Княжич из ПВД. Том 1. Ночной князь

Сирийская Арабская Республика, провинция Хама, наши дни

Дмитрий Вяземский знал, что этот квадрат гнилой. Ещё когда вертушка заходила на посадку, а лопасти рубили раскалённый воздух пополам, внутри шевельнулось то самое — холодное, звериное, чему в ГРУ учат доверять без оглядки. Он тогда сплюнул на пыльный борт и зря.

Сейчас он лежал за перевёрнутым остовом пикапа, прижимаясь щекой к горячему металлу, и считал. Две минуты. Всего две минуты, как колонна вошла в узкую горловину между глинобитными дувалами, и мир сузился до хлопков, визга осколков и матерного крика радиста Валеры, которому очередью вспороло бедро.

— Командир, «духи» с трёх сторон! Обходят! — голос лейтенанта Сомова сорвался на фальцет, но руки держали автомат крепко.

Вяземский выдохнул, коротко выглянул. Так и есть. Грамотно взяли, суки. Профессионалы. Он отметил вспышку на крыше крайнего дома — там корректировщик. Стекло оптики блеснуло жирной точкой. Подполковник сместился, вжал приклад в плечо, поймал точку в прицел, плавно потянул спуск. Выхлоп, толчок, и блеск погас.

— Всем слушать! — голос его был тихим, но в гарнитуре прошёл как хлыст. — Валеру перевязать, оттащить к стене. Сомов, дым на десять часов, пусть хоть подавятся. Остальным — экономно, патроны беречь. Ждём «вертушку».

Он знал, что «вертушки» не будет. Знал, что эфир забит помехами, а точка эвакуации сейчас, скорее всего, уже накрыта миномётами. Но солдатам нужно было дать надежду — простую, осязаемую, как запасной магазин в разгрузке.

Следующие сорок минут Дмитрий не жил, а функционировал. Тело делало свою работу: перекат, выстрел, смена позиции, оценка сектора. Мозг холодно фиксировал потери. Радист Валера затих — влип. Контрактник Завьялов — в шею, хрипит, но жить будет, если вытащат. Сомов держится, молодец, щенок.

А потом прилетело.

Дмитрий не услышал свиста — только почувствовал, как воздух вдруг стал плотным, вязким, как патока, и в следующую секунду мир вспух огненным шаром. Его подняло, швырнуло, впечатало спиной во что-то твёрдое. В ушах — ватный звон, перед глазами — белая пелена. Он попытался вдохнуть и не смог. Лёгкие наполнились горячей пылью и кровью.

«Вот и всё», — мелькнуло спокойно, почти буднично. Он успел увидеть кусок синего неба в разрыве дыма — неестественно яркого, мирного. Успел подумать о матери, которая так и не дождалась внуков. И о том, что рапорт на отпуск так и остался в планшете, неподписанный.

А потом земля ушла из-под спины.

Это было не падение. Это было скольжение. Как будто его, ещё живого, ещё цепляющегося сознанием за осколки реальности, схватили за шкирку и рывком дёрнули вниз, в чёрную ледяную воду. Он захлебнулся тьмой. Тьма была не пустой — в ней метались обрывки звуков: далёкий лай собак, чей-то плач, скрип половиц, запах воска и сушёных трав. Чужие, незнакомые запахи.

Дмитрий рванулся, пытаясь выплыть, но тело не слушалось. Оно было не его. Слишком лёгкое, слишком слабое, с дрожащими, как у жеребёнка, ногами. Страх — не тот, что в бою, а другой, липкий, животный — затопил сознание. «Я умираю. Это конец. Господи, только не в пустоту, только не…»

Он провалился окончательно. Вспышка. Тишина. А потом — резкий, болезненный толчок, как будто его выбросило на берег.

Первым вернулось обоняние. Пахло деревом, старым воском, тлеющими углями и чем-то горьковатым — полынью или зверобоем. Вторым — слух. Где-то рядом, совсем близко, монотонно и надрывно причитал женский голос, старый, надтреснутый:

— Ох, дитятко, ох, кровиночка… Да на кого ж ты нас покидаешь, княжич наш…

Дмитрий попытался разлепить веки. Это стоило неимоверных усилий. Свет резанул по глазам, мутный, колеблющийся — свечи. Он лежал на чём-то жёстком, под головой — свёрнутая овчина. Низкий дощатый потолок, тёмные углы, печь с изразцами.

— Господи… — прохрипел он, и собственный голос показался ему чужим. Слишком юным. Слишком слабым.

Старуха ахнула, замерла, а потом кинулась к нему, заслоняя собой скудный свет.

— Живой! Слава те, Господи, живой! Князь Семён! Семён Лексеич! Очнулся Дмитрий Семёнович!

«Какой ещё Дмитрий Семёнович?» — хотел спросить Вяземский, но язык не ворочался. Он снова начал проваливаться, но теперь это была не чёрная вода, а просто глубокий, тяжёлый сон. Последнее, что он увидел, закрывая глаза — склонившееся над ним морщинистое, заплаканное лицо и икону в красном углу, лик Богородицы, строгий и тёмный.

Подполковник ГРУ Дмитрий Вяземский умер под сирийским небом, в пыли и крови, выполнив свой долг до конца.

Княжич Дмитрий Вяземский, семнадцать лет от роду, сделал первый вдох в новом, чужом и пугающем мире. Вдох, полный дыма, трав и отчаянной, необъяснимой надежды.