Князь, псарь и княжий выжлок

Детство почти всегда безмятежно, ибо детство принимает всё, как должное, и только потом мы узнаем, что делал с нами мир, пока мы только открывали глаза. Но и в этой безмятежности есть мгновения прозрения, предвидения грядущего, бесконечное узнавание настоящего мира.

Этот сон был из таких.

Странник увидел его еще в раннем детстве. Старый пруд, на дворе октябрь, вода только-только покрылась ледяной коркой, впервые в этом году. Вокруг смеются дети, они бегают в расстёгнутых куртках, всё время срывают шапки с непослушных голов, ускользают из рук родителей. Кидают камни в приятно хрустящую поверхность озера. Их разум еще спит.

Но что-то пробуждается подо льдом.

Его корка взламывается снизу, как на замедленной пленки, тягуче, неумолимо. А затем из-под воды начинают выходить черные фигуры, стряхивающие с себя ледяные осколки. Брезентовые плащи, капюшоны, противогазы. В руках пушки, изрыгающие смертоносный огонь. Этих существ тысячи, они все идут и идут, ступая на берег и уничтожая все живое.

Люди бегут прочь, дети бегут прочь, но все они будут сожжены лучами, идущими из черных стволов. Воздух напитывается ядом, желто-зеленым дымом, удушающим смрадом.

Мальчик стоит, не в силах шелохнуться. Он еще мал, чтобы по-настоящему понять, что происходит, но его разум уже знает, что такое страх. Сегодня же в нем, кроме страха, в нем зарождается безысходность. Ничто и никогда уже не станет прежним. Ни одна гладь озера не будет безмятежной.

Пронизывающий октябрьский ветер наконец уносит дым в сторону города. Существа в противогазах еще стоят на берегу, глядя на то, как остатки пепла кружат в воздухе, будто светлячки. А потом начинают откидывать капюшоны и снимать противогазы. У всех до единого – песьи головы с волчьим оскалом.

Ребенок понимает, что нужно бежать, но он не силах сделать и шагу. А псы вот-вот заметят его, они слизывают пену со своих пастей, таращат круглые глаза на город и молчат.

Последний из пришедших из-подо льда – он стоит у самой кромки, опустив оружие – вдруг снимает свой плащ, отбрасывает противогаз и встает на все четыре лапы. Лохматый серый пес, совсем не похожий на остальных, он бежит к мальчику, усаживает его к себе на загривок, а потом уносится прочь, пока не заметили те, другие, по-прежнему стоящие на задних лапах, в плащах и с пушками в руках.

Где и когда пес останавливается, мальчик не знает. Но помнить этот сон он будет всегда, а иногда – переживать его снова, уже взрослым, уже странником.

Мы еще встретимся, спрашивает он пса.

Не знаю, отвечает тот, и степной ветер поднимает его густую шерсть дыбом. Я отказался служить и теперь я в бегах. Мне придется прятаться и принимать иные личины. Может статься, что мы не узнаем друг друга. Но запомни: однажды ты захочешь служить князю, ибо он всемогущ и оттого кажется прекрасным. Вспомни же тогда этот день: всё, что сегодня свершилось, сделали князь, псарь и княжий выжлок. Выжлок тот – пёс о многих головах – и есть бог, от имени которого псарь говорит и именем которого князь вершит свои дела. И если ты будешь служить им – мы больше никогда не увидимся.

Но если ты откажешься служить им и тебе будет нужна моя помощь – я приду.

И странник шел, и странник жил. Жил долго, а шел еще дольше. Спрашивал всех и каждого на своем пути: как заставить бога сна изменить своё решение и отпустить на свободу из своего плена того странника, что живет не в сне, а в яви. Как заставить бога отшептать нашептанное, отозвать призванное. И всякий отвечал ему: ты говоришь о боге, а бога нельзя заставить. Служи князю, моли псаря и жди милости выжлока.

Только так.

И однажды до странника дошло, что пес был неправ. Если тебе что-то нужно, да так сильно нужно, что тьма уже сгустилась над тобой, послужить все-таки придется.

Что заставило его – такого злого и дерзкого – допустить мысль о том, чтобы сдаться князю? Было ли это душевное состояние его двойника из яви, настолько потерявшего почву под ногами, что это коснулось и странника из мира снов? Или дело было в нем самом, в чем-то, что пробудилось в нем? Не слабость, нет, такого странник больше не знал. Но кому же было унять его самоуверенность и спесь, когда он думал: сдаться для меня – как за угол сходить. Как ушел, так и вернусь.

Может, он и сомневался еще, но с того дня все дороги вели его к княжьему сапогу, и однажды он обнаружил себя на берегу озера в октябрьский день, когда лед только-только покрыл гладь воды, спрятав под собой то, чему уже был назначен свой срок.

Но не было ни детей, ни пёсьей армии, лишь город, уже отравленный ядом, желто-зеленым дымом и смрадом. Тебе туда, кивнул ему сгорбленный морщинистый старик в лодке, которая привезла странника на эту сторону, похрустывая тонким льдом под бортами. Знакомое лицо! – подумалось страннику, но откуда бы ему знать того, кто привозит тебя на тот свет.

В этом месте странник почувствовал, что настал момент, когда он находится дальше всего в своей жизни от портового городка юности. Как будто именно эта точка во всем мире снов была самой далекой от того места, куда он так долго хотел вернуться, что теперь уже даже не помнил, зачем.

И холод побежал по спине, и хотелось окликнуть отплывающего лодочника, но слова застряли в горле: никому тут не дано право говорить, ибо слова – это сила, а силой тут владели только они.

Князь, псарь и княжий выжлок.

Странник осознал, что сделал и что пути назад уже нет.

И он проснулся.