Княжич из пустоши

Пролог. Последний чертёж

Грохот обрушился раньше, чем я успел моргнуть.

Сначала — противный скрежет арматуры. Потом — короткий, будто всхлип, миг тишины. И следом — тяжелый, утробный гул сотен тонн бетона, решивших, что им надоело висеть в воздухе.

— Михаил! — заорал я, кажется, сам себе.

Ноги уже несли меня в сторону, но мозг архитектора, проклятая привычка просчитывать все на три хода вперед, уже нарисовал траекторию. Старая стена, которую мы должны были укрепить, а не сносить, пошла трещинами. Не туда били, идиоты. Не по расчету. Я же говорил: сначала распорки, потом перфоратор. Кто слушал? Никто. Хозяин — барин, ему завтра сдавать объект, а что там сопромат шепчет — дело десятое.

Плита перекрытия падала прямо на меня. Я видел ее каждый сантиметр: ржавые края арматуры, торчащие как щупальца спрута, серую бетонную крошку, сыплющуюся сверху дождем.

Успел подумать: «Хорошо, что ребят отогнал. Хорошо, что успел…»

И темнота.

Тьма была не черной. Она была вязкой, тяжелой, давила на уши. Я не чувствовал тела. Совсем. Ни рук, ни ног. Только мысль, которая билась где-то в пустоте навязчивым рефреном: «А если бы мы поставили контрфорсы с южной стороны? Если бы…»

Архитектор до гроба. Буквально.

А потом тьма взорвалась болью.

Это было похоже на удар током, только размазанный по всему телу, которого вроде бы не было секунду назад. Затылок саднило, ребра ныли так, будто по ним прошелся каток, а в левом боку что-то противно хлюпало при каждом вдохе.

Я попытался открыть глаза. Получилось с третьего раза — веки были тяжелыми, словно их налили свинцом.

Первое, что я увидел, — чужой потолок.

Деревянный, с потемневшими от времени балками. Никакого бетона, никакой штукатурки. Пахло сыростью, старой пылью и… травами? Где-то рядом настойчиво тикали часы, отмеряя секунды чужой жизни.

— Очнулся? — голос скрипучий, как несмазанная дверь.

Я повернул голову. Резкая боль прострелила шею, но я заставил себя смотреть.

У кровати сидел старик. Длинная седая борода, глубокие морщины, темные глаза с цепким, изучающим взглядом. Одет он был странно: темный длиннополый сюртук с серебряным шитьем по вороту. На груди — массивная цепь с гербом: двуглавый орел, но не обычный, а держащий в лапах не скипетр с державой, а пылающий факел и архитектурный циркуль.

— Где я? — голос прозвучал хрипло, чужо. И тихо. Слишком тихо для моего обычного баритона.

Старик не ответил. Он наклонился, взял мою руку (я только сейчас заметил, какая она тонкая, бледная, совсем не моя) и зачем-то приложил два пальца к запястью.

— Пульс пляшет, — констатировал он. — Но жить будешь. Для мага слабоват, конечно, но для человека — крепкий орешек.

Мага? Человека?

Я дернулся, пытаясь сесть, и едва не заорал от боли в боку. Ладонь сама собой метнулась к груди и нащупала повязку. Мокрую. Горячую.

— Лежи, дурень, — старик цыкнул зубом. — Тебя Шуйские так отделали, что родная мать не узнает. Хорошо, дворовые подоспели, оттащили. Убили бы.

Шуйские? Родная мать?

Паника начала закручиваться в тугую спираль где-то внизу живота. Я резко сел, игнорируя боль, и огляделся.

Комната явно не больничная палата. И не моя квартира. Это было… старорежимное жилье. Тяжелые портьеры на окнах, массивный дубовый шкаф с книгами в кожаных переплетах, на стене — портрет какого-то бородатого мужика при сабле. И зеркало. Старое, в потемневшей раме, висящее как раз напротив кровати.

Я посмотрел в него.

И не узнал того, кто смотрел на меня в ответ.

Худое, бледное лицо. Темные круги под глазами. Волосы длинные, русые, спутанные. Глаза… мои глаза. Серые, с крапинками. Но все остальное — чужое. Чужое тело. Чужая жизнь.

— Кто я? — выдохнул я, глядя на старика.

Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением — смесь жалости и облегчения.

— Память отшибло? — старик крякнул, поднялся, опираясь на трость, и подошел ближе. — Это бывает. Сильный удар по голове был. Ты Дмитрий Беклемишев, княжич. Рода нашего последний. И если не оклемаешься, то быть нам всем под Шуйскими. Они ведь не успокоятся, пока землю нашу не отожмут. — он помолчал, разглядывая меня. — Меня Захаром кличут. Дворецкий я здесь. И лекарь, по совместительству. Лежи давай.

Он отвернулся, копаясь в пузырьках на столике, а я смотрел в потолок и пытался переварить информацию.

Княжич. Беклемишев. Шуйские.

И странная деталь: на стене, рядом с портретом бородатого предка, висела не картина и не гобелен. Висел чертеж. Старый, выцветший, но выполненный с удивительной точностью. Разрез какого-то здания с кучей пометок на непонятном языке. Архитектурный разрез. Я узнал бы его из тысячи.

Мир сошел с ума? Или это я сошел с ума?

Или — третья, самая страшная и самая обнадеживающая мысль — я умер там, под плитой, и родился здесь?

Старик Захар сунул мне в руку теплую кружку с горьким отваром.

— Пей. Силы восстанавливай. Завтра Совет кланов. Шуйские требовать будут, чтобы ты землю под заводы отдал. Если не явишься — за трусость сочтут и без решения отберут. Придешь?

Я сделал глоток. Трава горчила, но где-то на дне кружки чувствовалась сладость. Мед.

В голове пронеслась картинка: бетонная плита, летящая на меня. И сразу за ней — чертеж на стене.

Я архитектор. Я реставратор. Я знаю, как строить и как разрушать.

— Приду, — сказал я голосом, который только начинал становиться моим. — Рассказывай, Захар. Все рассказывай. Кто такие Шуйские, что за земля, и почему я должен ее отдавать.

Старик усмехнулся в бороду. В глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.—

А ты, княжич, похоже, и вправду оклемался. Раньше бы ты спросил, где саблю наточить, а не «кто такие». — он крякнул, усаживаясь обратно. — Ну, слушай. Дело было так...