Кнопка

Кнопка

Она лежала передо мной на столе гладкая, холодная, лишённая каких-либо опознавательных знаков. Просто белый прямоугольник с единственной тёмно-бордовой кнопкой в центре. Никаких предупреждений, никаких инструкций. Только тихое знание, внедрённое прямо в сознание в момент, когда этот предмет материализовался в моей скромной квартире. Одно нажатие, и мир исчезнет. Мгновенно, без боли, без страданий. Как будто его никогда и не было.

Три часа пролетели незаметно, пока я, словно прикованный, не сводил с неё глаз. Чай в кружке давно остыл, а за окном дневной свет уступил место сумеркам, но я оставался пленником этого безмолвного вызова. Он мог исходить от самой вселенной, от божественного провидения, от слепой случайности или, быть может, от моего собственного, медленно зреющего безумия.

«Если бы ты мог одним нажатием кнопки уничтожить мир без боли — ты бы это сделал?»

Это не было порождением моего спящего разума, миражом, растворяющимся с рассветом. Это была фундаментальная, неоспоримая реальность. Кнопка на моём столе существовала в этом мире, и её потенциал был не менее реален, чем её физическое присутствие.

Первым, что пришло на ум, было дикое, эгоистичное "Да". Да, потому что это положит конец изнуряющей недельной зубной боли. Да, потому что избавит от завтрашнего бремени ненавистной работы. Да, потому что умолкнут ночные новости с их нескончаемым хором войн, катастроф и человеческой жестокости. Да, потому что мир — это чудовищная машина, неустанно производящая страдания. Мы рождаемся в муках, сражаемся за выживание, оплакиваем потери, трепещем перед концом. Разве не будет это актом милосердия — остановить этот конвейер боли раз и навсегда? Без агонии, без предупреждения, чтобы никто не успел даже испугаться. Просто… безмолвие.

Я протянул руку, почти коснувшись гладкой поверхности. Палец завис в сантиметре от бордового круга.

Внезапно перед глазами возникли картины. Не масштабные, не отвлеченные размышления о боли всего мира. А Марта. Моя верная, старая собака, которая, кажется, до сих пор не осознала своей слепоты и продолжает радостно вилять хвостом при звуке моих шагов. Сейчас она спит в соседней комнате, её дыхание ровно и спокойно. Она полностью зависит от меня, и её мир — это запахи, уютная лежанка и ласковое прикосновение моей руки. Имею ли я право отнять у неё этот мир? Пусть он невелик и недолговечен, но он принадлежит ей. И в нём есть место для счастья.

Я отдернул руку, будто обжёгся. Нет, я не Бог. Я не имею права решать. Кто я такой? Всего лишь человек, заурядный, неудачливый, полный собственных обид и разочарований. Моя тоска, не мерило для всего сущего.

Можно ли считать эгоистичным бездействие перед лицом страданий, если в мире существуют моменты радости? Является ли наличие одного оправданием для существования другого? Для ребенка, испытывающего муки голода, знание о чужом счастье не имеет значения. Его боль абсолютна и не подлежит компенсации. Учитывая, что таких детей миллионы в данный момент, а кнопка способна мгновенно прекратить их страдания, не является ли акт такого прекращения, даже вместе с их жизнями, высшим проявлением сострадания?

Я встал, начал ходить по комнате. Голова раскалывалась от противоречий. Это была ловушка утопической логики. Уничтожение зла путём уничтожения всего. Это чисто. Стерильно. Бесповоротно. Никакого будущего предательства, разочарования, боли утраты. Никакого экологического коллапса, который уже на пороге. Никакой тирании, которая, возможно, ждёт нас за следующим поворотом истории.

Идеальный конец.

Безупречный нуль.

Я посмотрел в окно. Напротив, в окне соседнего дома, девушка танцевала под музыку, которую я не слышал. Она двигалась неуклюже, но с такой искренней, самозабвенной радостью, что у меня сжалось сердце. Она жила. В полной мере. Со всеми её будущими сердечными ранами, профессиональными провалами, потерями, которых я не знаю. Но сейчас она танцевала. И этот танец был прекрасен. Разве я имею право отнять у неё не только этот танец, но и возможность когда-нибудь подняться после падения?

Страдание и преодоление — это две стороны одной медали, называемой жизнью. Лишить мир боли — это значение лишить его и роста, и сострадания, и героизма, и прощения. Лишить его смысла.

Но в этом и был подвох, не так ли? Мы придумываем смысл, чтобы оправдать страдание. Мы говорим: «Это закалило меня», «Это помогло мне понять», «Это сделало наши отношения крепче». Абсурд! Боль — это просто боль. Она не облагораживает. Она калечит. И большинство людей так и умирает искалеченными, так и не найдя своего высокого «смысла». Мы просто терпим, потому что инстинкт жизни сильнее разума. А что, если бы перед нами открылся путь к тихому, безболезненному завершению всего, доступному каждому, немедленно? Сколько бы душ согласилось на такой исход?

Я снова сел перед кнопкой. Она казалась гипнотической. В её простоте была ужасающая завершённость. Это не меч, не ядерный чемоданчик. Это чистое решение. Метафизический «стоп-кран».

И я понял одну простую вещь. Любое моё решение будет неправильным. Любое моё решение будет эгоистичным. Если я нажму — это будет актом отчаяния и высокомерия, попыткой навязать миру свой собственный вердикт о его несостоятельности. Если я не нажму — это будет актом трусости и согласия на бесконечное страдание других, лишь бы сохранить знакомый, пусть и жестокий, порядок вещей. Я был заложником невозможного выбора.

Часы пробили полночь. Тишина в квартире стала абсолютной. Даже шум города за окном куда-то стих. Остались только я, кнопка и вселенная, затаившая дыхание.

И тогда я осознал ещё кое-что. Возможность выбора — это и есть проклятие. Пока кнопка здесь, я не свободен. Каждую секунду я буду думать: «А может, надо было нажать?» или «Как я мог даже раздумывать?». Я стану сумасшедшим смотрителем апокалипсиса, заключённым в своей собственной квартире с вечным вопросом. Существование кнопки отменяет нормальную жизнь. Она делает её фарсом. Потому что за каждым моментом радости будет стоять тень: «Это можно прекратить». За каждым страданием мысль: «Ты мог это остановить».

Кнопка не давала миру шанса быть просто миром. Она превращала его в проблему, требующую решения. А я, как палач или спаситель, хотя не был готов быть ни тем, ни другим.

Мой палец снова потянулся к ней. Но на этот раз не с желанием уничтожить или спасти. С желанием освободиться.

От выбора.

От ответственности.

От этого невыносимого бремени абсолютной власти.

Я коснулся кнопки. Она была тёплой, пульсирующей, как живая.

«Мир без сожаления может быть только там, где нас нет». Такая промелькнула у меня в голове странная, чужая мысль. Или моя собственная, выкристаллизовавшаяся из хаоса противоречий.

Я нажал.

Не было вспышки, гула, катастрофы. Просто мир начал растворяться. Не с краёв, а из центра. Из меня самого. Я видел, как стены моей квартиры теряют форму, становясь прозрачными, затем и ничем вовсе . Я видел, как исчезает спящая Марта, и на её морде не было ни страха, ни удивления. За окном гас один огонёк за другим, и звёзды на небе начали тухнуть, как свечи на гигантском праздничном торте, с которого убрали всё лишнее.

Исчезла не материя первой. Исчезло время. Исчезла память. Исчезло само понятие «исчезновение».

Я почувствовал не боль, а лёгкость. Необъятную, всепоглощающую лёгкость. Я не исчез последним. А исчез только я. Я был точкой, из которой расползалось небытие, и в тот же миг я был всем, что это небытие поглощало.

Последним исчезло сожаление.

Осталась только тишина. Совершенная, цельная, бесконечная. Мир без боли. Мир без сожаления.

Там, где нас нет.