Княже

Хороши яблоки в саду у посадника Любомудра. Крупные, румяные, на вкус — чистый мед, а вызревают в такую пору, когда в Воронце плоды рвать еще никакой радости: если и откусишь, то потом и зубы не разомкнешь, так рот от кислятины сведет.

Но бережет старый яблочки так, будто они молодильные, что ли. Тын1 вокруг сада поставил чуть ли не выше городской стены. Только если тебе от роду пятнадцать весен, кровь горяча да поспорил ты с дружками, что принесешь полную пазуху яблок, есть ли преграда, что тебя остановит?

Метько быстро огляделся — нет, никто ночью по улице ходить не удумал, — и, подпрыгнув, ловко зацепил за край тына свитую из пояса петлю. А дальше главное не рассусоливать, силы зря не тратить. Каблуками в бревно уперся, подтянулся. Проворнее любого лазутчика-подсыла на ту сторону перемахнул. Бывалый воин Добрыня может учеником гордиться.

Земля мягко приняла спрыгнувшего вниз отрока. Два шага до ближайшей яблони, и вот они, ветки с наливными плодами, совсем низко склонились.

— Взять его! Хватай татя, Кусайка!

Две фигуры выскочили из-за деревьев. Одна, высокая прямая, так и осталась на месте, размахивая посохом, другая, та, что на четырех лапах, рванулась к замершему Метько. Сам Любомудр и Кусайка, пес его свирепый.

Знал Метько, что наделен особой удачей — почетом среди песьего племени. Самый злющий кобель не стал бы его рвать. Но все же припустил прочь, петляя между деревьями. Кусайка-то не тронет, а вот Любомудру в руки попадаться совсем не хочется.

Сад к самой Смолене спускается, по берегу реки кусты смородины растут. Если среди них затаиться, то сами боги, если решат вдруг с выси взглянуть, не увидят.

Вот наконец спасительные заросли. Рухнув брюхом в траву, Метько, словно змей, заполз под ветки. Кусайка нос следом сунул, но, чихнув, убрался. Не по нраву псу сильный духсмородиновый. Хлестнул кобель хвостом по кустам и в другую сторону побежал. Спасибо, не выдал. Метько в мыслях ему мясную кость пообещал.

Сморода та словно у самого Даждьбога под особым приглядом была. Ягоды спелые горстями осыпались. Покуда Метько подальше от Любомудрова сада по кустам пробирался, весь от сока промок, в ошметках давленых ягод изгваздался. Надо, прежде чем в терем возвращаться, хотя бы умыться, а то ведь людей насмешишь — обязательно ж по дороге кто-то встретится.

Поднявшись на ноги, Метько огляделся. Берег Смолены, немного дальше будет удобный песчаный мысок, в реку уходящий. Место то укромное, но известное всякому воронецкому отроку, весь город и окрестности излазившему. Там можно умыться, а то и рубаху наскоро постирать.

Место, однако, было занято. Два человека стояли на мыске и словно спорили о чем-то или бранились. Вот один вроде как плюнул другому под ноги и повернулся, чтобы уйти. Оставшийся погнался за обидчиком, вскинул руку…

Кто-то большой да грузный налетел на Метько, норовя сбить с ног. Парень сперва решил: Любомудр все ж Кусайку науськал. Но разве пес жесткой ладонью рот зажимать будет?

Человек, и задумал недоброе.

Снова пригодилась наука Добрыни.Вывернулся Метько из цепких рук, да так, что сам злодей на землю полетел. Можно было б его скрутить попробовать, да от реки уже другой набегал. Пришлось Метько самому ноги уносить. Что плохо — не успел разглядеть, ни что творилось на мысу, ни кто там был.

В терем вернулся не привычным путем — через собачий лаз под оградой, сенник, крышу конюшни и оставленное отворенным окошко. Нет, побежал к главным воротам, где и ночью стоят в дозоре городские стражники.

Заприметив спешащего по улице человека, те насторожились, но тут же Метько признали.

Десятник Ратибор ударил ладонью в зерцало на груди:

— Здрав будь, княже!

Усаживаясь в высокое резное кресло, князь Метель Всеславич привычно расправил плащ-корзно. Если складки лягут как надо, то будет не столь заметно, как мало места на почетном сиденье занимает худосочное тело отрока. Хорошо еще, наконец ногами до земли доставать начал.

По обе стороны становятся посадник Любомудр и воевода Добрыня. Люди прямо не говорят, но многие уверены: Воронцом и землями смоленов на самом деле правят эти двое. Это они несколько лет назад не дали вспыхнуть в городе пожару смуты, спасли маленького княжича.

В тот проклятый весенний день, когда Всеслав Военежич вернулся из похода на закатный берег на смертных санях и не было на теле его ни единой раны, полученной в бою, нашлись в городе те, кто решил, что достоин княжьей шапки больше, чем щенок Метель. Любомудр тогда встал с мечом у входа в терем, а Добрыня с боем прорвался к колокольне, откуда ударил в сзывающий народ набат воронецкий.

А мачеху Славну и Брониславу, сестрицу меньшую, уберечь не смогли… Жизнь будущего князя важнее была.

И сейчас советники стоят на шаг позади, готовые защитить, помочь словом или делом. Но все решения, княже, принимай сам. Твоя воля над Воронцом, и твоя же перед ним вина.

Прищурившись против солнца, Метель Всеславич оглядел площадь. Много народу здесь в день княжьего суда собралось. Со всего Окаяна люди тянутся, изо всех мест, где топор и соху смоленов знают. Кто пришел справедливости искать, кто просто поглазеть, послушать.

— Пора, княже, — еле слышно молвил Любомудр.

Поднявшись с почетного сиденья, Метель Всеславич низко поклонился народу.

Тяжбы сегодня были несложные. Сосед у соседа в долг взял, а с возвратом тянет, говорит, денег нет. Тут и думать особо нечего, пусть отработает у заимодавца. Жена явилась жаловаться на пьяницу-мужа, но, стоило князю велеть поучить паршивца плетьми, заголосила, умоляя пожалеть кормильца, а перепуганный мужик клятвенно пообещал позабыть, каково хмельное на вкус. Дал ему Метель Всеславич две седмицы на испытание. Если не возьмется за ум, тогда ужо… С площади муж и жена чуть ли не обнявшись ушли. У нордрского купца из Тинггарда лошадь свели. Пусть приметы пропажи страже назовет, искать будут.

Князь слушал, спрашивал, судил справедливо, а сам все ждал, когда же появится десятник Ратибор. Ночью на берег Смолены вернуться не пришлось — стража не пустила. Неча князю воронецкому по кустам и буеракам в темноте лазать, сами все найдем. Но сейчас дозор должен уже вернуться, доложить, что известно о смертоубийстве.

Наконец ушли последние просители, настала очередь серьезных дел.

Ратибор шагнул вперед:

— Честь тебе, народ воронецкий! Славен будь, княже! Злыдня ночью схватили. Торговца герумского Карла Берга жизни лишил.

— Привели?

— Здесь он. Некрас Мокрей, сапожник.

Стражники вывели вперед связанного убийцу.

— Недалеко от Смолены взяли. Сам во всем признался.

Был сапожник Некрас невысок, тощ, сутул. На мир смотрел с отрешенной усталостью.

— Ты торговца герумского убил?

— Я, — равнодушно кивнул злыдень. — Подле Смолены. Ножом ударил.

— Был при нем нож, — Ратибор подал князю короткий клинок. — Сапожный нож. Таким кожу режут.

— За что убил? Защищался, мстил или из корысти? А может, подослал тебя кто к торговцу?

— Жизни моей герум не угрожал, а семьи у меня нет, мстить не за кого. Так убил, по злобе.

— Ты знаешь, что теперь с тобой сделают?

— Да уж известно, — Некрас равнодушно пожал плечами. — Живым в колоду с мертвецом положат и закопают. Пусть убитый сам со мной счеты сводит.

Если бы сапожник сказал, что убил, защищаясь или спасая кого-то, да хоть пожитки свои обороняя, и это удалось бы доказать, то его, может быть, и вовсе отпустили, присудив выплатить родичам убитого виру2. Но тому, кто забрал чужую жизнь по злобе, пощады не будет. Единственная милость ему за то, что сам сознался, — брошенная в поруб3 веревка. Удавись, если смелости хватит, выбери смерть более легкую.

Странно вел себя убивец. Обычно лиходеи сразу начинали жалостные речи о том, как их, безвинных, оклеветали или же куражились, представляя свое злодейство чуть ли не молодечеством. А Некрас словно стоя спал. Или же настолько отчаялся, не верил, что ему все уже безразлично стало?

Метель Всеславич еще раз пристально взглянул на убийцу. Те, кто были ночью на Смолене, оба большие, дородные.

— Некрас Мокрей, выпрямись.

Не похож.Даже если сапожник ходил убивать в толстой шубе и сапогах с каблуками, все равно не похож.

— Кто подучил тебя лжу говорить?

— Никто.

— Княже, — подсказал Ратибор, сопровождая слова тычком. — Не со своим подмастерьем говоришь, невежа!

— Никто, — повторил сапожник и замолчал.

Молчал и народ на площади. Ждал решения князя. Справедливости.

— В поруб его, — бросил Метель Всеславич. — Пока всю правду не скажет.

На этом княжий суд завершился.

1 Тын — деревянный сплошной забор.

2 Вира — выкуп, штраф за убийство.

3 Поруб — место заключения, тюрьма.

* Иллюстрации Лилии Масловой