Княжество инопланетян

Славится Верхославское княжество мужами своими могучими, дружиною сильною да князем Богумилом, что за несколько лет правления сумел земли родные с “болотного дна” поднять – несколько княжеств соседних завоевал да князей земель тех обязал каждое лето дань ему выплачивать. Оттого по возвращению в столицу собственную и велел пир устроить.

Долго, – сказывали Летописи, – пир тот длился, мед рекою там лился. И был при дворе княжеском гридень, что важен для князя был. Тихомиром его звали. На войны гридень тот не ходил, ни умом, ни силою не выделялся, со службы часто сбегал, однако же отчего-то держал его все-таки князь при себе. И молвил однажды Тихомир во время пира сего…

– Слыхивал ли княже наш, что молвят торговцы, из окраинных деревень приехавшие? – Тихомир нехотя отпил хмельного мёда да сказал это голосом тихим, вытерев с подбородка капли сладкого напитка, с травами перемешанного.

Богумил, косо глянув на одного из собственных гридней, быстро зачерпнул кружкою меда из братины да иссушил его в несколько глотков, в себя вливая. С сильным стуком он поставил кружку обратно на стол деревянный да ложкою зачерпнул киселя, что в чашу ему положили. И лишь после, насытившись, вновь на Тихомира глянул. Зыркнул нетерпеливо, хмуро, словно недоволен был долгим молчанием.

– Хватит молчать, говори!

Тихомир несильно вздрогнул для виду, словно не знал нрава княжеского, не видывал раздражение, что в глазах богумиловых увеличивалось с мгновением каждым. Поморщившись, гридень вскоре ближе к князю придвинулся, вперед наклонился да зашептал тихо – боялся будто, что за дурака полоумного его остальные воспримут…

Давеча встречался Тихомир с Марьею, дочерью торговца сапогами кожаными, что совсем недавно обратно домой отбыла, в деревушку родную. Была девка та красивою, статною – здоровьем да жизнью горела, отчего и заглядывались на нее все: хоть стар, хоть млад. Да подходили к отцу ее, постаревшему Ратибору, дабы посвататься к ней, даже если и не знали о Марье ничего – ни нрава ее, ни достатка. Не ведали они также и того, что на душе у девки таится.

Единственный, коему известно всё это было – давний друг её Тихомир, что в младые лета в княжеские гридни выбился, от волховского да колдовского наследия отказавшись. Видывал он Марью редко, ибо жили они в местах разных, но всякий раз по приезду Марьи Тихомир службу свою покидал да отправлялся на встречу с подругою старою. И приветствовала она его каждый раз замудрено – сапогом его по голове стукало легонько, вырубая тем самым друга давнего на пару часов. Так было и в этот раз.

Когда же Тихомир очнулся – Марья ему в себя дала прийти да поведала ему о странном предмете, что с небес спустился. Рассказала, что была ты вещица на огромную плошку суповую похожа, словно бы из серебра выкованную. Спустилась плошка та с небес, пару раз мигнула им огнями мертвыми, синими, да и скрылась за деревьями лесными, где-то глубоко в лесной чаще упала.

Деревенский люд, что ближе к тем краям живет, туда было отправился, да и пропал на время некоторое. Несколько дней их не было, и уж было решили земляки их, что увёл их лес в мир мёртвых, что забрала их нечисть поганая. Но вскоре вернулись они из лесу. Долго их расспрашивали остальные, из близлежащих деревень туда приезжали, но не говаривали вернувшиеся, что случилося с ними в эти несколько дней, кои их не было. Но видели люди, как те изменились за эти несколько дней…

– Что за небыль ты мне сказываешь?! – князь Богумил перебил Тихомира. Опьяненный хмелью и мёдом, которые уж неясно сколько выпил, подобно другим дружинникам да гридням, князь ни с того, ни с сего разозлился на одного из них. – Не могут по небу летать огромные суповые плошки! А ежели хочешь, чтобы тебя дураком полоумным считали, так катись вон из детинца моего, не порть ни пир, ни славу мою россказнями странными!

Услыхав княжеские слова, пьяного гнева полные, дружинники замолчали и с любопытством на Богумилу да Тихомира головы повернули. А после захохотали громко – все также для виду, – над Тихомиром потешаясь. Близко к нему сидящие старые мужи, уж давно бородами обросшие, пару раз по плечу его ударили да единожды толкнули так, что едва не свалился Тихомир со скамьи.

Скривил Тихомир губы и половину лица кружкою прикрыл, словно стремясь от чужих взоров, из раза в раз на него обращающихся, спрятаться. Мало тут было младых и гридней, и дружинников – в основном все молодцы родительские дела переняли: кто в кузнице стал работать, кто травничеством занялся. А кто и вовсе из лесу, проходя обряд посвящения во взрослую жизнь, не вернулся.

Ведал Тихомир, что умерли те и что отныне из мира мертвых им вернуться не суждено, оттого и благодарил Макошь-матушку, что уберегла она его в лесу да сплела узор жизни его так, чтобы сумел он выжить и к княжескому двору прибыть.

Давно он о том мечтал, ради того даже деревушку родную покинул, в которой прежде всё детство с Марьей да братом младшим провел. Но видывать о том, как сильно он от остальных гридней княжеских отличается, стал сразу. Был он тощим, словно жердяй, однако же ростом, как этот дух нечистый, не выделялся – невысок был, в матушку тем пошел. Не давали ему оттого работу сложную, да потому и отпускали без пререканий к Марье всякий раз.

Втянув воздух носом, горестным взором Тихомир окинул дружинников, на него внимания более не обращающих, и залпом иссушил кружку собственную, в коей больше половины меда хмельного оставалась. Больше он не пил, так и не втянувшись в общее веселье, пьяным бредом дружинников сопровождающееся. Под его внимательным взором дружинники и пили, и ели, а после уснули. Князь же поднялся с земли да и побрел куда-то, постоянно пошатываясь. Но того ни дружинники, ни другие гридни уж не видывали и не помнили. Тихомир не последовал за ним: проводил князя ясным взором, а когда тот окончательно скрылся – вскоре поднялся со скамьи да направился в собственную ложницу.

Солнечные лучи упрямо лезли в закрытые глаза, постоянно мелькая, словно им что-то мешало. Богумил застонал недовольно да перевернулся со спины на бок, отчего в лицо ему волосы полезли. Не открывая очей, он смахнул их грубым движением и вновь в сон, сопровождающийся головной болью, собирался, как где-то рядом внезапно непонятный лепет раздался. Он усилил головную боль, заставил поморщиться оттого. Богумил вслушивался в чужую речь, пытаясь понять, о чем толкует рядом находящийся люд. Но то не людской язык был – чужой и незнакомый.

Оттого и распахнул Богумил глаза в тот же миг. Зрение его некоторое время расплывалась, а тело не хотело подниматься, с трудом богумиловой душе подчиняясь. Но князь, чужим присутствием обеспокоенный, все же поднялся и вновь с лица рыжие волосы, что до плеч ему доставали, смахнул. Одной рукою схватившись за голову, другой он протер глаза… И вскоре уставился на странных тварей. Те уж некоторое молчали и с любопытством взирали на Богумила, словно завороженные его видом.

А Богумил замер. Не до конца он все еще пришел в себя, оттого и разглядывал уродцев: выглядели те как дети малые, словно девка с двумя оборотнями позабавилась – кошачьим да лягушачьим. И было уродцев этих очень много. Наконец, отмерли котолягушачьи дети и вновь заговорили, на языке своем проклятом и непонятном залепетали. И именно в сей момент душа Богумила наконец яростью да страхом наполнилась. Вскочил он, первое, что под рукою оказалось, схватил да махать этим чем-то начал, отпугивая от себя непонятных уродов.

– ВЫ МЕНЯ, КНЯЗЯ, ПОХИТИТЬ ПОСМЕЛИ?!

Несколько раз он замахнулся да обрушил мощные удары на них. Некоторые из них отлетели от него в стороны, другие сознания своего лишились, а остальные от чужой ярости куда могли разбежались, лишь бы подальше от буйного князя.

А Богумил, хотя бы немного успокоившись, сжал еще сильнее предмет, коим недругов окаянных в очередной раз одолел, окинул округу взором ошарашенный да направился спешным шагом прочь от места проклятого, в которое его уроды притащили.