Княжна на двоих

Осень 1305 года выдалась ранняя и злая. Снег лег уже в середине октября. В эти дни тевтонское войско комтура Конрада Михтенхагена подступило к Гродно, когда Неман уже покрылся ледяной шугой, а по утрам трава хрустела под копытами лошадей, как битое стекло. Рыцари в белых плащах с черными крестами шли плотной стеной, и железный лес их копий колыхался над холмами.

Кастелян Гродно Давыд стоял на краю замковой башни, и серый плащ его хлопал на ветру, точно крыло раненой птицы. В его осанке не было княжеской неги — только натянутая струна, готовая лопнуть в любой миг. Он смотрел на запад, туда, где за Неманом затаился Орден крестоносцев. Те, кто видел Давыда в сече под Раттенбургом, говорили, что он не сражается — он вершит суд, и меч его не знает промаха. Для крестоносцев он был карой господней, а для Гродно — единственной стеной, что еще крепче камня.

Спустя час Давыд уже был у самой воды и с войском встретил их у переправы. Он стоял на высоком берегу, опершись на меч, и смотрел, как его люди занимают позиции среди валунов и коряг. Кольчуга его была проста, без серебряных накладок, какие обычно носили князья, — Давыд не любил украшений на войне. Только православный крест на груди да сталь, что выдержит удар. Его задачей было не пустить в Гродно этих псов с запада и дождаться из Лиды князя Гедимина с подкреплением.

— Плотнее, плотнее! — кричал он лучникам, что залегли за камнями. — Пусть подойдут ближе. По коням бейте, по коням!

Немецкое войско втягивалось в излучину, где река делала петлю, прижимая чужаков к обрывистому берегу. Лучники ждали, замерзшими пальцами сжимая тетивы луков. Давыд поднял руку, но в это мгновение сквозь строй крестоносцев он увидел её. Даже издали, даже сквозь морозную дымку было видно, как она не похожа на всех остальных пленниц, что сидели в других обозах, сбившись в кучу, укутанные в рванье. Она сидела прямо, гордо подняв голову — не потому, что хотела покрасоваться, а потому, что иначе спина начинала дрожать от холода и унижения. Тёмно-синий плащ, расшитый серебром, уже пропитался запахом дыма и лошадиного пота, но она всё равно придерживала его на груди двумя руками, словно это могло сохранить хоть каплю былого достоинства. Ветер хлестал по ее щекам, вырывал пряди русых волос из-под капюшона, но она не прятала лица. Не потому, что была бесстрашной — просто если опустить голову, то уже не поднимешь, она это очень хорошо знала и пока ещё не решила сдаваться. Пленница смотрела на приближающиеся стены Гродно — далёкие, серые, равнодушные — и думала: «Если там меня убьют — пусть. Только бы не в этой телеге, не среди этих чужих рож, не под их взглядами, которые уже меня раздевают». В глазах её не было страха — только усталость и холодное, почти болезненное презрение к тем, кто вёз её в неволю, и к тем, кто смотрел на неё сейчас с высокого берега.

— Кто это? — спросил Давыд у разведчика, что лежал рядом.

— Дочь князя мазовецкого Болеслава Берта, — хрипло ответил тот. — Междоусобица там у них... Орден помог одним, других в полон забрали. Говорят, сам комтур Конрад за неё выкуп хочет взять, потому и бережёт.

— Но почему она здесь, в самом пекле? — спросил Давыд. — Конрад обезумел?

— Они разграбили её усадьбу в предместьях Торна неделю назад, — ответил разведчик. — Конрад побоялся отправлять её назад лесами, думал проскочить к Гродно и уже тут решить её судьбу.

Давыд стиснул зубы. День клонился к закату.

— Руку, — крикнул он лучникам. — Роняй руку!

По этой команде лучники поднялись разом, словно одно живое существо. Тетивы звякнули, и туча стрел взмыла в бледное небо со страшным нарастающим свистящим звуком. После чего сразу началась сеча, которая длилась до темноты.

Давыд бился в первых рядах, как и всегда. Меч его пел в воздухе, разрубая кольчуги, сбивая с коней рыцарей в белых плащах. Он видел, как падают и его люди, как ржут лошади, как вода в Немане краснеет от крови. Но он видел и другое: как дрогнули крестоносцы, когда лучники ударили им во фланг из-за валунов, как смешались их ряды, как побежали кнехты, бросая оружие.

К ночи Орден отступил. Гродненские дружинники гнали их до самого леса, рубя спотыкающихся, падающих, обезумевших от страха немецких солдат. А когда бой стих, начали собирать добычу и пленных.

Давыд, тяжело дыша, вытер меч о траву и поднял голову. Телега с мазовецкой княжной стояла на том же месте, где и была. Возчик лежал мертвый, лошади били копытами, напуганные запахом крови. А вокруг телеги уже собрались свои — двое всадников в литвинских плащах, оба молодые, оба горячие и оба с мечами наголо. Спорили они громко, не стесняясь в выражениях.

— Я первый её заметил! — кричал один, светловолосый, с рассечённой бровью. — Ещё на подходе! Я комтуру прямо в рожу смотрел, когда он её вёз!

— А я того комтура срубил! — отвечал второй, чернявый, с узким, злым лицом. — Моя рука, мой удар! Моя и добыча!

Девушка сидела в телеге, не шевелясь. Она смотрела на них сверху вниз, и губы её кривились в презрительной усмешке. Два воина в грязных, забрызганных кровью плащах делили её, как кусок мяса.

— Потише, — сказал Давыд, подходя ближе. Голос его был негромок, но оба спорщика сразу замолкли и опустили мечи.

— Княже, — светловолосый ткнул пальцем в девушку. — Она знатная. За неё выкуп... золотом дадут. Я первый...

— Я первый! — перебил чернявый. — Я её в бою отбил!

Давыд посмотрел на девушку. Она встретила его взгляд спокойно, без вызова, но и без страха. Красива, подумал он. Очень красива. Такая красота и вправду стоит дорого и многих губит.

— Поздно, — сказал он устало. — Ночь. Завтра разберёмся. А сейчас —перевязать раненых, похоронить убитых, выставить дозоры и ее охранять обоим и глаз не смыкать.

Он повернулся и пошёл прочь, слыша за спиной, как спор разгорается с новой силой. Он не знал тогда, что этой ночью случится непоправимое.