Князь из ниоткуда.

Пролог.

Смерть пришла не в больнице, как я планировал. И даже не в машине, в которой так часто летал на красный, надеясь, что всё кончится быстро. Она пришла в моей съёмной однушке, в два часа ночи, когда я, очередной айтишник, которому тридцать пять, а впереди только кредит за ноут и пустой холодильник, уронил голову на клавиатуру.

Сердце остановилось. Я даже не понял, что это конец. Просто стало темно. А потом я открыл глаза и увидел небо. Настоящее, бескрайнее, звёздное. Подо мной была земля. Холодная, пахнущая сыростью и чем-то ещё — дымом, лошадьми, лесом.

— Живой, — сказал кто-то.

Я повернул голову. Надо мной стоял старик. Длинная борода, тёмный кафтан, глаза — усталые, но внимательные.

— Ты жив, отрок. Не помирай раньше времени. Князь тебя зовёт.

— Какой князь? — спросил я, и голос мой прозвучал чужим — тонким, молодым.

Старик усмехнулся.

— Твой князь, отрок. Князь Олешня. Ты — его сын. Последний.

Глава 1. Чужое тело.

Я смотрел на свои руки. Не те, к которым привык. Белые, тонкие, с длинными пальцами. Руки шестнадцатилетнего парня. Руки того, чьё тело теперь занимал я.

— Что за хрень? — прошептал я, и старик вдруг рассмеялся.

— Хрень, говоришь? Хорошее слово. Не слышал такого. Но тебе сейчас не до забав. Твой отец при смерти. Род Олешня пал. Остался только ты.

Он поднял меня, помог сесть. Я огляделся. Лес, сырая земля, вдалеке — дымок. Рядом лежали двое, накрытые плащами. Я не спрашивал, кто они. По лицу старика понял.

— Злой боярин Верейский, что правит соседними землями, объявил твоему отцу войну, — продолжил он, не дожидаясь вопросов. — Клан Огненных Волков, верный вашему роду, полег в битве. Клан Ледяных Сов, которые должны были прийти на помощь, предали. Твои братья убиты. Сестра в заложниках. Отец дышит через раз. Ты — последний.

Он говорил, а я слушал. И не верил. Как такое может быть? Ещё вчера (или сегодня?) я сидел в своей норе, пил дешёвый кофе, спорил в комментариях о том, кто круче — Толкин или Мартин. А теперь я — княжич. Последний.

— Мне шестнадцать, — сказал я. — Я даже меч в руках не держал.

— Держать меч научим, — усмехнулся старик. — А вот головой работать — это ты уже умеешь. Ты — не отсюда. Я чую. Иные мысли, иные слова. Может, это и спасёт нас.

Он протянул руку. Я смотрел на неё долго. Потом взял и встал. Ноги дрожали. Голова кружилась. Но я стоял.

— Вставай, княжич, — повторил старик. — Вставай, пока мы ещё дышим.

Глава 2. В Олешне.

Олешня оказался маленьким городком. Деревянные стены, пара десятков домов, покосившаяся церковь. И люди. Усталые, голодные, напуганные.

Когда я въехал в ворота, никто не крикнул "ура". Никто не бросился к стремени. Только смотрели. Молча.

— Они ждали твоего отца, — тихо сказал Фома. — А приехал ты.

— Знаю, — ответил я.

Первые дни были адом. Тело не слушалось. Я спотыкался на ровном месте, падал с лошади, не мог затянуть ремень на доспехах, которые сняли с убитого брата. Дворня перешёптывалась. Слуги косились.

— Слабоумный, — слышал я за спиной. — Последний выродок.

Я стискивал зубы и молчал. По ночам, когда никто не видел, я сидел у печи и вспоминал. Учебники по менеджменту, которые читал от скуки. Статьи о сельском хозяйстве, которые открывал случайно. Гайды по строительству, которые смотрел на ютубе. Всё, что могло пригодиться здесь, в этом мире без электричества, без машин, без надежды.

На третий день я попросил Фому показать кузницу.

— Зачем тебе, княжич?

— Хочу понять, как они работают.

Фома повёл. Кузница была маленькая, грязная, меха — ручные, горн — допотопный. Но здесь ковали стрелы и чинили плуги. И здесь я понял: у них нет нормальной стали.

— Фома, — спросил я. — А если сделать горн выше? И меха — не руками, а водой?

Он посмотрел на меня, как на умалишённого.

— Водой? Как так?

Я улыбнулся. Впервые за эти дни.

— Расскажу. Позови плотника.

Глава 3. Перемены.

Мы работали ночами. Я, Фома, старый плотник Ермил и два кузнеца, которые сначала ругались, а потом замолчали. Я рисовал углём на досках, объяснял, переделывал, снова объяснял.

Водяное колесо поставили через две недели. Оно крутилось, меха ходили ходуном, горн ревел так, что стены дрожали.

— Горит, — выдохнул старший кузнец. — Пуще прежнего горит.

Через месяц выковали первый клинок. Я взял его в руки, взвесил, попробовал согнуть. Он не гнулся. Не ломался.

— Крепче, чем у Верейского, — сказал кузнец. — Во сто раз крепче.

Я кивнул. Это было только начало.

Люди в Олешне стали смотреть на меня иначе. Не с жалостью — с надеждой. Старая Евдокия, чей сын погиб в той битве, принесла мне пирог. Ермил сделал новое седло. Мальчишки, которые сначала убегали, теперь ждали у крыльца, просили рассказать, что я видел в "дальних землях".

Я врал. Про чудеса, про машины, про огонь, который не гаснет. А сам думал: надо сделать больше. Укрепить стены, вырыть ров, обучить людей. Времени мало. Верейский скоро придёт.

Глава 4. Встреча.

Я встретил её на пятый день. На опушке леса, куда выехал проверить дозоры. Она сидела на пне, в простом платье, с распущенными волосами, и читала книгу. Старую, потрёпанную, на латыни.

— Кто ты? — спросил я.

Она подняла голову. Глаза — серые, как зимнее небо. Улыбка — чуть насмешливая.

— А ты не узнал? Я — Милана. Дочь Верейского. Твоя пленница.

Моя рука легла на меч. Новый клинок, отличная сталь. Она посмотрела на него, потом на меня.

— Не бойся, — сказала она. — Я не враг. Я тоже хочу, чтобы этот дурак-отец перестал играть в войну.

— Почему ты здесь? — спросил я.

— Сбежала. От него. От его планов. Он хотел выдать меня замуж за того, кто старше моего деда. За землю.

Она встала, отряхнула платье.

— Говорят, ты умеешь делать железо крепче камня. И меха — водой. И печи — такие, что хлеб в три раза больше. Покажешь?

— Зачем тебе?

— Хочу понять, — ответила она. — Хочу знать, как живут люди, когда не воюют.

Я смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри переворачивается.

— Покажу, — сказал я. — Но сначала скажи: зачем тебе это?

Она улыбнулась.

— А затем, княжич, что мне надоело быть дочерью злодея. Хочу быть просто человеком.

Мы вернулись в Олешню вместе. Люди косились, шептались. Дочь врага. Но Милана шла спокойно, не опуская глаз.

Фома встретил нас на крыльце.

— Ты чего, княжич? — спросил он тихо.

— Она не враг, — ответил я. — Она поможет.

— Поможет? Чем?

Я посмотрел на Милану. Она стояла на крыльце, заложив руки за спину, и смотрела на закат. Серые глаза, рыжие волосы, лёгкая улыбка.

— Всему своё время, Фома, — сказал я. — Всему своё время.

Глава 5. Время.

Мы говорили по ночам. Сидели на крыльце, смотрели на звёзды, пили травяной чай. Я рассказывал о своём мире, она — о своём. О том, как училась латыни, пока отец пировал. О том, как мечтала увидеть море. О том, как боялась, что жизнь пройдёт, а она так и не узнает, есть ли что-то кроме войны и свадеб по расчёту.

— А ты? — спросила она однажды. — Ты был счастлив там, в своём мире?

Я задумался. Был ли я счастлив? Работа, дом, ночи за компом. Пустота.

— Не был, — признался я. — Жил как будто не своей жизнью. А теперь...

— Что теперь?

— Теперь есть за что драться.

Она покраснела. Отвернулась. Я не знал, правильно ли сказал. Но врать не хотел.

Через неделю я поехал к отцу. Он лежал в горнице, бледный, сухой, как лист. Увидел меня, попытался улыбнуться.

— Сын... — прошептал. — Ты... как?

— Держусь, отец.

— Верейский... скоро... — он закашлялся. — Не дай... не дай погибнуть...

Он умер на третий день. Я стоял у его постели, держал за руку, а она холодела. И я думал: я его совсем не знал. И ни о чём не успел спросить.

Глава 6. Битва.

Верейский пришёл через месяц. Тысяча всадников. Я стоял на стене и смотрел, как земля дрожит от копыт.

— Они идут, — сказал Фома.

— Знаю.

— Мы выдержим?

Я вспомнил все ночи, что мы копали ров. Все споры с Ермилом о том, как глубоко. Все сомнения.

— Выдержим.

Я поднял руку. На стенах зажглись факелы. Ворота открылись. Первая сотня вылетела навстречу.

— Сейчас, — прошептал я.

Земля перед воротами ухнула. Ров сработал. Всадники рухнули вниз, лошади падали, крики стояли такие, что закладывало уши.

— Теперь! — крикнул я.

Из леса ударили лучники. Сотня человек, которых я учил неделями. Стрелы летели, всадники валились. Я ждал. Когда Верейский бросил вперёд резерв, я спустился со стены.

— Княжич! — закричал Фома. — Куда?!

— Вперёд.

Я сел на коня, выехал за ворота. В руке — новый меч. В голове — страх. Но за спиной — дом. В доме — она.

Мы столкнулись с ними в чистом поле. Я не помнил ударов, не помнил лиц. Только ветер, только крики, только боль в плече, когда кто-то достал меня копьём.

А потом всё кончилось.

Верейский лежал под дубом, с пробитой грудью. Его добили свои, когда он попытался бежать.

— Проклинаю... — прохрипел он.

— Не надо, — сказал я. — Я не враг тебе.

— Ты... кто ты?

Я посмотрел на него и ответил честно:

— Не знаю. Но я хочу, чтобы мои люди жили. И твои — тоже. Мир, боярин.

Он хотел что-то сказать, но только выдохнул и затих.

Эпилог.

Я вернулся в Олешню на закате. На крыльце стояла Милана. Молчала, смотрела, не отрываясь.

— Ты победил, — сказала она.

— Да.

— А я? Что теперь со мной?

Я слез с коня, подошёл к ней, взял за руку.

— Ты теперь моя пленница, — сказал я. — Навеки.

Она улыбнулась.

— Глупый, — сказала она. — Я давно уже не пленница. Я дома.

Я обнял её. И понял: всё не зря. Все эти ночи, вся эта боль, весь этот страх — не зря.

Потому что ради этого и стоит жить. Ради того, чтобы кто-то сказал: "Я дома". Ради того, чтобы у тебя был дом. Ради того, чтобы люди, которые в тебя верили, не ошиблись.

Я — человек из ниоткуда. Но не последний человек. И это главное.