Княжич из ПВД. Том 3. Регент

Заседание Сената назначили на десять утра, но уже в девятом часу большая палата была полна. Сановники, генералы, представители древних родов рассаживались по лавкам, обитым красным сукном, перешёптывались, бросали быстрые, оценивающие взгляды на пустующее кресло во главе стола. Кресло государя. Пётр II, ещё не оправившийся после коронационных торжеств, прислал сказать, что будет присутствовать, но пока задерживается. Дмитрий стоял у окна, в стороне от всех, и смотрел на серую, подёрнутую рябью Неву. Он был в парадном мундире генерал-аншефа, при шпаге и орденах, но чувствовал себя не триумфатором, а мишенью. Каждый взгляд, брошенный в его сторону, был взвешен и оценен. В них читалось всё: зависть, страх, ненависть, редко — уважение. Кланы затаились, но не сдались. Он знал, что сегодняшнее заседание — лишь формальность. Решение уже принято государем, и Сенат должен его утвердить. Но именно здесь, в этой душной палате, пропитанной запахом воска, чернил и старого дерева, ему предстояло впервые публично принять бремя, от которого он не мог отказаться.

Дверь распахнулась, и вошёл Пётр. Юный император был бледен, под глазами залегли тени — сказывались бессонные ночи и груз внезапно свалившейся власти. Он прошёл к своему креслу, кивком разрешил всем сесть. Дмитрий остался стоять у окна, но Пётр жестом подозвал его ближе. Сенаторы затихли. Пётр заговорил — негромко, но отчётливо, и его юношеский голос, усиленный тишиной, разносился под сводами.

— Господа Сенат. По воле Божией и по праву наследия я вступил на престол. Но лета мои ещё невелики, а государственные дела требуют твёрдой руки и ясного ума. Посему, следуя примеру моего великого отца, я назначаю регента, который будет править моим именем до моего совершеннолетия. Сим регентом я избрал генерал-аншефа Дмитрия Семёновича Вяземского. Он доказал свою верность и ум делом, а не словами. Сенат утвердит мою волю.

По палате пробежал ропот, тут же подавленный. Кто-то из задних рядов попытался возразить, но осёкся под взглядом Петра. Дмитрий стоял, выпрямившись, и чувствовал, как десятки глаз впиваются в него. Он не искал этой власти. Но и отказаться не мог. Слишком многое было поставлено на карту. Он шагнул вперёд, поклонился сперва государю, потом Сенату. Голос его звучал ровно, без торжества.

— Благодарю за доверие, ваше величество, господа сенаторы. Я осознаю всю тяжесть возлагаемой на меня ответственности. Обещаю править по закону и совести, памятуя о заветах покойного государя Петра Алексеевича. И первым моим решением будет… — он сделал паузу, обводя взглядом притихших сановников, — сохранить за Сенатом все его права и прерогативы. Я не собираюсь править единолично. Закон и общее благо — вот мои путеводные начала.

Это было тонко рассчитано. Он знал, что больше всего кланы боятся его единоличной диктатуры. Давая обещание править через Сенат, он выбивал у них почву из-под ног. По палате снова пробежал шёпот, но теперь в нём слышалось удивление, смешанное с осторожным одобрением. Пётр едва заметно кивнул, одобряя его слова. Сенаторы, один за другим, начали склонять головы в знак согласия. Указ был утверждён.

Когда заседание закончилось и сановники потянулись к выходу, к Дмитрию подошёл князь Голицын-старший. Он был бледен, губы сжаты в тонкую линию, но взгляд — прямой, тяжёлый.

— Поздравляю, Дмитрий Семёнович, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли тепла. — Вы высоко взлетели. Смотрите, не упадите.

— Благодарю, князь, — спокойно ответил Дмитрий. — Я постараюсь.

Голицын развернулся и вышел, не прощаясь. Дмитрий смотрел ему вслед и думал о том, что этот человек — отец Анастасии, дед его сына. И он никогда не простит. Ни дочери, ни ему. Это была личная вражда, замешанная на крови и гордости. Одна из многих, которые ему предстояло нести на своих плечах.

Он остался в опустевшей палате один. Подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Внизу, на Сенатской площади, сновали люди, грохотали кареты, кричали разносчики. Город жил своей жизнью, не ведая, что сегодня в его судьбе произошёл поворот. Он, «глухой» выскочка, опальный полковник, ссыльный в Сибирь, теперь стоял у руля огромной империи. И от его решений зависели миллионы жизней.

Внутри не было торжества. Только холодная, свинцовая тяжесть ответственности и смутное, тревожное предчувствие. Кланы скрежещут зубами, но пока молчат. Меншиков в ссылке, но его тень ещё витает над дворцом. Волконские затаились, копят силы. Англичане и шведы ждут момента, чтобы нанести удар. И где-то там, в далёкой Сибири, осталась его прежняя жизнь — крепость, джунгары, простая, ясная война. Здесь всё было сложнее, тоньше, опаснее.

Он оторвался от окна, одёрнул мундир и вышел из палаты. В коридоре его ждал Иван с кипой бумаг — первые указы на подпись. Дмитрий взял их, мельком глянул. Назначения, помилования, утверждения. Бумажная война, которая отныне станет его повседневностью. Он вздохнул и направился в отведённый ему кабинет.

Вечером, вернувшись домой на Мойку, он долго сидел в детской, глядя на спящего сына. Маленький Семён тихо посапывал в колыбели, сжав крошечные кулачки. Анастасия, вошедшая следом, молча положила руку ему на плечо. Он накрыл её ладонь своей.

— Тяжело? — спросила она тихо.

— Тяжело, — признался он. — Но я справлюсь. Должен.

Она кивнула, прижалась щекой к его плечу. Так они и стояли вдвоём, глядя на спящего сына. Дмитрий думал о том, что теперь он в ответе не только за свою семью, но и за всю страну. И это бремя ему нести долго. Очень долго. Но он выдержит. Потому что иначе нельзя.