устало сказал отец. – Он знает физику в пределах школьного учебника и не то, что ошибки находить, половину формул неправильно понимает. Он хочет оседлать лабораторию, а я ему в этом мешаю.

- Это не важно, - усмехнулся человек в кожанке. – А важно то, что если ошибка была, то ваша лаборатория больше года получала финансирование впустую. Государство кормило вас, жильём обеспечивало, нянчилось с вами, а вы все профукали. И кому-то придётся за это ответить. Если же ошибки нет, и ты подменил расчеты, чем намеренно завёл исследования в тупик, то это прямые саботаж и диверсия.

Отец молчал.

Чёрный человек поискал глазами пепельницу, потом бросил окурок на пол и растоптал его каблуком сапога:

- Ты, всё ещё думаешь, что мы не посмеем тебя тронуть? Думаешь, взял нас за горло, и что никто не сможет повторить твои расчеты?

Он фыркнул, повторил, передразнивая:

- Я – ведущий разработчик!

Наклонился к самому лицу Славкиного папы.

- Может и так. Только не жди, что партия перед тобой на колени встанет. Ты сам на карачках приползёшь и умолять будешь, чтоб тебе дали исправить то, что сейчас накуролесил. Сам! Не веришь? На былые заслуги надеешься?

Чёрный человек усмехнулся:

- Сколько я уже таких, как ты перевидал. С гонором, с задранным к небу носом. А вот как дашь такому гению кайло, а-то и пилу двуручную, да с годик подержишь в забое или на лесоповале, так он про свою незаменимость враз забывает. Письма пишет покаянные, работать обещает не за страх, а за совесть. А какие идеи обещает в жизнь воплотить…

Отец молчал, гордо подняв голову.

Гость встал со стула, вокруг которого с его кожанки накапало лужу дождевой воды, поправил ремень со звездой на бляхе, укоризненно покачал головой.

- Упёртый. Ну да ничего. По первости вы все упёртые.

Он увидел в углу комнаты Славку, сидевшего в закутке между книжным шкафом и кроватью. Про мальчика все забыли, и он слышал весь разговор.

- О себе не думаешь, подумай о своём пацане, - сказал Чёрный человек отцу. - Знаешь, каково в интернатах, где содержат детей врагов народа? Из него там быстро Леночку или Людочку сделают.

Отец бросился на него с кулаками, но был встречен коротким и страшным ударом в живот.

- Месяц тебе даю, - сказал Чёрный человек. – Если к двадцатому сентября прототип не будет готов, мы с тобой нянькаться перестанем.

И ушёл, хлопнув дверью. А отец долго ещё корчился в прихожей и стонал.

Примерно через неделю, в последних числах августа, отец собрал Славкины вещи в большой чемодан, школьные принадлежности засунул в ранец, и без долгих уговоров отвёз сына к своему брату – дяде Вите, который жил в частном доме на окраине Северогорска. Там он долго и путано объяснял, что у них на работе аврал, что он практически не бывает дома. А у мальчика учёба, да и присмотр за ним нужен, а он не может. При этом отец совал ошалевшему от напора брату пачку сторублёвок и уверял, что это всего лишь на месяц. Максимум – на два. А потом он уехал, оставив Славку один на один с незнакомыми ему людьми: злющей толстухой со сросшимися чёрными бровями тётей Тоней, тринадцатилетней двоюродной сестрой Катей и дядей Витей, которого он до этого видел всего раз, года три назад и практически не помнил.

С этого дня начались его мытарства в Северогорске.

Тётя Тоня могла устроить грандиозный скандал из-за сущего пустяка, к примеру – из-за вовремя невымытой тарелки или неправильно поставленной обуви в прихожей. На Славку, правда, она не кричала. Косилась злыми глазами ему во след, но сдерживалась. На деньги, что оставил отец мальчика, ей купили пальто с пушистым воротником, в котором она казалась ещё толще.

Зато остальным от неё доставалось ежедневно.

Двоюродная сестра Катька почему-то решила, что Славка обязательно должен в неё влюбиться. Вся в мать, с отвисшими щеками и вечно мокрыми губами, она томно дышала и закатывала глаза всякий раз, когда они оставались наедине.

Дядя Витя, как и его жена, тоже особо не цеплял мальчика и не мучил ежедневными придирками, какими он не раз доводил свою дочку до слёз. Зато почти каждый вечер, будто в шутку, доставал его вопросами, когда же отец его заберёт?

Будто бы Славка знал! Да он сам считал дни этих бесконечно долгих месяцев.

Отец приехал только под Новый год. Мальчик сперва даже не узнал его. Худой, с красными от недосыпа глазами, с недельной щетиной, он как-то нервно обнял сына, клюнул в щёку, стараясь не встречаться с ним взглядом. Возликовавший, было, Славка похолодел. Он понял: отец приехал не за ним. И точно подслушанный разговор на повышенных тонах ясно дал понять: мальчик остаётся в Северогорске, как минимум до лета. Значение выражения «как минимум» Славка знал, и оно ему совсем не понравилось. Не понравилось оно и дяде Коле. Тот начал требовать больше денег, жаловаться, что мальчик растёт, к весне нужно будет покупать ему новую одежду и обувь. А он не нэпман, ему свою семью кормить надо… Слово за слово, они поругались. Отец выгреб из карманов всё, что было, бросил на стол и ушёл. Даже не попрощавшись.

После этого как-то сразу оказалось, что Славка всем в этой семье должен и всем мешает. Тётя Тоня перестала соблюдать по отношению к нему нейтралитет, и теперь он получал от неё наравне со всеми. А-то и больше прочих.

Катька, наконец, поняла, что Славка и не думает заглядываться на её прелести, стала мстить. Сначала мелко и гадко. Но однажды она заявила, будто двоюродный брат подглядывал за ней, пока она переодевалась. После этого для Славки начался настоящий ад. За ним следили, его подозревали во всяких непотребствах, ему в лицо говорили всякие гадости. К тому же решив, что мальчик их объедает, тётка стала половинить ему порции. Голодный Славка шлялся по городу, подолгу стоял у булочных, вдыхая идущие оттуда запахи. Попытался воровать на базаре. Попался. Милиционер привёл его по адресу проживания, пригрозил, что ещё раз, и Славку поставят на учёт в милиции. В этот вечер дядя Витя в первый раз исхлестал его ремнём. Бил грамотно, стараясь не попасть по открытым частям тела. Досталось животу, спине и ниже. Да так, что мальчик долго не мог заснуть, ворочаясь.

Дальше, будто прорвало. Его лупили почти ежедневно, по поводу и без. Толстая Катька специально ябедничала на него, а потом довольно лыбилась во время очередной экзекуции. Она знала, пока бьют Славку, её не тронут.

Пришла весна, но с ней не пришла надежда. От отца не было никаких вестей. От нехватки питания Славка не сильно подрос и его одежда, с которой он прибыл в Северогорск, ему была ещё в пору. И хорошо, потому что никакой одежды, естественно, ему никто покупать не собирался. Наоборот, однажды исчезли его зимнее пальто и шапка. На вопрос, куда эти вещи делись, злая тётя Таня буркнула, что выкинула это рваньё на помойку. Это была неправда. Отец с раннего детства приучил мальчика к аккуратности. Так что и пальто, и шапка были во вполне приличном состоянии. Славка догадывался, что его одежду попросту продали на местной толкучке. Но что он мог поделать?

В конце концов, мальчик установил срок: первое июня. Если до этой даты отец за ним не приедет, он сам отправится домой. Как? Да хоть пешком!Уж лучше за пару недель прошагать каких-то двести километров, чем провести каникулы с этими сволочами.

Он, конечно же храбрился и вряд ли отважился бы на побег. Откладывал бы крайнюю дату на неделю за неделей, надеясь, что отец все же приедет за ним.

Всё решила соседская девчонка по имени Лиза. Худая, вся в веснушках, она училась в одном классе с Катькой, но, в отличие от двоюродной сестры, она Славку не доставала. Иногда ему даже казалось, что девочка его жалеет. Только как-то издалека. Тайком, чтобы Катька не заметила.

Однажды, в конце мая, уже вовсю грело солнце, Лиза подкараулила мальчика возле школы у сарая, где хранился спортивный инвентарь. Украдкой огляделась. Потом поманила к себе:

- Иди – чего скажу…

Славка настороженно подошёл.

- Тикай отсюдова, - шёпотом сказала Лиза.

Славка удивлённо поднял брови.

А девочка продолжила торопливым шёпотом.

- Ваша Катька с Первухиным спуталась. Знаешь такого?

Славка кивнул. Кто же в школе не знал этого тупого здоровенного детину, с бычьим взглядом исподлобья, второй год сидевшего в седьмом классе?

- И он её того…

Лиза покраснела, снова оглянулась. Славка потупился. Он знал, что означает это «того». Катька же и просветила. Когда ещё надеялась, что двоюродный братик влюбится в неё – в дуру толстую.

- Катька теперь боится, что мать узнает. Вот и придумала сказать, что это ты её – силой взял. Подловит, когда вы дома одни будете, и обстряпает всё: одежду на себе порвёт, трусы в кровь измажет.

Славка похолодел.

Всё! Это конец. За такое дядя Витя насмерть запорет.

Какое-то время он ещё сможет потрепыхаться, стараясь не оставаться с сестрой один на один, но рано или поздно ловушка захлопнется. Дядя Витя с женой нечасто, но ходили по выходным в гости к знакомым и родственникам, оставляя детей одних дома.

- Спасибо, - тихо сказал он Лизе.

- Что будешь делать? – спросила девочка.

- Не знаю, - пожал плечами мальчик. Его недавняя решимость пешком добраться до Новосибирска стала таять. Он вдруг осознал, что даже не знает в какую сторону идти.

- У меня двоюродный брат на Хабаровском скором проводником работает, - сообщила Лиза. – Он может договориться со знакомыми, чтобы тебя без вопросов до Новосибирска довезли. Только деньги нужны. Рублей десять, а лучше – пятнадцать.

Она смущённо потеребила короткий рукав платья.

Деньги, деньги… Славка мог достать такую сумму. Он однажды случайно подсмотрел, как дядя Витя доставал заначку из тома «Анны Карениной». Но взять оттуда деньги значило сжечь за собой все мосты. Готов ли Славка к этому? Мальчик изо всех сил зажмурился, потом открыл глаза и решительно сказал:

- Деньги будут.

На следующий день Лиза сводила мальчика к брату, и тот назначил дату: послезавтра в девять часов утра. Славке должно было прибыть на перрон вокзала с вещами и деньгами.

В последнюю перед побегом ночь, мальчик проснулся часа в два ночи. Он специально напился с вечера воды, чтоб встать по нужде. На улице шёл дождь. Капли громко стучали по жестяной крыше, и мальчику казалось в этом грохоте, будто он движется абсолютно бесшумно.

Оправившись в «срамное» ведро, стоявшее в сенях, он на цыпочках вернулся в дом, взял с полки толстую книжку и потряс её над застеленным какой-то дерюгой большим сундуком, на котором он спал. С тихим шелестом выпало несколько купюр. Славка спрятал их в карман школьных штанов, вернул книгу на место и лёг досыпать, дрожа от пережитого волнения.

Всё бесконечное утро его продолжало трясти. Он боялся, что дядя Витя сунется за своей заначкой и тогда – конец! Ему казалось, что все на него смотрят и подозревают. Никогда он так не стремился в школу, как сегодня.

Когда, наконец, пришло время, и Славка с портфелем в руках почти выбежал из дома, чтобы направиться в сторону школы, он на миг остановился, переводя дух.

Катька, что этим утром увязалась за ним, подозрительно на него посмотрела:

- Чего вздыхаешь?

- Ничего, - буркнул Славка, но сестра схватила его за «морской» воротник рубашки.

- А чего это среди ночи возле книжной полки лазил?

- Не твоё дело!

- А я вот батяне нажалуюсь!

- Плевать я хотел! – крикнул Славка вырываясь. – На тебя и на твоего батяню!

- Что?! – аж задохнулась от возмущения Катька. – Вот как ты заговорил? Мы его кормим, кров над головой дали, а он… Я вот перескажу твои слова, отец с тебя шкуру сдерёт!

Славка остановился, подтянул сползшую с плеча шлейку помочей, потом встретился взглядом с сестрой и тихо спросил:

- А что он с тебя сдерёт, когда узнает про тебя и Первухина?

Катька замерла на месте, как громом поражённая. Мальчик поправил на голове панаму и не стал дожидаться, когда же она придёт в себя. Пройдя школьный двор насквозь, он не стал заходить в школу. Через дыру в заборе выбрался на Шоссейную улицу, которая вела прямо к зданию вокзала. По пути мальчик достал из кармана украденные деньги. Три купюры. Двадцать пять, десять и пять рублей. Настоящее богатство!

Эпизод седьмой.

Рассказ Славки Суворова (окончание).

Несмотря на крайнее волнение, на предчувствие, что вот-вот всё сорвётся, побег прошёл на удивление гладко. Брат Лизы не обманул. Правда, когда он спросил, кивнув на ранец у мальчика за спиной:

- Это что – весь твой багаж? - Славка от волнения смог только кивнуть и протянуть оговоренные пятнадцать рублей.

Брат Лизы хмыкнул, испытующе на него посмотрел, но деньги взял. Пятёрку оставил себе, десятку сунул проводнице пассажирского поезда до Новосибирска и через шесть часов, Славка очутился в родном городе. Всю дорогу он проспал в купе проводницы, проснувшись лишь, когда сердобольная женщина угостила его чаем с сушками. Так что, когда Славка вышел на перрон, он вдруг подумал, что всё, происшедшее за последние полгода – просто кошмарный сон.

Всю дорогу до дома настроение мальчика поднималось всё выше и выше, он корил себя за то, что не сбежал раньше. Ведь как всё просто оказалось.

Вот и дверь родной квартиры.

Папка!

Но на звонок открыл незнакомый ему толстый лысеющий человек в майке и пижамных штанах.

- Тебе кого, мальчик?

Славка так растерялся, что только и смог из себя выдавить:

- А где папа?

На лице человека промелькнуло странное выражение. Он больно схватил мальчика за плечо, втащил в прихожую. Громко позвал:

- Ольга!

Из кухни вышла высокая женщина в халате с бигуди на голове.

- Это тот мальчик, про которого нам говорили.

Толстый человек склонился к лицу Славки и, выдыхая чесночный запах, спросил:

- Ты ведь Слава? Слава…

- Суворов, - подсказала женщина.

- Ты Слава Суворов?

Мальчик молчал, затравленно глядя на незнакомых ему людей. Откуда они взялись в его квартире? И где папа?

- Звони капитану, - не дождавшись ответа, скомандовал толстяк.

Женщина кивнула и, шаркая тапками, двинулась к висевшему на стене коридора телефону.

Вот тут мальчик испугался по-настоящему. Значит, дядя Витя не только обнаружил пропажу денег, он успел сообщить в милицию. И теперь Славку ищут, как вора, чтобы посадить в тюрьму! Он не стал рваться из цепкого захвата. Знал: силы слишком неравны. Вместо этого он со всей дури ударил носком ботинка по щиколотке державшего его человека. Толстяк взвыл, отпустил плечо, запрыгал на одной ноге. Заорал:

- Держи!

Поздно. Славка шмыгнул мимо незапертой двери, по лестнице на которой была знакома каждая ступенька. К выходу. К свободе.

А следом неслось:

- Держи-и-и!!!

Очнулся на пустыре, куда со всего района свозили разный хлам. Отдышался, присел на поваленное дерево. В голове полыхал, выжигая все остальные мысли, один единственный вопрос:

- Что дальше?

Славка долго смотрел в одну точку. Он ведь возвращался в Новосибирск, что бы вернуть всё, как прежде. И вот теперь понял бесповоротно: как прежде уже никогда не будет. Он не будет жить с отцом в их уютной квартире, не будет делать уроки за своим огромным письменным столом, не будет готовить ужин в ожидании отца с работы. Они не будут с ним дурачится или играть в рифмы…

Самое скверное было то, что он ничего не понимал. Почему в их квартире живут чужие люди? Где отец? Почему он так и не забрал Славку? Что вообще происходит? И как ему быть дальше?

Вопросы, вопросы, вопросы.

От них заболела, а потом и закружилась голова. Накатила тошнота. От пережитых волнений мальчик обмяк и упал на бок.

Он пришёл в себя, когда солнце клонилось к закату. От голода заурчало в желудке. Как-то отстранённо Славка вспомнил, что с утра ничего не ел, кроме сушек, которыми его угостили в поезде.

Он вытер лицо, стирая со щеки налипший песок. Нашарил в кармане оставшиеся деньги. Вид двадцатипятирублёвки подействовал успокоительно. Голодным он, по крайней мере, пока не будет. Только нужно поспешить, а-то булочная на проспекте закроется и придётся ждать до утра.

И тут Славка чуть не стукнул себя кулаком по лбу. Какой же он дурак! Домработница! Тётя Луша! Она должна знать ответы на все вопросы. Адрес, где она живёт, мальчик хорошо знал. Прошлой зимой, когда тётя Луша заболела он, то с матерью, то один, навещал её, приносил лекарства, бегал по её просьбе в магазин.

Чуть ли не бегом он бросился по знакомому адресу. Вот и та самая дверь коммунальной квартиры. Надпись под звонком: «Лукерья Одинцова – звонить три раза».

Один, два… Три!

Знакомые шаркающие шаги за дверью.

Кто там?

Не дожидаясь ответа, дверь со скрипом отворилась. Тётя Луша была всё та же: невысокая, сухенькая, в платке, завязанном на затылке, одетая в тёмную юбку и непонятного цвета блузку.

Завидев Славку, она подслеповато прищурилась, а потом так и ахнула, всплеснув руками с длинными пальцами. Оглянулась, потом поднесла палец к губам, молчи, мол, и громко сказала:

- Коленька, внучек! А я тебя сегодня и не ждала!

Она замолчала, раздумывая, после чего продолжила:

- Давай-ка мы с тобой в булочную сходим, пока не закрылась, бубликов купим, потом чаёвничать будем. Ты меня на улице подожди, я скоро.

После этих слов тётя Луша захлопнула дверь перед Славкиным носом, и, судя по звуку шагов, поспешила в свою комнату.

Мальчик вышел на улицу. Не такую встречу он ждал.

Вскоре появилась их бывшая домработница. На сгибе локтя она несла большую дамскую сумочку. Молча, она ухватила Славку за руку, потащила в сторону городского парка. Там усевшись на свободную лавочку, тётя Луша отдышалась, потом спросила:

- Ты как тут оказался? Отец говорил, что к родственникам тебя отправил, только не говорил, к которым. Это они тебя обратно привезли?

- Нет, - помотал головой мальчик. – Я сам.

- Сбежал? – ахнула тётя Луша.

Славка не ответил.

Женщина покачала головой, грустно сказала:

- Горе ты моё луковое.

Она часто так ему говорила. Особенно, после смерти матери. Слёзы сами покатились у Славки из глаз.

А тётя Луша продолжила говорить:

- Мне строго-настрого наказали сообщить, куда следует, если ты объявишься. Но я добро помню и тебя, Слава, не выдам. Однако ж и к себе я тебя пустить не могу. Потому как ты теперь член семьи врага народа.

Она выдержала паузу, вглядываясь в лицо мальчика: понял – нет?

Потом добавила:

- Арестовали твоего отца, Слава.

- Когда? – опешил тот.

- Да уж месяц, как.

- За что? – спросил мальчик. У него перехватило горло, и он почти прошептал свой вопрос. Но тётя Луша услышала.

- А кто ж его знает? – ответила она со вздохом. – Нагрянули среди ночи, всё в квартире перерыли, отца твоего увели. Следователь и ко мне домой приходил. Страшный такой, со шрамом на всю щёку. Правда – не обыскивал. Всё тобой интересовался.

Она снова замолчала. Мимо шли гуляющие парочки, где-то вдалеке бренчала гитара.

- Незадолго до ареста твой отец дал мне кое-что, - вдруг сказала она, открывая свою сумочку. – Сказал, Лукерья, если со мной что-то приключится, на тебя вся надежда. Передай сыну, когда он объявится. Знал, выходит, что ты приедешь.

Женщина протянула Славке свёрток из плотной обёрточной бумаги. Поколебалась, но продолжила:

- Ещё он тебе деньги оставил. Двести рублей.

Она засунула мальчику в карман две свёрнутые купюры.

- Одну бумажку спрячь на чёрный день. Другую разменяй и храни в разных местах.

- Куда же мне теперь, тётя Луша? – выдавил из себя мальчик.

- Не знаю, - покачала та головой. – Можешь пойти в милицию, сдаться. Так, мол, и так. Я сын врага народа. Определят тебя в спец-интернат. Ну и ничего – там тоже люди живут. Зато голодным не будешь. И крыша над головой. Можешь обратно – к родственникам, если примут. Деньги на проезд у тебя есть. Может, ещё чего надумаешь. Как ты решишь – мне знать без надобности. Про что не узнаю, про то и рассказать не смогу.

Женщина встала, потянулась, было, погладить Славку по голове, но одёрнула руку.

- Так что прощай, - сказала она. – Больше ко мне не приходи. Незачем. Да и соседи могут донести.

Тётя Луша повернулась к мальчику спиной, сгорбилась и заспешила от него прочь в сторону выхода из парка. Плечи её тряслись, будто от страха. А может, она беззвучно плакала…

- Ты в конце мая сбежал? – спросил Петька. Весь долгий рассказ Славки Суворова он сидел на приставной лестнице, ведущей на чердак, и с отсутствующим видом болтал одной ногой. Одно лишь выдавало, что рассказ не оставляет его равнодушным: третья выкуренная подряд папироса.

Мальчик кивнул.

- И где ж тебя всё это время носило? На дворе июль.

Славка потупился.

- Я не хочу об этом, - сказал он тихо.

Он не хотел рассказывать, про то, как ему отказывались – Где твои родители, мальчик? - продавать билеты, а когда он попросил помочь усатого мужика с котомкой за плечом, тот деньги взял и исчез. Как другой, с кривыми губами и щёточкой усов под носом, перепутал поезда, и Славка поехал совсем не в ту сторону. Как в Павлодаре попал в компанию малолетних попрошаек, которой командовал китаец дядя Ли. Хорошо хоть успел до этого сдать ранец в камеру хранения на вокзале. Как чудом сбежал, как потом добирался до Грабунов.

Ничего героического в его приключениях не было, не было даже интересного. Было долго и печально. А временами, так и вовсе – стыдно. Чего про такое рассказывать?..

Петька другими глазами посмотрел на мальчика. А малёк-то не так прост, как сперва показалось.

- У нас-то ты как оказался? – спросил Чира.

- В пакете было письмо от отца и записка его знакомому – академику Нистратову. Он жил здесь у вас.

- Это тот, что с четвёртого дома по улице Пушкина? – подал голос Алёшка Рыбников. – Так он помер две недели назад.

- Теперь и я знаю, что он помер, - грустно сказал мальчик. – В записке отец просил его обо мне позаботится. Теперь – всё.

И заплакал. Тихо и безнадёжно.

Чира вздохнул. Да уж - положеньице! Ни дома, ни семьи, ни родственников. Был бы человек, а-то «малёк», которому ни на работу не устроиться, ни угол где-нибудь снять.

- У тебя деньги хоть есть? – спросил он.

Про деньги, которые ему передала домработница, Славка в своём рассказе не упомянул. Как и про толстую тетрадь исписанную непонятными формулами, которую отец наказал передать академику.

Мальчик, всхлипывая, достал из кармана десять рублей.

- Негусто, - сказал Чира. Он почесал в затылке. Ситуация.

- Давай, его пока в твой сарай определим, - предложил Алёшка.

А и верно! Петька встрепенулся. На южной окраине Грабунов в самом конце улицы имени Луначарского, упиравшейся в опушку соснового леса, стоял старый сарай, который хоть и числился колхозным, но им давно никто не пользовался.

Лет пять назад пронеслась над Грабунами настоящая буря. Много бед натворила. В том числе и снесла у этого сарая пол-крыши. Чинить его почему-то не стали. Может, досок не было, может, по какой другой причине. С тех пор им никто не пользовался. Гнил себе потихоньку, давая пристанище диким голубям и ласточкам. Первый этаж стал складом всякого ненужного хлама. А на втором, в той части, где сохранилась крыша, Петька отгородил себе угол, обустроил и теперь часто проводил свободное время. Даже ночевал временами, когда тётка была не в духе.

Там и топчан небольшой имелся, накрытый тонким одеялом. Над ним на стене была приколота большая карта обеих полушарий Земли. А в центре на небольшой подставке находился сделанный из тележного колеса морской штурвал. Бывало, ухватится Петька за него, ветер в лицо из открытого нараспашку слухового окна, и то не деревья качаются, а сарай сам на волнах вздымается и опадает. Да и не сарай это уже, а парусник, что бежит по волнам в славный город Зурбаган.

Право руля!

Лево руля!

Так держать!

- Годная идея, - похвалил Чира Алёшку, и тот покраснел от удовольствия. Петька зря не похвалит.

- Значит, если не возражаешь, поживёшь пока у меня в сарае, - обратился Чира к Славке. - Спешить тебе некуда, лето длинное. Глядишь, чего и придумается. Одна проблема – жрать тебе что-то нужно будет…

Он выжидательно посмотрел на Славку. Поколебавшись, мальчик протянул ему «десятку».

- Последнее не забираем, - отрезал Петька Копейкин.

- У меня ещё есть, - смущённо сказал Славка и добавил. – Немного.

Чира хмыкнул, смерив непростого «малька» взглядом. Взял протянутые деньги.

- Ну, если ещё есть…

Он посмотрел на Алёшку.

- Кто ещё про него знает?

Тот пожал плечами:

- Мы с Гейкой Арбузяном на него утром наткнулись. Идёт под дождём, не прячась прямо по лужам, воды полные сандалии, и ревёт. Видим – ненашенский. Думали, из дачников кто заблудился. А оказалось… Сам слышал.

- С Гейкой я сам поговорю. А ты – помалкивай про это дело. Не ровен час не тому сболтнёшь, а он, может, в розыске.

Алёшка перекрестился в знак обета молчания.

- Могила! – пообещал он.

- -Смотри, - сказал ему Чира и погрозил кулаком.

- Тебя Славка зовут? – переключился он на новенького. Тот кивнул. – Ну, тогда пошли Славка, покажу твоё новое жильё.

Эпизод восьмой.

Володарский.

Вернувшись домой, Володарский тут же обработал рану Тони лекарствами, которые он получил у доктора Бубенчикова. Тоня постанывала и морщилась, но терпела. Старую повязку, пропитанную кровью и серым гноем, он выбросил в ведро. Сделал примочку, прижал лекарство ватой, сделал новую перевязку. Девушка вымученно улыбнулась и снова забылась сном. Владимир долго вглядывался в её лицо. Ему вдруг так захотелось ещё раз, как тогда, в поезде, её поцеловать.

Тяжело вздохнув, он вышел из спаленки, осмотрелся и решил навести в доме порядок. Стараясь не шуметь, убрал обратно к сараю бадью, послужившую им ванной, подмёл,вымыл полы. Потом достал из чемоданов и разложил на диване, служившем ему кроватью, добытую в поезде одежду.

Два пиджака, один подошёл, второй уж чересчур велик, оба серые старомодные. Брюк было трое. И с ними была та же история. Коричневые и серые были ещё ничего, а вот чёрные надо ушивать, уж больно велики. Пяток рубашек. Шесть пар «семейных» трусов, столько же маек. Отдельно, чтоб не вымазать остальную одежду, скрученные в узел гимнастёрка и галифе с пятнами крови.

И зачем это кто-то сунул в чемодан? Это же такая улика! Вот что теперь с этим всем делать? В печи сжечь? Закопать? Или отстираются? Ладно, стемнеет – решим.

Володарский отложил испачканную форму в сторону.

А это ещё что? Из-под вороха одежды выглянул чёрный краешек сотового телефона. Тонька что ли засунула? Когда только успела? И зачем? Без зарядного устройства он бесполезен. Или тут ещё и «зарядка» завалялась? Никаких проводов не было видно. Неужели рассчитывает, что Володарский из местных деталей запросто соорудит ей устройство для зарядки?

Владимир усмехнулся и решил, что как только Тоня проснётся, разочарует её по этому поводу.

Что там ещё осталось? Две пары белых летних туфель, похожих на полукеды. «Мыльно-рыльный» набор в кожаном чехле. Кстати, это может стать большой проблемой. Он понятия не имел, как бриться опасной бритвой.
Он окинул взглядом разложенное «богатство». Без глажки нечего было и думать о гражданской верхней одежде.

Ничего не поделаешь, Володарский надел военную форму, в которой он ходил утром за лекарствами. После чего побывал на рынке, где накупил разной снеди. На обратном пути он познакомился с хозяйкой соседнего участка, и та за восемь рублей взялась выстирать и выгладить их изгвазданную углём одежду.

Ближе к обеду сварил из купленной на базаре курицы вкусный и сытный бульон. Разбудил и накормил Тоню. Когда девушка снова уснула, пообедал сам. Потом Володарский, как был, босиком, в расстёгнутой гимнастёрке без ремня, с закатанными рукавами вышел на крыльцо дома, присел на ступеньки в тени от козырька веранды.

Было жарко. Остатки утреннего дождя исчезали прямо на глазах.

Он закурил одну из последних сигарет, пряча её в кулаке. Нужно было переходить на местное курево, но в папиросах «Дукат», купленных на рынке, был такой дерьмовый табак, что Владимир решил вообще бросать курить.

Вот докурит сигареты, сколько там их осталось в пачке, и бросит.

Он выдохнул облако ароматного дыма, с тихим стоном потянулся до хруста в спине.

Все дела переделаны и теперь, как не хотелось, но пора было подумать об их с Тоней перспективах. А они, пока, увы – не вызывали оптимизма.

Казалось бы, добились, чего желали. Деньги есть. Кое-какие документы – тоже. И что? Можно передвигаться по улицам, не боясь проверки. Можно купить еды, снять временное жильё…

Именно, что временное. Сколько они смогут прожить на этой даче? Ну, пускай до сентября – октября. Дальше начнутся холода, дачники разъедутся, и оставаться здесь, это плодить ненужные вопросы. Да и денег не так уж и много. Скоро понадобится ещё.

Нужна была легальность. Нужно было постоянное жильё с пропиской и прочими документами. Нужна была работа.

Следовательно, нужно ехать в город, наводить справки. У них трудовые книжки уже ввели? Диплом при устройстве на работу требуют? А военный билет? И как обо всём этом узнать, что бы не возбудить подозрений?

Володарский невесело усмехнулся.

А может роман какой-нибудь написать. К примеру, «Место встречи изменить нельзя»! Фильм он помнил, чуть ли не наизусть. Так что раз плюнуть: заменить Великую отечественную на Гражданскую, слегка подкорректировать судьбу Левченко, добавить немного авторского текста – и готово! Правда, написать – это полбеды. Написанное нужно издать. А он в этом ничегошеньки не понимает. И спросить не у кого…

И тут его осенило!

Стоп!

Как это не у кого?! Сюда же съезжается вся областная интеллигенция!

От возбуждения Володарский встал на ноги, закурил по новой и стал расшагивать по участку возле дома.

Так, - лихорадочно думал Владимир. - Для начала нужно бы узнать, кто и где проживает. И тут пригодится давешний пацан по кличке Чира. Помнится, он и сам предлагал свои услуги.

Володарский по давней привычке похлопал по карманам: куда там он положил «мобилу»? Чертыхнулся, посмотрел на правое запястье. «Командирские» часы, стрелки и цифры светятся в темноте – ещё один трофей, добытый в поезде. И ещё одна улика. Нужно бы и от них избавиться, но как потом время определять? Неужто по солнцу?

Так, - уже половина третьего. Пойти поискать Чиру?

Как же не хотелось, снова в военной форме светиться. Владимир, конечно, служил в армии. Но это было давно, и он порядком забыл, как её носить. Тем более - офицерскую.

А не дай Бог зайдёт кто, увидит раненую Тоню? – придумал он новый аргумент.

Ничего, - сам себе мысленно возразил Володарский. – Запру её на замок, а окна занавесками прикрою.

Он решительно вернулся в дом, надел портупею, застегнул ремень, оправил гимнастёрку, надел фуражку, обул вымытые от грязи сапоги. Посмотрелся в зеркало.

Сойдёт.

Нащупал в кармашке книжицу документа. «Удостоверение личности начальствующего состава РККА» - язык сломаешь, пока выговоришь!

- Отставить город! Даёшь местный бомонд, старший лейтенант Ермошин! - скомандовал Володарский своему отражению, скорчил рожу и вышел из дома, закрыв дверь на навесной замок.

Оказавшись на улице, огляделся. Никого. Двинулся в сторону станции.

Жара усилилась. Через десяток минут он вспотел, а ноги в сапогах, казалось, если снять – задымятся.

Как назло, ни на перроне, ни в его окрестностях никого из мальчишек не было. Зато Владимир заприметил место, где можно было написать условный знак. По ту сторону путей напротив вокзального домика высилась груда ящиков тёмно-зелёного цвета. Все борта их были исписаны чёрными цифрами и прочими «NETTO» с «BRUTTO». Так что, если добавить туда и «snickers», для несведущего человека ничего особо не изменится. Найти бы только белой краски да кисточку.

Вот ещё один повод разыскать Чиру.

Однако и на развалинах церкви он тоже не нашёл своего утреннего проводника. Встреченные им пара пацанов лет десяти, на его вопросы только пожали плечами. Володарский даже не понял, знали они Чиру или никогда про него не слышали.

В такое пекло самое место для отдыхающих это река, - решил Владимир и, разузнав дорогу к местному пляжу, двинулся, было, туда. Но уже на подходе передумал. Народу у реки было много. Ходить в толпе, где все полуодетые, в военной форме – привлекать к себе ненужное внимание. А раздеваться – это светить трусами, которые будут изготовлены через сто с гаком лет.

Чёрт с ним! - решил Володарский. - Найду пацана вечером у церкви или завтра утром, на станции. А пока, пойду, сварганю ужин какой-нибудь. Тоня, наверное, уже проснулась.

Владимир шёл и думал, что хорошо, что он не один. Не будь Тони, он бы уже давно двинулся крышей. Уж больно здесь всё…, нет – не чужое. Но другое какое-то.

И тоска.

Особенно по вечерам. Мозг привык безудержному потоку информации. Любой, только кликни на ссылку. И вот теперь, когда из культуры доступным было только радио из репродуктора на площади перед сельсоветом, страдал неимоверно…

Володарский издалека увидел, что калитка во двор дома, который они сняли, открыта. А он точно помнил, что закрывал её, уходя. Гости? Кого ещё принесло? Может, хозяйка приехала раньше времени? Осторожно, чтоб не скрипнула, Владимир прикрыл деревянную дверцу за собой, двинулся в обход дома, чертыхаясь, что не взял с собой оружие.

Завернув за угол, облегчённо выдохнул.

В тени навеса у закрытой входной двери сидел, тот, кого он разыскивал. Да не один, а с каким-то совсем мелким пацанёнком в матросском костюмчике и школьным ранцем на ободранных коленках. У самого Чиры под левым глазом наливался крупный бланш, он то и дело сплёвывал кровь, которая сочилась из разбитой губы.

- Вы, когда входите, калитку за собой прикрывайте, - сказал Володарский, появляясь из-за угла.

Чира вздрогнул, вскочил на ноги. Малыш наоборот, сперва сжался весь, пряча голову за ранец, потом осторожно выглянул, разглядывая Владимира.

- Каким ветром тебя сюда занесло? – спросил Володарский. Он решил пока говорить, что сам «с собаками» искал мальчика по всему посёлку.

Чира глянул на него исподлобья, помялся, не зная, куда деть руки. Наконец засунул их в карманы и хрипло сказал:
- Поговорить бы.

- Поговорить? – переспросил Володарский, усмехнулся и кивнул. – Можно и поговорить.

А сам с тревогой подумал: «Неужели этот малец всё-таки вздумал меня шантажировать?»

Чёрт! И ведь придётся платить. Не убивать же!

Он снял навесной замок с двери, сказал:

- Тут, пока, подождите, - и зашёл в дом.

- Тоня! – позвал он девушку, входя в гостиную.

- Я здесь, - откликнулась та. Она сидела у стола, одетая в мятую гимнастёрку без ремня и в галифе, которые ей были размера на четыре больше. Перед ней лежала раскрытой какая-то книжка.

- Давно проснулась?

- Пол-часа где-то. А тебя нет.

Володарский подошёл, потрогал её лоб. Горячий.

- Нога болит?

- Болит, - подтвердила Тоня. – Но уже лучше. Не дёргает, как раньше было.

- Температура ещё есть, - сообщил Владимир. – Давай я тебя на кровать перенесу, а потом ещё бульончика налью?

- Можно я ещё немного посижу? А-то от лежания бока уже болят.

- Можно, но потом, - пообещал Володарский. – Сейчас у нас гости.

Он подошёл, аккуратно поднял девушку на руки, понёс в спальню. Тоня успела одной рукой взять книжку, другой обхватила его за шею. Спросила, обдавая жаром в ухо:

- Какие ещё гости?

- Дружок твой – Чира. С каким-то малолеткой, - ответил Володарский в полголоса. – Он, по ходу, нас за блатных принял.

- И чего он хочет?

- Может – денег с нас поиметь. А может – ещё чего. Сейчас буду выяснять.

- Ты с ним пожёстче, - посоветовала Тоня. – А-то, если почувствует слабину, прилипнет, как пиявка…

Володарский кивнул, уложил девушку в кровать. Та сразу же повернулась на бок и закрыла глаза.

- Подожди, - сказал Владимир. Он дал ей два порошка из выданных доктором, протянул кружку с бульоном – запить. Потом погладил по плечу и вышел в гостиную.

Подумал, вышел на крыльцо и позвал:

- Ну, заходите в дом.

Чира придержал младшего мальчика за плечи:

- Ты тут пока побудь.

А сам зашёл и закрыл за собой дверь.

Эпизод девятый.

Петька Копейкин по кличке Чира.

Разговор, который состоялся часом раньше.

- … А он мне говорит, что ихняя команда «реквизирует» сарай. Я спрашиваю: с какой такой погоды? А Тоха, в ответ, мол, теперь в этом сарае они свой штаб располагают. А всякие нэпманы, вроде меня, могут катиться отсюда колбаской.

- Сколько их было?

- Пятеро. Тоха Химаков, Петька Ладыгин да ещё трое с Хутора. Все с галстуками на шее, типа идейные.

Рассказывавший это Петька Копейкин по кличке Чира сплюнул кровавой слюной на землю. Потрогал назревающий синяк. Вытер под носом, проверил, не идёт ли кровь?

- Ну а ты чего?

- Чего – чего? Врезал Тохе по зубам, чтоб не лыбился, одному с хутора нос разбил. Ну и они тоже мне наваляли. Если б не убёг, знатно бы отгрёб.

Не смотря на рассказ о бегстве, на него смотрели с уважением.

- Пятеро на одного! – сказал Мишка Якушкин, одетый в тельняшку не по росту, и ударил кулаком по ладони. – Ну и гады! Это всё Тимка воду мутит. Ещё с прошлого лета, как приехал, начал организовывать пионерский отряд. А ныне у него под началом уже человек тридцать. Вот он силу и почуял.

Разговор шёл на развалинах церкви. Четверо мальчишек расположились вокруг тлеющего кострища. Якушкин и Чира курили, остальные просто сидели, дожидаясь, когда спечётся картошка, закопанная в горячую золу.

- Нет такой правды - чужое отбирать, – угрюмо сказал плечистый Севка Воронов и поправил на голове кепку с ломанным козырьком. С тех пор, как три месяца назад умерла от простуды его младшая сестрёнка, никто не видел, чтобы он улыбался.

- Отвечать будем? – спросил Якушкин. - Промолчим – вообще на голову сядут.

- Как? - усмехнулся Чира. – Тимка, небойсь уже тот сарай в какой-нибудь «пионерский штаб» переименовал. Попробуй теперь – отними. Враз нажалуется, что нэпманы пионерию щемят. А-то и кулаками объявит.

- Сжечь – и вся недолга, - предложил решительный Сергей Вареников, бритый налысо парнишка, у которого не хватало мизинца на левой руке.

Все, включая Якушкина, посмотрели на Чиру.

Петька, не спеша, подошёл к Варенику и отвесил тому подзатыльник. Не смотря, на то, что Серёга был выше и шире бившего в плечах, он вжал голову в плечи и зажмурился.

- Я тебе, подожгу! Так подожгу! Не дай Бог огонь на хаты переметнётся? А даже если и нет. Сарай, хоть никому и не нужен, а колхозный. Поджог на диверсию потянет. За меньшее страдали. Мишка с Гришкой всего-то штаны у двух лягашей попёрли. Забыл, как потом повернулось?

Со штанами дело было так: как-то в начале прошлого лета Мишка Жабриков и Гришка Серко сидели на вечерней зорьке на берегу речки, удили рыбу. Тут припёрлась пара мужиков в военной форме. Оба пьяные в лепёху. День рождения что ли у кого-то из дачников был или ещё что-то… Рыбу, спрашивают, ловите? Ну, так нате вам лещей! Надавали подзатыльников, да ещё и гогочут, как психические. Ну, Мишка и предложил отомстить, пока они в воде бултыхаться будут.

Взяли с Гришкой их штаны да в крапиву закинули. И, нет бы сбежать, остались посмотреть, как обидчики будут с голой задницей по крапиве лазить. Ну и попались, когда смеяться начали…

Дальше было не смешно. Мальчишек поймали, отлупили обоих уже по-настоящему, потащили к родителям. Гришкин батя, как увидел избитого сына, так за оглоблю и схватился. Поубивал бы обоих, кабы не сбежали. Только недолго он праздновал победу. Через три дня приехали уже другие милиционеры и забрали его. Мишкиного отца тоже арестовали. Донёс кто-то, что тот громко костерил матюками лягавых и советскую власть в придачу, что позволяет с детьми такое вытворять. Оба отца получили по десять лет: один за нападение на сотрудников НКВД, другой за антисоветскую агитацию. В районной газете появилась статья про кулацкую вылазку. Семьи с детьми выселили куда-то в Сибирь.

- Короче – так! – сказал Петька Крюков по прозвищу Чира. – Ничего мы поджигать не будем. Дадим Тимке с его командой думать, что их победа.

- Так ведь их победа и есть, - буркнул Серёга Вареников.

- Посмотрим, - сказал Петька.

Он не сильно переживал из-за драки. Да и сарай, хоть было его жалко - не велика потеря. Проблема была в мальчишке по имени Славка Суворов, которому он пообещал кров и защиту, а теперь выходило, что зря.

Выходило, что пустобрёхом оказался Петька Копейкин. И что ему, в его тринадцать лет, далеко до этого девятилетнего пацана.

Он вспомнил расширенные от ужаса глаза Славки, как он крикнул этому «мальку» «Беги!», а тот вместо этого бросился наперерез, Ладыгину, заходившему на Чиру сбоку:

- Постой гад, тут ещё я стою!

Ладыгин хотел, было, смахнуть его с пути, как травинку, но получил носком ботинка по голени и запрыгал на одной ноге, шипя от боли какие-то ругательства…

Даже когда Петька, пользуясь секундной передышкой, снова крикнул Славке «Беги!» и подтолкнул в спину, мальчик не убежал далеко. Стоял, смотрел, сжимая маленькие кулачки.

А когда бой закончился, и Петька, спасаясь бегством, отбежал от сарая метров на сорок, стоял, тяжело дышал и вытирал кровь, бегущую из носа, Славка подошёл к нему, взял за руку и сказал:

- Ты такой храбрый.

Подумал и добавил:

- А они – фашисты.

- Почему фашисты? – удивился Петька.

- Потому что пятеро на одного.

- Почему на одного? На двоих, - поправил его Чира и почувствовал, как «малёк» ещё крепче сжал его ладонь…

Весь Петькин рассказ о бедах Славика Суворова, Володарский выслушал молча. Пацан, видя такую реакцию, скомкал конец истории и умолк, глядя невидящим взором куда-то в сторону.

- Ну, а от меня ты что хочешь? – спросил Владимир, нарушая тишину.

- Пустите пацана к себе пожить, - хрипло попросил Петька. – Хотя бы пару недель. А там я что-нибудь придумаю.

И, видя, что Володарский не торопится отвечать, почти выкрикнул:

- Ну не объест же вас этот «малёк»! Денег жалеете? Вот!

И протянул Володарскому десятку.

Владимир оставил и жест, и вопль без внимания. Он задумчиво посмотрел на входную дверь, по ту сторону которой ждал решения своей участи девятилетний мальчик, потом повторил слова Петьки:

- «Я что-нибудь придумаю»… А если не придумаешь?

Чира не нашёл, что ответить.

- Понятно, – сказал Володарский, и добавил непонятное. – Авось, небось и надысь – русская птица-тройка.

Поморщился, взъерошил волосы у себя на голове, пробормотал под нос:

- Кто меня проклял?

Перевел взгляд на Чиру:

- Звать-то тебя как?

- Петька, - смущённо ответил мальчик.

- А меня – Владимир Николаевич Ермошин. Можно – дядя Вова, - сказал Володарский. – Вот и познакомились.

Петька пожал протянутую ему руку. Спросил с надеждой:

- Так примете к себе Славку?

Видя, что Володарский не торопится отвечать.

- Мне брат рассказывал, - торопливо заговорил Петька. – Блатные иногда берут себе младших в услужение. Может и вы?.. Он хоть и маленький, но уже с характером!.. Вы поймите, если его поймают, то в лучшем случае в детдом сдадут! В прошлом году у нас двое беглых детдомовских из Новосибирска пару дней кантовались. В Крым шли. Я от них такого наслушался! Вы и представить себе не можете, что там за жизнь…

- Почему не можем? Ещё как - можем, - раздался вдруг голос Тони и она, сильно хромая, вышла из спаленки. Растрёпанная, в гимнастёрке без ремня, поддерживая рукой сползающие галифе, босиком, она добралась до дивана и с кряхтением на него села.

- Привет, Чира, - сказала она мальчику.

Тот стоял, раскрыв рот.

- А что? – сказала она Володарскому. – Он же будет друга навещать. Мне что, каждый раз от него прятаться придётся?

- Так ты решила?..

- А ты – нет? – вопросом на вопрос ответила девушка. – Что – вышвырнешь его, как котёнка – пусть выживает сам, как сможет?

- А с нами он будет в безопасности? – съязвил Володарский. – У нас ведь такая простая жизнь намечается.

- С нами он поживёт какое-то время, а Петька пока найдёт, к кому бы его пристроить.

- Ведь есть в посёлке одинокие женщины, которые согласились бы принять пацанёнка? – обратилась она к мальчику.

Тот сначала кивнул, потом пожал плечами. Потом развёл руками.

- Так сразу не скажу, - сказал Петька хрипло. – Не знаю пока.

Он не мог отвести взгляда от лица девушки.

- Ну, так узнай, - приказала Тоня. – И хватит на меня пялиться. Заруби у себя на носу: Шкета больше нет. Скончался в страшных судорогах. А есть Варвара... то есть Антонина Степановна Пешкова. Тётя Тоня, усёк?

Петька кивнул.

- Давай, веди своего подкидыша.

Чира вышел за дверь.

- Уверена? – коротко спросил Володарский.

Тоня кивнула.

- Если мы где наследили, этот малыш нас здорово прикроет, - сказала она. – Искать то двоих будут. Никак не троих.

И добавила:

- Заодно и Чира теперь у нас на коротком поводке.

Эпизод десятыый.

Слава Суворов.

Странная жизнь началась у Славки Суворова. Утром будят ровно в восемь, чтоб к девяти часам быть на станции. Там целый час делай что хочешь, только поглядывай. Как появится высокий коротко стриженный молодой дяденька с серыми глазами, который долго будет прохаживаться по перрону или присядет на лавочку, будто ждёт кого, надлежало Славке во весь дух мчаться домой, и сообщить об этом дяде Вове. А после – гуляй, вольная птица. Из обязанностей – разве что на рынок сбегать или утром на станции газет прикупить да папиросы.

Папиросы, кстати, дяде Вове не нравились. Каждый раз, закуривая, он морщился, вдыхая табачный дым, и грозился бросить к чертям эту «солому, завёрнутую в картон».

А вот газеты он читал от корки до корки. Иногда негромко обсуждал прочитанное с тётей Тоней. Та распорола себе ногу проволокой, поэтому в основном – лежала. Но с каждым днём ей становилось всё лучше, она пробовала ходить по дому, а однажды вечером вышла и села на высокое крыльцо, глядя на опускающийся вечер.

Дядя Вова присел рядом, приобнял, и они завели тихий разговор, из которого Славка почти ничего не понял.

Тётя Тоня вроде бы сказала:

- Сейчас бы мобилу. Наделать селфи с местными аборигенами и в инстаграмм залить. Прикинь сколько лайков насыпали бы!

- Да и нагуглить инфы по этому году не помешало, - вроде бы согласился с ней дядя Вова. – Хоть бы на час в Интернет нырнуть. На сайт про «попаданцев».

После чего оба негромко и как-то грустно рассмеялись.

Вроде бы и по-русски говорили, а не понять о чём.

Когда он об этом рассказал Петьке, тот понятливо кивнул и буркнул:

- По фене ботали.

И тут же сделал мальчику выговор. Если дал обещание не болтать про то, что увидел или услышал в доме, так держи.

Обещание Славка дал. В первый же вечер, когда они познакомились, дядя Вова рассказал мальчику про секретное задание и измену, окопавшуюся в посёлке. После чего огласил простые правила, которых должен был придерживаться их «племянник»:

Не мешать. Если потребуется, помогать. И, главное – не болтать…

- Люди они серьёзные, - добавил Петька. - О чём надо сами мне скажут.

К Славке эти «серьёзные люди» сперва отнеслись сдержано. Но, чем дальше, тем больше, стали вести себя с ним, будто он и в самом деле их племянник. Славка тоже не сразу оттаял. Жизнь в семье папиного брата многому его научила. Однако и он постепенно отошёл и престал ежесекундно ждать окрика или затрещины. Хоть и не было между ним и его новой семьёй полного доверия, и, бывало, начатый между тётей и дядей разговор обрывался на полуслове, когда Славка неожиданно входил в дом, мальчик чувствовал – его новые «родственники» хорошие люди.

А что до их непонятного русского, Славка решил, что это специальный язык для секретных агентов и перестал обращать на странные словечки внимания.

Днем он помогал по хозяйству. То воды из колонки наносит, то на базар сбегает, то в доме полы подметёт, то начистит к обеду картошки, то поможет дяде Вове подвесить самодельный гамак в тени старого каштана, который рос около дачи...

Иногда днём, но чаще - по вечерам, приходил Петька. Здоровался с «дачниками» и вежливо просил у них разрешения, чтобы они отпустили Славку с ним. Погулять. Случалось, дядя Вова о чём-то шептался с ним в сторонке. Но чаще, просто пожимал плечами, мол – не возражаю, и мальчишки шли на речку купаться, если стояла дневная жара или, если вечерело, в развалины церкви к костру. Славка брал с собой нарезанный ломтями кусок хлеба, и они жарили их, насадив на прутики, а потом соскабливали подгоревшие места перочинным ножом, натирали горячую золотистую корочку чесноком, макая его в горстку соли…

Кто не ел, не поймёт, как это вкусно!
Иногда сидели у костра вдвоём. Чаще, в компании других «привокзальных».

Болтали о всякой всячине, пугали друг дружку страшными историями, которые имеются у каждого приличного посёлка, или пересказывали прочитанные книжки, и здесь Славке не было равных. И не потому, что он был таким уж начитанным, а потому что дядя Вова оказался замечательным рассказчиком. Как-то повелось, что каждый вечер он стал рассказывать Славке всякие истории. Одни были весёлые, другие – страшные. Но все, как одна – до жути интересные. Например, однажды он рассказал ему про медвежонка со странным именем Винни Пух. И не просто рассказал, а разыграл целый спектакль, говоря разными голосами, и так разошёлся, что даже спел несколько песенок, которые тётя Тоня к Славкиному удивлению с удовольствием подхватила.

В другой раз он рассказал сказку про слонёнка, попугая, мартышку и удава. И снова – на разные голоса. А какие смешные стишки про «вредные советы» он однажды выдумал! Славка так хохотал, что стал икать.

А ещё дядя Вова писал приключенческий роман про милиционеров, которые сразу после Гражданской войны ловили в Москве банду Чёрной кошки.

Иногда он зачитывал написанное «племяннику» с тётей Тоней. И снова, как в радио спектакле, озвучивал реплики разными голосами. Славка был в восторге. История получалась восхитительная. Тётя Тоня была настроена более скептически, иногда вставляла замечания и даже вносила правки, которые дядя Вова почти всегда принимал. Лишь однажды они поспорили из-за какой-то Маньки Облигации.

Приезжала хозяйка дачи. Полноватая женщина лет пятидесяти с равнодушным выражением лица. Наскоро проинструктировав жильцов на счёт чистоты, порядка и сохранности имущества, она взяла положенную плату за месяц вперёд, и укатила обратно в город.

Пошла неделя. Семь тихих дней, наполненных спокойной радостью. Славка дышал полной грудью, будто пытался надышаться этой жизнью впрок. Мальчик не мог даже самому себе объяснить, почему он был уверен, что всё это ненадолго. Каким-то шестым чувством чувствовал: беда никуда не делась. Мальчик представлял её в образе здоровенной серой собаки с горящими глазами и торчащими из пасти клыками, которая только на время потеряла его след. Кружила где-то неподалёку, вынюхивая и выслеживая. И нельзя было пропустить, когда она снова набросится…

На восьмой день, ближе к вечеру, дядя Вова предложил ему прогуляться вдвоём по посёлку.

- А то сижу в этой избушке как медведь в берлоге, - сообщил он. – Пора выходить во внешний мир.

Тётю Тоню, которая уже почти выздоровела и ходила, слегка прихрамывая, такое заявление брата почему-то заставило нахмурится.

- Уверен? – спросила она.

- Рано или поздно это придётся сделать, - пожал плечами дядя Вова. – Роман почти написан. Если мы хотим его издать, нужно выходить на местный бомонд. Чира мне дал расклад. Перспективных трое. Нужно начинать окучивать.

- Лучше бы я пошла, - пробормотала тётя Тоня.

- Лучше бы. Но ты не можешь, - ответил ей брат. – И давай больше не будем об этом.

Тётя хотела что-то сказать, но дядя Вова её перебил.

- Нам нужны полезные знакомства, - сказал он. -Нужны связи. Без этого мы пропадём.

Говоря всё это, дядя Вова возился с листком бумаги, вырванным из Славкиной тетрадки. Складывал его, загибал отдельные части, снова складывал…

А когда закончил, протянул его мальчику.

- Держи.

Получилась странная крылатая конструкция.

- Что это? - не понял мальчик.

- Самолётик, - ответил дядя. – Айда на улицу.

На улице он, размахнувшись, с силой запустил свою бумажную поделку, и она полетела. Резко набрала высоту, перевернулась вверх тормашками, заскользила вниз, выходя из мёртвой петли и упала на траву.

Славка онемел от восторга. А дядя Вова поднял «самолётик» и протянул его мальчику.

- Давай теперь ты…

Мальчик несмело запустил крылатое чудо, и оно заскользило по воздуху, снижаясь, пока не ткнулось носом в траву у забора.

- Можно ещё? – шёпотом спросил Славка.

- Конечно, - с улыбкой ответил дядя Вова. – Дарю.

Он похлопал по карманам, поморщился.

- Ты потренируйся, а я пока схожу в дом за папиросами. А потом сделаем дальний перелёт.

- Как Валерий Чкалов?

- Определённо.

Так они и пошли. Славка в своём матросском костюмчике, недавно выстиранном тетей Тоней, и дядя Вова, одетый в светлые брюки и рубашку с коротким рукавом.

Мальчик раз за разом запускал в вечереющие небеса свое бумажное чудо, и оно каждый раз летело по-разному. Иногда взмывало вверх, но, из-за нехватки скорости, сваливалось в штопор, то уходило на вираж, то, если мальчик запускал изо всех сил, делало-таки мёртвую петлю. Славку провожали завистливые взгляды местных ребят. Двое, совсем мелких, увязались, было, следом, но потом отстали.

Дядя Вова улыбаясь, следил за «племянником», и, не спеша вышагивал рядом. Время от времени он просил «самолётик» у мальчика и к восторгу последнего запускал его с такой силой, что тот скользил особенно долго и далеко. В один из запусков дядя не рассчитал и

запустил «самолётик» на участок одной из дач. Забор был высоким и крепким, недавно выкрашенным зелёной краской.

Дядя Вова виновато развёл руками и сказал:

- Ты, брат, извини.

Потом несколько раз глубоко вздохнул, будто собираясь с обрыва прыгнуть в воду, и добавил:

- Пошли выручать нашего Покрышкина.

- Кого? – спросил мальчик.

Дядя Вова не ответил. Он подошёл к калитке в высоких, метра два, воротах и постучался.

- Хозяева!

Никто не отозвался. Тогда дядя Вова открыл дверцу и снова позвал:

- Есть кто дома?

Заглянул внутрь. Поздоровался:

- Здравствуйте.

Вошёл внутрь, прежде махнув Славке идти следом.

Мальчик немного боязливо прошёл через калитку и оказался в небольшом дворике, часть которого занимал большой легковой автомобиль с открытым верхом. Капот автомобиля был открыт, над ним, склонился высокий и худой человек в рубашке с закасанными рукавами. В черных от смазки руках он держал два гаечных ключа.

Другой человек пожилой, с выпирающим животом, в кремовом костюме и соломенной шляпе стоял, перегораживая путь дяде Вове. Лицо у толстяка было недовольное.

- Извините, товарищ, у нас тут небольшое ЧП. Самолёт вот этого лётчика, - дядя с улыбкой указал на Славку. – Сел на вынужденную посадку на вашем участке. Вы позволите спасти аппарат?

Человек в кремовом костюме посмотрел на Славку и буркнул:

- Только быстро.

Потом обернулся к машине и прокричал:

- Емельянов, долго ещё?

Тот, что стоял у машины, обернулся, молча, пожал плечами и виновато развёл руками.

- Товарищ лётчик, - скомандовал дядя Вова. – К спасению вверенного вам аппарата – приступить!

Славка тут же бросился к запримеченному пятнышку белой бумаги на огуречной грядке.

Он наклонился, поднимая своё сокровище, и нос к носу столкнулся с девочкой, которая в упор его разглядывала. Она была, может на год, старше Славки. Курносая. Стрижена коротко – «под мальчика». В белом платье, на котором слева зеленело пятно от травяного сока. На ногах лёгкие сандалики.

- Ты кто? – спросила она.

- Человек, - растерянно ответил Славка и спрятал «самолётик» за спину.

- Это чего у тебя там?

- Это моё, - сказал мальчик. – Мой «самолётик».

А за его спиной дядя Вова спросил:

- Проблемы с техникой?

На что толстяк ему ответил:

- Через час заседание в райкоме, а он завестись не может. Без ножа режет…

Что ответил дядя Вова, Славка не расслышал, потому что девочка в этот момент спросила:

- Какой такой «самолётик»? А ну – покажи!

Мальчик показал.

- И что, он, может, ещё и летает?

Славка молча запустил своё бумажное чудо в полёт. Сильно, с размаху. И «самолётик» не подкачал: лихо сделал «мёртвую петлю» и заскользил по воздуху, будто выбирая место для посадки.

- Здорово! – девочка подпрыгнула и хлопнула в ладоши. – Теперь я!

И бросилась следом, прямо по грядкам, не разбирая дороги.

Славка припустил за ней. Правда, он старался на посевы не наступать, а потому отстал.

Девочка подбежала к «самолётику» и уже потянулась, было, к нему, но истошный вопль:

- Евгения! – заставил её выпрямиться и испуганно оглядеться.

Источник крика обнаружился в окне дачи. Это была дородная тётка с красными щеками в белом, как у врача или повара, халате.

- Бессовестная девчонка! - снова закричала тётка. – Ты вытоптала все помидоры. Это так ты уважаешь чужой труд? А ещё пионерка!

- Это кухарка – тётя Света, - тихонько сказала девочка подбежавшему Славке. – Сейчас побежит дяде жаловаться.

- Влетит? – посочувствовал мальчик.

- А. – махнула девочка. – Дядя Саша добрый.

Подумала и со вздохом продолжила:

- Всё равно неприятно.

Поискала взглядом «самолётик», но Славка его уже поднял. Поколебавшись, он протянул своё сокровище девочке. Посоветовал:

- Только посильнее запускай.

Девчонка осмотрела бумажную конструкцию со всех сторон, недоверчиво хмыкнула, размахнулась и выпустила крылатое чудо в небо. Будто недовольный, что попал в чужие руки «самолётик» свалился на крыло, заложил крутой вираж и упал в заросли малины.

- А у тебя вон как петлю крутил, - с нотками зависти сказала девочка.

- Нужно привыкнуть, - пожал плечами Славка. – У меня тоже сначала по-всякому летал.

Девочка потянула ему ладошку:

- Меня Женя зовут.

- Да я уже понял, - улыбнулся мальчик, кивая в сторону распахнутого окна. – А меня Слава.

И пожал протянутую руку. Потом подошёл к малиннику, занимавшему угол участка и, шёпотом ругаясь от царапин о колючие стебли, достал «самолётик». Присел. Стал расправлять помятые крылья.

- Ты с кем тут? - Женя обвела рукой окружающий мир.

- С дядей и тётей, - ответил мальчик, не оборачиваясь.

- И я с дядей, - сообщила девочка. – Должен был папка приехать. Но он не смог.

- Он у меня командир, - с гордостью добавила она.

- Лётчик? – спросил Славка, вставая с корточек.

- Нет, - замотала Женька головой. – Он бронепоездом командует. А откуда у тебя этот «самолётик»? Сам сделал?

- Не, - отрицательно мотнул головой Славка. – Дядя Вова.

Стоявший у дома автомобиль взревел. А потом деловито заурчал двигателем.

Славка будто очнулся. Он оглядел незнакомый двор, незнакомую дачу, незнакомую, точнее, уже знакомую, но только что, а потому, всё равно – чужую девочку и ему вдруг сделалось не по себе. Да чего там говорить – страшно ему стало. И он припустил под защиту единственного известного ему человека. Девочка бросилась следом. Наверное подумала, что её новый знакомый решил запустить «самолётик» с разбега.

Подбегая, Славка услыхал, как дядя Вова сказал:

- …свечи залило. Тут работы на десять минут.

При этом он вытирал грязные от смазки руки куском грязной тряпки.

Толстяк торопливо его поблагодарил, крикнул кухарке, чтобы та принесла мыло и воду для Владимира Николаевича, пригласил завтра к ужину («обязательно жду!») и умчался на автомобиле, только его и видели.

- Жалко, что дядя Саша спешил, - сказала Женя. – Прокатил бы нас до водокачки.

- Я уже сто раз каталась! – сообщила она Славке.

Мальчик бы мог в ответ сказать, что, зато он в одиночку ездил на поезде, но это был секрет. Поэтому он всего лишь неопределённо пожал плечами.

Большая кухарка принесла воду в кувшине, кусок мыла и полотенце, после чего, сказав девочке, чтобы та потом занесла всё на кухню, вернулась в дом.

- А это вы сделали «самолётик» для Славы? – без стеснения спросила Женя у дяди Вовы.

- Я, - не стал скрывать тот. И хитро прищурился. – А что? Хочешь и себе такой?

Женька, не ожидавшая такой щедрости, лишь молча кивнула.

- Неси листок из тетрадки, - приказал дядя Вова. Посмотрел на погрустневшего Славку, державшего в руках уже довольно измятый «самолётик», и добавил. – А лучше – два.

Довольная девочка ускакала в дом.

Дядя Вова сложил руки лодочкой, подмигнул мальчику и попросил:

- Полей.

Пока он мыл руки и лицо, вернулась Женька с исписанной школьной тетрадкой.

- Подойдёт?

Дядя кивнул, вытерся полотенцем и принялся мастерить два новых «самолётика».

- А у тебя своя компания тут есть? – спросила Женька у мальчика.

Славка неопределённо пожал плечами, но девочка поняла это по-своему.

- Я завтра или послезавтра уговорю дядю Сашу сделать на крыше дачи вертушку. А лучше – приходи завтра утром, мы с тобой сами и сделаем.

- А зачем на крыше вертушка? – не понял Славка.

- Как зачем? Вот ветер ка-а-ак подует, вертушка ка-а-ак закружится, ка-а-ак зажужжит! Сбегутся к нашему дому местные ребятишки. Будет и у нас тогда своя компания. Придёшь?

Славка вопросительно посмотрел на дядю Вову, и тот одобрительно кивнул. А вслух сказал:

- Только давайте вы сначала вертушку сделайте, но сами на крышу не полезете. Подождёте кого-нибудь из взрослых.

На том и порешили.

Эпизод одиннадцать.

Владимир Володарский.

На следующий день Владимир Володарский и Славка Суворов снова пришли к Александровым. Но уже не как незваные гости, а по приглашению. Володарскийвместе с хозяином дачи прошли в гостиную к накрытому столу, а девочка Женя тут же потащила Славку в свою комнату мастерить вертушку.

- …Вчера вечером смотрю: возле нашего участка какой-то мальчик крутится с пионерским галстуком на шее. И будто чертит что-то на заборе, – щебетала она, вырезая ножницами из картона нарисованные карандашом лопасти. – Я ему: мальчик, что тебе надо? А он спрашивает: ты Женя Александрова? Я говорю: да. А он: дочка командира? Я говорю: да. Тогда он говорит: теперь ты под нашей защитой. И пальцем на забор показывает. А я спрашиваю: под чьей – вашей? А он только улыбнулся загадочно и убежал. А я потом на улицу вышла, гляжу, а рядом с калиткой на заборе звезда нарисована. Что бы это значило?

Славка только пожал плечами. Он вертел в деревянном кругляше дырку коловоротом и прикидывал, чем бы заменить бумажные лопасти вертушки. А-то после каждого дождя придётся новые клеить…

- А твой дядя – военный? – между тем спросила Женька.

Она принесла баночку со столярным клеем и принялась его размешивать деревянной палочкой.

– Мне соседская девчонка Нюрка, она внучка молочницы, рассказывала, что видела его в военной форме.

Мальчик неуверенно кивнул. Он и сам не знал, кто его «дядя». И «тётя» тоже. Люди они были неплохие, но уж больно непонятные.

- А ещё Нюрка рассказала, что местные хулиганы по ночам пол чужим участкам лазят и яблоки воруют, - не прекращала трескотню девочка. – К местным они боятся лезть, а вот у дачников, у кого есть, всё, подчистую, обрывают. Главный у них имеет кличку, как настоящий бандит. И всех, кто ему не хочет подчинятся, он лупит нещадно. А ещё он пионеров ненавидит. Как кого завидит в красном галстуке, так тут же своим подпевалам приказывает галстук сорвать, а самого избить до крови. На днях он одному местному пионеру зуб выбил за то, что тот галстук отказался снимать.

- А какая у него кличка? – спросил Славка и потянулся за картонной лопастью, чтобы приклеить её к вертушке.

Женька наморщила лоб:

- Я забыла. На «Че», кажется.

Она безмолвно пошевелила губами, будто проговаривая какие-то слова, а потом радостно вскинулась:

- Вспомнила! Чира!

Кисточка с клеем выпала из руки Славки Суворова.

Домой Володарский и Славка возвращались затемно, когда в посёлке в домах отключилось электричество, и только редкие фонари освещали им путь.

Славка боялся темноты, но нынче он ухватил Владимира за руку автоматически. Его мысли были заняты другим. Он всё вспоминал, как хотел переубедить Женьку, как открыл, было, рот рассказать про бой его друга, одного против пятерых, пусть и в пионерских галстуках. Но пятерых на одного! Но слишком много пришлось бы рассказывать. И про себя, и про своих «родственников». Поэтому он промолчал. И молчал весь остаток вечера, ограничиваясь междометиями. Когда же настало время прощания, облегчённо выдохнул.

Дядя Вова, в отличие от Славки, был в прекрасном расположении духа. Какое-то время он тоже молчал, улыбаясь каким-то своим мыслям, а потом спросил у мальчика:

- И как прошёл вечер? Соорудили свою вертушку?

Славка буркнул что-то неразборчивое, но дядя не отстал. Он остановился, склонился, заглядывая мальчику, в глаза и спросил:

- Поссорились?

Потом потребовал:

- А-ну, давай – рассказывай…

Славка шморгнул носом и рассказал.

Эпизод двенадцать.

Володарский.

Утром, как обычно, Славка был отослан на станцию дежурить, с наказом прикупить на рынке кое-что их продуктов. Дождавшись его ухода, Владимир отчитался Тоне о прошлом вечере. В целом всё прошло прекрасно. В гостях у Александровых помимо Володарского были ещё четверо. Редактор областной газеты, председатель областного литературного объединения «Октябрь», и два писателя. Один как раз издал сборник рассказов и разговоры вертелись вокруг литературы. В какой-то момент спросили мнения Володарского, и тот разразился краткой, но эмоциональной речью, что, мол, мало освещен в литературе труд правоохранительных органов. Не чекистов, а обычных милиционеров. Допустим - работников уголовного розыска. Ему стали возражать, приводить примеры, но Владимир заявил, что в основном там сплошная стрельба и погони. А вот внутренний мир героев, как они живут, кого любят, с чем сталкиваются в повседневной жизни, про это пара абзацев. Один из писателей в запале предложил ему, раз он такой умный, взять и написать достойную повесть на эту тему.

- Напишите, хотя бы пару глав, - сказал этот рано полысевший коротышка, насмешливо поблескивая стёклышками очков. – Скажем, за неделю. А мы встретимся в следующие выходные и оценим ваш труд.

Володарский вызов принял, на том и порешили.

- Ох, не знаю, - с сомнением покачала головой Тоня. Они стояли на открытой веранде и вдыхали тёплый воздух летнего утра. – Одно дело списать с экрана, другое дело – художественная литература. Как бы не стал ты посмешищем.

- Зато провентилируем этот вопрос, - ответил Володарский. – Если ничего не получится, не будем к нему больше возвращаться.

- В любом случае, писательство, это не выход, - сказала Тоня. – Сколько лет пройдёт пока тебя напечатают? Знаешь, какие там очереди!

- Не знаю, но представляю, - усмехнулся Владимир. – Книжка – повод. Мне связи их нужны, а не публикация. А Александров в области не последняя фигура. Глядишь, устроит куда-нибудь в трест прорабом. По нынешним временам – тёпленькое местечко.

- А я, вот и не знаю, куда податься, - сказала Тоня. – В машинистки – так там с начальством спать надо. Да и зарплаты копеечные. В певицы бы – да голоса Бог не дал. А по партийной линии – проверки не пройду…

- Ничего, - подбодрил её Володарский. – И для тебя что-нить придумаем.

В это время открылась калитка, и показался Славка с сумкой через плечо. Он был не один. Следом зашёл Чира.

Подошёл, поздоровался с Владимиром за руку. Смущённо кивнул Тоне. Проводил взглядом пыхтевшего «малька», который поволок сумку в кухню. Сказал с ноткой укоризны:

- Вы бы научили «племяша» деньги в карман прятать. А-то идёт, размахивает, будто обходчик фонарём. А люди всякие случаются.

- Учту, - сказал Владимир и указал на скамейку возле веранды. – Присаживайся.

Он повернулся к даче, спросил в открытую дверь:

- Славка, баранки купил?

Услышав, утвердительный ответ, улыбнулся.

- Чай с баранками – будешь?

Чира повёл плечом, ответил с деланным равнодушием:

- Можно.

И рефлекторно сглотнул слюну.

Тоня расставила чашки на маленьком столике на веранде, Славка притащил связку баранок, сахарницу, чайные ложки, из которых одну уронил, за что получил лёгкий подзатыльник.

- Это правда, что местные пацаны яблони дачников по ночам посещают? – спросил Володарский, когда все расселись и приступили к чаепитию.

- Случается, - равнодушно подтвердил Чира. – Как белый налив созреет. А потом животами мучаются. Мы уж и гоняли, и разговоры разговаривали. Бесполезно. Голод не тётка, пирожка не подсунет.

- Дачники не жалуются?

- С чего бы? – удивился Чира. – Пацаны не озоруют, ветки не ломают. А все яблоки дачникам всё равно не под силу съесть. Большая часть и так потом на земле гнильём валяется. Так что от этого и польза. Меньше потом убирать.

- А продавать не пробовали?

- Где? Здесь на рынке? Так кто купит? А в город возить дорого, да и сколько на себе туда завезёшь? Года три назад приезжал грузовик с районного винзавода. Так его так загрузили, что он еле с места стронулся. Доехал до околицы и заглох. Пока в город за деталями ездили, половина яблок сгнило. С тех пор носа не кажут.

Помолчали.

- Вы с учителем местным знакомы? – вдруг спросил Чира. – Торопов его фамилия.

Володарский пожал плечами:

- Вряд ли. Мы здесь вообще мало кого знаем. А ты почему спросил?

- Да я его уже который раз у вашей дачи примечаю. Он как из больницы вернулся, зачастил что-то на вашу улицу. То в одну сторону пройдёт, то в другую. То присядет где и глаз с вашей калитки не сводит. Нынче малого вашего выследил на базаре и ну давай расспрашивать.

- Было? – спросил Владимир у Славки.

Тот кивнул и пробормотал:

- Я ничего такого этому дяденьке не рассказал.

- Что спрашивал? – нахмурилась Тоня.

- Да ничего, - мальчик отставил чашку с чаем в сторону и исподлобья посмотрел на свою «тётю». – Как зовут? Да где живу? Да откуда приехал?

- А ты?

- Сказал, что приехал из Северогорска с дядей и тётей. Что дядя военный, а тётя – не знаю.

- Молодец, - сказал Володарский после паузы. Потом выдохнул и пробормотал:

- Этого нам только не хватало.

- Причём здесь учитель? – удивлённо спросила Тоня.

- Да он, как из больницы вернулся, так вообще не узнать. Здорово, похоже, он на том пожаре угорел…

- На каком пожаре? – рассеянно спросил Володарский, думая о чём-то своём.

- Так в Крюково дом сгорел, в котором лесник жил. А учитель там по делам был. Вот он стал с остальными тушить, так дымом и надышался. Тётка Тамара рассказывала, что…

- Где? – в один голос перебили его Тоня и Владимир.

Чира даже назад подался от такой реакции.

- В Крюково, - повторил он озадаченно. – Это деревня такая…

Володарский и его подруга переглянулись.

- И что теперь? – спросила Тоня.

Владимир не ответил, вышел из-за стола, присел на ступеньку крыльца, закурил, было папиросу, поморщился, зло бросил её в траву. Пошарил в кармане штанов, достал мятую пачку «Монте-Карло», извлёк из неё кривую сигарету, распрямил и снова закурил. Пустую пачку отбросил, не глядя.

- С ума сошёл?!

Тоня оттолкнула его, прихрамывая, спустилась с крыльца, подняла пачку, смяла в кулаке.

- А если найдёт кто?

- Уже нашли, - сказал Володарский. – Не представляю, как нас вычислили…

- Успокойся! – рявкнула Тоня. – Если бы к нам власти на хвост сели, нас бы так обложили. И, уж точно, какого-то учителя и на километр к даче не подпустили. Так что, похоже, он кустарь-одиночка. Типа сыщика-любителя.

Володарский помолчал, переваривая её слова. Потом посмотрел ей в глаза.

- Устал, - сказал он. Посмотрел на догоревшую до фильтра сигарету и добавил. – Нужно всё-таки бросать курить.

Чира, так и сидевший за столом, сдавленно кашлянул.

- Пойду я. Дел много, - сказал он, когда Тоня и Владимир на него обернулись. – Спасибо за чай.

Он аккуратно выскользнул из-за стола, но был остановлен вопросом Славки:

- А можно я с тобой?

- Не знаю, - Чира вопросительно посмотрел на Володарского.

Тот после секундного колебания кивнул.

- Айда! – махнул Чира мальчику и тот радостно поскакал за ним.

Проходя мимо Владимира, Чира остановился и спросил:

- Так что на счёт учителя?

Володарский, было, открыл рот для ответа, но его опередила Тоня.

- А пригласи-ка ты его к нам в гости сегодня вечером.

И, глядя в удивлённое лицо Владимира, пояснила:

- А чего ему по углам ныкаться, да высматривать? Пусть придёт и в открытую посмотрит, нам скрывать нечего. И вопросы задаст, если есть таковые…

- А если он не захочет,… - начал, было Чира, но Тоня его перебила.

- Захочет, - с улыбкой сказала она. С нехорошей улыбкой. Многообещающей.

Эпизод тринадцатый.

Учитель Торопов.

Торопов съездил таки в Крюково.

Только ни на какое пожарище он там не пошёл. Зачем? Он и так всё прекрасно помнил. И засаду, и гибель Краюхина, и пожар. И смерть лесника – лесника ли? – Сарафанова.

Потерю памяти он, конечно же, симулировал. А что ему было отвечать шурину, который заявился в больницу, выгнал всех из палаты и целый час выпытывал у него, что же произошло в этом Крюково? Правду?

Нельзя сказать, что начальник областной криминальной милиции Загоруйко, он же муж дочери Торопова, был совсем дурак. Но рассказывать ему про пришельцев из Будущего, всё равно, что учить енота тригонометрии. Запрёт тестя в психиатрическую лечебницу, и все дела.

А так – забрал револьвер, вычеркнув его из описи вещей больного Торопова, пожелал скорого выздоровления, и ушёл. Правда, напоследок намекнул держать язык за зубами. А лучше – вообще забыть про все эти дела с пожаром.

Забыть…

Как же это возможно?

А что, если и в самом деле существует тайник в собачьей будке у лесной сторожки? Что, если последние слова Сарафанова не были бредом умирающего?

Как он тогда сказал? «Книжка с экранчиком»?

Так что не только за оставленными документами поехал в Крюково учитель, не только за списками учеников, и заявлениями от родителей о приёме детей в школу. Не только и не столько. Вещи из будущего манили его, будто запретный плод.

Всю дорогу он переживал. Боялся даже: а ну, как не ушли гости Сарафанова из сторожки. Трудно будет объяснить, каким ветром занесло учителя в этот лесной угол. Разве что – заблудился. Так себе оправдание для людей, без колебаний пускающих в ход нож.

Всё оказалось проще. Напрасно он крался к сторожке, а потом следил: не мелькнёт ли силуэт в окне. Пусто оказалось и внутри и снаружи. Не соврал Сарафанов – ушли.

Оставалось только найти спрятанные вещи. С этим тоже не случилось проблем. Быстро нашёл. И именно там, где сказал Сарафанов – в старой собачьей будке. Вытащил кучу какого-то хлама: тряпки, короткие деревянные обрезки, и обнаружил холщёвый, похожий на наволочку, мешок, в котором хранилось что-то тяжёлое и прямоугольное. Поборол искушение тут же развернуть, рассмотреть. Завернул в найденное в сторожке старое дырявое покрывало и всю дорогу сначала до Крюково, а после и в Грабуны, оглядывался.

Когда же, наконец, зашёл в свой небольшой домик недалеко от школы, положил добытое на стол в небольшой комнатке рядом с кухней, и какое-то время ходил вокруг да около, будто не замечая.

Приготовил ужин, поел без аппетита. Поставил, было, самовар, но вдруг махнул рукой и решительно подошёл к холщёвому свёртку. Развернул и вытащил наружу странную штуку, совсем не похожую на обещанную Сарафановым книжку с экранчиком. Это был какой-то прибор, всё, что смог определить учитель. Чёрного цвета, большой прямоугольник, толщиной сантиметров пять со странными отверстиями по бокам и какими-то кнопками. На одной из сторон была ещё круглая наклейка из странного плотного материала, похожего на вощеную бумагу, с латинскими буквами hp в центре. На другой, судя по всему – нижней стороне – частая узкая решёточка, сквозь которую Торопов ничего толком не смог рассмотреть.

Была ещё наклейка с крупными буквами Hewlett-Packard и ещё массой цифр и латинских букв, которые, похоже, являлись характеристиками этого прибора и которые он, сколько не вчитывался, так и не понял. Сдавшись, отодвинул странную штуковину в сторону. Посмотрел на наволочку. Там было ещё что-то. Торопов пошарил внутри и достал толстый черный провод с массивным штекером из непонятного материала, потом ещё какие-то провода, потоньше. Последней извлёк странную прямоугольную плоскую коробочку. Чёрную и блестящую.

С одной стороны коробочки виднелись два крохотных, застеклённых, будто окошки, отверстия, а ниже латиницей было написано SAMSUNG. С другой – стекло с видными отпечатками пальцев и несколькими царапинами, под которым была чернота. По торцу у коробочки тоже имелось несколько кнопок и пара отверстий.

Раз прибор и два прибор, - подумал Торопов. – Ну и?..

Попытался понажимать кнопки. На большом прямоугольнике, потом на маленькой плоской коробочке. Ничего. Осмотрел провода. С одной стороны массивная вилка для розетки, с другой - странный наконечник. Ещё одна вилка, а на другом конце проврда – маленькая плоская металлическая штуковина. А вот ещё: с одной стороны штырёк, с другой стороны провод раздваивался, и на его концах были две круглые штуковины с мягкими резиновыми насадками.

Штырёк вроде бы подходил к одному из отверстий, но легко он не вставлялся, а давить сильнее Торопов не решился. Провозившись с непонятными приборами около часа, он сдался. Снова спрятал их в холщёвый мешок, завернул, спрятал в старом покосившемся буфете. Сел за стол и задумался.

Не то, что учитель почувствовал разочарование. Однако надежда на то, что он разберётся в новых артефактах из Будущего так же быстро и легко, как в чудо-зажигалке и странном карандаше, не оправдалась. И теперь нужно было решать, что делать дальше?

Можно было плюнуть на всё, выбросить эти непонятные штуки, а лучше закопать от греха… И жить дальше, будто ничего не случилось.

Только вот зачем тогда он ездил в Крюково? Зачем привёз оттуда эти странные предметы?

Ещё можно было отдать вещи из Будущего зятю и умыть руки. Пусть Органы разбираются. Этот вариант был ещё хуже и грозил многочисленными вопросами. В том числе: зачем учитель симулировал потерю памяти. Поверят ли ему, однажды совравшему?..

Торопов потёр шрам на левом виске – след от осколка, который случайно зацепил его в двадцатом году в Северогорске во время уличных боёв.

Больше всего его тянуло туда – к даче на улице Тургенева № 6. У него не было сомнений, что запись на клочке бумаги, которую он украл у доктора Бубенчикова, была сделана таким же самым «карандашом» из прозрачного текстолита, как показывал ему участковый Краюхин. А это означало, что не так уж и далеко уехали пришельцы из Будущего.

Хоть бы одним глазком на них глянуть!
Он встал, подошёл к круглому зеркальцу на книжной полке, глянул в своё отражение и спросил у него:

- А что, собственно, мешает?..

На следующее утро Торопов пошёл на улицу Тургенева. Прошёл мимо нужного адреса в одну сторону. Посидел на лавочке в конце улицы. Прошёл в другую. Снова посидел, теперь уже неподалёку, поглядывая через невысокий забор на дачу под номером шесть. И ему повезло. Сначала он увидел, невысокого мужчину, в штанах и майке навыпуск, который вышел из этого дома покурить на лавочке у крыльца…

Потом оттуда же появился босоногий мальчик, лет девяти в шортах и матросском костюмчике, который, размахивая пустым ведром, сбегал до колонки за водой.

В задумчивости Торопов вернулся домой, сел ужинать холодной кашей с молоком. Вдруг подскочил с табуретки, бросился к полке, на которой лежала та самая бумажка.
Нет, написано было именно «Тургенева, 6». Чётко и разборчиво. Но тогда что за ребёнок там находится? Тоже переместился из Будущего? Бред!
Учитель почесал затылок, потом взъерошил волосы на голове. Он ничего не понимал.

А понять хотелось. Очень!

На следующий день он снова прошёлся туда - обратно по улице Тургенева. Снова посидел на лавочке, наблюдая за жизнью дачников из дома № 6. Ещё раз увидел мальчика в матроске, который в компании с ещё одним, постарше, выбежал из калитки и оба помчались куда-то по своим делам.

Этого, постарше, Торопов знал. Звали его Пётр Копейкин. Он учился в местной школе в шестом классе. Отца у мальчика не было, а мать посадили за драку. Нынче он жил у своей тётки на другом конце деревни. Парень был себе на уме и ни в какую не шёл на контакт. Хотя, с другой стороны, учился хорошо.

Увидел он и мужчину. В тех же брюках, но теперь ещё и в рубашке, он вышел из дома, закрыл дверь на навесной замок и двинулся в сторону рынка. Торопов на расстоянии двинулся следом, рассуждая, что, если и есть раненая «сестра», про которую этот мужчина рассказывал доктору Бубенчикову, то она осталась в доме. И это получается – трое. Где остальные? Сарафанов говорил о пятерых! Прячутся в доме? Зачем?

Вместо ответов, он получал всё новые вопросы.

На четвёртый день Торопов увидел-таки девушку. Ей было лет двадцать. Может, чуть меньше.

Бледная, но очень красивая, в простом, слегка помятом платье. Прихрамывая, она вышла из дома и уселась на лавочку. Следом за ней вышел мужчина, сел рядом, обнял. Девушка тут же положила ему голову на плечо. Они тихо о чём-то говорили. Потом к ним присоединился и мальчик. Уселся на скамейку, болтая ногами в сандаликах на босу ногу. Девушка погладила его по голове.
Идиллия.

Если бы не записка, Торопов давно решил бы, что ошибся. Что это простая семья, решившая на время летнего отпуска снять дачу за городом…

Но записка была. А значит, не так они были просты, как казалось.

Два последующих дня Торопов продолжал наблюдение, но ничего особенного на Тургенева, 6 не происходило. По крайней мере, пока учитель там был. Не мог же он днями следить за этим домом. Во-первых, быстро бы примелькался, а во-вторых, у него были дела и в школе, и по хозяйству. Он приходил минут на пятнадцать утром, иногда – в полдень, и минут на пятнадцать вечером.

Никого кроме виденной уже троицы не появлялось. А те жили себе и жили, будто совершенно обычные дачники. Из гостей по утрам захаживала к ним молочница, да ближе к вечеру прибегал приятель мальчика. А так – всё.

Время шло, ничего не происходило. В конце концов, Торопов понял, что таким манером он ничего не высидит. Нужно было переходить к более решительным действиям. Например – познакомиться. Здраво рассудив, что самое слабое звено этой троицы – мальчик, он решил начать с него. Однажды утром, вроде, как случайно, столкнувшись с ним на рынке, Торопов ухватил его за плечо и стал расспрашивать. Мол, он здешний учитель, а его не знает. Мальчик здорово напрягся, но отвечал связанно и толково. С его слов выходило, что зовут его Слава Суворов, и что с дядей и тётей он приехал из Северогорска на каникулы. При этом по его лицубыло видно, что он отчаянно хочет вырваться, но не решается. Да и учитель держал его крепко.

В планах Торопова было проводить Славу до дома, а позднее наведаться под каким-нибудь предлогом, вроде приглашения мальчика в школьный кружок юных натуралистов, и завести знакомство. Он уже искал глазами продавщицу леденцов на палочке, чтобы подарком задобрить и успокоить мальчика…

Но всё сорвалось. Пётр Копейкин, ну тот, которого Торопов не раз наблюдал заходившим на участок Тургенева, 6, неожиданно вынырнул из толпы и довольно агрессивно поинтересовался, с чего бы это учитель пристал к его другу. На них стали оборачиваться другие посетители рынка. Пришлось сдавать на попятную.

Однако в полдень, когда учитель, раздосадованный неудачей, пришёл в школу, и, вместо того, чтобы писать план занятий по русскому языку для третьего класса, выдумывал, как же ему познакомится с жильцами нужной дачи, снова появился Копейкин.

Угрюмо глядя исподлобья, он сообщил, что его вечером, часов в семь, ждут в гости. И назвал адрес.

И вот тут Торопов испугался.

Одно дело наблюдать издали, другое - прямой контакт. Он вспомнил мёртвого Краюхина, Сарафанова, прижимавшего мокрую от крови подушку к груди…

- С чего бы это? – слегка дрожащим голосом спросил он. – Я там никого не знаю.

- Не хотите – как хотите, - буркнул мальчик. – Второй раз не позовут, будьте уверены.

- Но зачем? – не сдавался учитель. – По какой причине приглашение?

Мальчик пожал плечами.

- Я передал, а вы решайте, - сказал он и ушёл.

Какие уж тут школьные дела?

Плюнув, учитель вернулся домой, пообедал, попил чая.

Здравомыслящая часть его кричала об осторожности, советовала немедленно, вот прямо сейчас, идти на вокзал и уехать в город от греха на несколько дней.

Зато другая, воспитанная на книгах Дюма, Стивенсона и Вальтера Скотта, прямо вопила о том, что, раз представился такой случай, идти нужно обязательно. А что касается осторожности, можно, к примеру, записку оставить.

Мол, так и так: в случае чего, искать по такому-то адресу.

Знать бы, зачем его позвали?

И снова крался в душу озноб: может, хотят избавиться как от опасного свидетеля? Сарафанова вон – зарезали…

И снова мысли по кругу.
Ладно, - порядком намаявшись, решил Торопов, - Будь, что будет - схожу.

Но вместо облегчения, это решение породило ещё больше вопросов:

от как одеться, до как себя вести в гостях? Говорить ли в открытую или наоборот – делать вид, что ничего не понимает? Брать ли с собой один из приборчиков или наоборот – пока даже не упоминать про них?

А время будто замерло. И до вечера было ох, как далеко…

Конец 1-й части.