Книга вторая: Петля Памяти

Они не были первыми, кто заметил трещину в небе. Но именно они первыми осмелились дать ей имя.

Солнце едва пробилось сквозь туман, окутавший холмы, когда Владислав Вечнозоркий и Яромир Вечнеродский стояли у края свежей борозды на теле мира. Там, где неделю назад шумела река Прозрачница, теперь зияла дыра, искажающая реальность. Воздух над ней мерцал, как огонь над углями, а вместо аромата воды и ивы витал запах пустоты, озона и сладковато-горькой статичности.

— Запечатать, — решительно сказал Яромир, не отводя взгляда от мерцающей раны. Он положил руку на эфес церемониального меча с гербом Вечнеродских — стеной с натянутым луком. — Немедленно. Ритуалом замыкания, жертвой, если потребуется. Засыпать священным пеплом, освятить гранитными скрижалями и забыть, как страшный сон.

Яромир был человеком строгих принципов: долг, устав, границы. Мир для него делился на «внутри» и «снаружи», а эта трещина была дверью, которую нельзя оставлять открытой.

Владислав, известный как Вечнозоркий, молчал дольше. Его прозвище он получил не за бдительность, а за способность видеть мир иначе — не как крепость, а как живой, дышащий организм. Он не видел здесь дыры, а скорее проявление.

— Посмотри на края, — тихо сказал он. — Они не рваные, а изящные. Как лепесток или трещина в засохшей глине, готовая к обжигу. Это не взрыв, Яромир. Это прорастание.

— Прорастание чего?! — голос Яромира прозвучал резко, нарушая тишину. — Чумы? Безумия? Вчера у селян козы родились двухголовыми! Воздух здесь режет лёгкие, как стекло! Это раковая опухоль на мироздании, и её надо выжечь!

— А если это не опухоль? — Владислав повернулся к нему, и его глаза горели огнём учёного, который наконец-то нашёл живой объект для изучения. — А если это новый орган? Часть мира, о которой мы не знаем? Мы не можем запечатать то, чего не понимаем. Мы только запишем нашу слепоту в скрижали.

— Понимание! — Яромир с силой вонзил меч в землю. — Ты хочешь понять бездну, которая смотрит на нас? Мы — Стражи. Наш долг — не пускать это внутрь. А не всматриваться в её глотку, пытаясь разгадать её сны!

Они стояли друг напротив друга — два столпа, на которых держалась оборона края. Один видел угрозу, которую нужно сдержать, другой — загадку, которую нужно разгадать.

Их спор продолжался до полудня. Холодный ветер с Разлома принёс тихий звон, словно кто-то бил в хрустальные колокольчики под землёй. В воздухе начали появляться миражи: башни из коралла, тени, не отбрасываемые ничем, шёпот на неизвестном языке.

Именно в этот момент невозможного пата они пришли к компромиссу. Не победа одной идеи, а их мучительный симбиоз.

— Мы не будем запечатывать её наглухо, — сказал Владислав, вытирая с лица серебристую пыль, оседающую из Разлома. — Но и не будем стоять в стороне. Мы построим не стену, а заставу. Не вплотную к трещине, но достаточно близко, чтобы наблюдать, ловить то, что из неё выходит, изучать. Каталогизировать. Искать слабые места.

— Крепость-лабораторию, — пробормотал Яромир с усталостью в голосе. — Чтобы держать зверя на цепи, но при этом исследовать его повадки. Это безумие, Владислав.

— Это единственный путь, — ответил учёный. — Иначе мы будем слепы. А слепой страж пропустит удар. Мы назовём её «Вечнозоркая». В честь нашего долга — видеть то, что другие боятся разглядеть.

Яромир долго смотрел на мерцающую рану, думая о семье, спящей в усадьбе за холмами, о мире, который был простым и понятным. Этот Разлом грозил разрушить всё это. Но Владислав был прав: слепота тоже была опасностью.

— Ладно, — выдохнул он, словно вытаскивая согласие из себя. — Застава «Вечнозоркая». Но с условием. Любое существо или предмет, вышедший оттуда, будет считаться враждебным, пока не доказано обратное. Я — глава военного гарнизона. Мои правила. Мой устав. Ты можешь заниматься своей лабораторией, но безопасность — на мне.

Владислав кивнул. Это было больше, чем он ожидал.

Так родился первый Контракт — не с Башней, которая молчала, поглощённая внутренним становлением, а между людьми. Между страхом и любопытством. Между желанием защититься и жаждой понять.

Они вернулись к людям и начали строить. Первые брёвна частокола вонзили в землю ещё до заката. Ночью, когда Владислав записывал свои наблюдения в толстый фолиант — «Свиток Первых Диалогов», — он сделал первую запись:

«Цикл Первый. День первый после Проявления.
Разлом не агрессивен. Он наблюдает. Его мерцание синхронизируется с нашим сердцебиением, когда мы подходим близко. Попытка бросить камень: камень замедлился, покрылся кристаллами и растворился, как сахар в воде. Не уничтожение. Поглощение. Ассимиляция.
Гипотеза: это не дверь, а рот или ухо.
Начало великого диалога, где мы пока не знаем ни своего слова, ни языка собеседника.
Залог: наше присутствие и внимание.
Цена: наш покой и старая истина.
Контракт заключён. Посмотрим, чем это обернётся».

Он не знал, что пишет не просто отчёт, а оставляет отпечаток на скрижалях будущего. Первую главу истории, которая приведёт сюда, к этому месту, внука охотника и правнука солдата — мальчика с трещиной в душе, который будет искать в этой бездне не понимание, а себя.

А где-то в глубине мерцающей раны, в преддверии Башни Этерии Прайм, что-то впервые обратило внимание и начало готовить ответ.