Князь тишины. Том 2

— Павел Ильич! — Я легонько встряхнул его за плечо. — Держись!

Пристав застонал, его веки дрогнули. Сознание возвращалось, и слава богу. Но времени на совсем не оставалось. Что-то происходило. Что-то нехорошее. И я это чувствовал.

— Где… — Воскобойников огляделся.

И тоже почувствовал густые темные эманации.

Воздух сгущался, наполняясь запахом озона и… чего-то еще, что совсем мне не нравилось. Знакомый, отвратительный запах черной магии, но в тысячу раз мощнее.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально… Живой… А эти твари?

— С ними разобрались. Пошли, скорее!

Мы вышли из пещеры.

Угрюмово… Вот уж действительно говорящее название для деревеньки! Дождь, которого и в помине не было пять минут назад, уже вовсю хлестал в лицо ледяными иглами.

Я поднял голову. Небо почернело, расползаясь от вершины скалы, под которой мы стояли. Тучи, словно по чьей-то адской воле, клубились, сбиваясь в гигантский, медленно вращающийся вихрь. Его центр нависал прямо над поселением.

— Что за черт… — хрипло выдохнул Воскобойников.

— Ловушка, — сквозь зубы процедил я. Мои внутренние «антенны», чувствительные к искажениям реальности, визжали от боли. Хватило и секунды, чтобы понять что случилось. — Те твари… их не просто так прислали сторожить это сатанинское место. Они были сигнальными маяками.

— Как это? — не понял Воскобойников.

— Мы их уничтожили — и включили сирену. Теперь их хозяин знает, где мы, и не хочет, чтобы мы ушли.

— И что же, дождик по его мнению остановит нам? — усмехнулся Павел Ильич, но тут же смолк.

С низким, нарастающим гулом, будто гигантский камень терся о другой камень на небесной тверди, поднялся ветер. Сначала это был лишь резкий порыв, сорвавший с меня фуражку. Через несколько секунд он превратился в сплошной, воющий поток, вырывавший с корнем кусты и гнущий вершины молодых елей.

— Скорее! К трициклу! — закричал Павел Ильич, перекрывая вой стихии.

Мы бросились бежать вниз, к опушке, где оставили транспортное средство. Сделать это оказалось не так-то просто. Ветер бил в лицо и в грудь, пытался опрокинуть, повалить с ног. Мелкие камни и щепки летели, как пули. Добежать удалось чудом.

Трицикл стоял, безнадежно поваленный набок могущественным шквалом. Стекло коляски разбито. Попытка завести мотор не увенчалась ничем — магический двигатель лишь выдавил из себя клубок искр и захлебнулся. Эфир вокруг был слишком густым, искаженным. Магия шторма глушила любую попытку технологического или магического действия.

— Пешком! К деревне! — решил Воскобойников. — Переждем в избе!

Это было единственное разумное решение.

Мы побежали в Угрюмово под аккомпанемент первой раскатистой грозовой дроби. Молнии, багрово-лиловые, начали бить в поля вокруг села, очерчивая его огненным частоколом. С неба посыпался град — угловатый, острый, как осколки стекла. Он зазвенел по крышам, выбивая остатки стекол в окнах.

Деревня уже была в панике, но панике странной, затхлой. Люди заперлись по избам, словно привыкшие к таким необычным природным явлениям. Сквозь запертые ставни доносился приглушенный плач, молитвенные песнопения на древний, непонятный лад.

Мы ворвались в первую же избу, ту самую, где жил писарь Микола. В сенях нас встретила та самая злющая тетка. Ее лицо было теперь пепельно-серым от ужаса.

— Не пущу! — зашипела она, хватая кочергу и преграждая нам путь. — Принесли погибель! Антихристы! Чур меня!

— Да вы чего? Погибнем же! — рявкнул Воскобойников.

— Ох, грехи наши тяжкие, грехи… — пробормотала она, не глядя ни на кого. — Напасть какую навели… Такой погоды отродясь не бывало! Это ж язва господня! Мор!

— Какая язва, баба? Погода и погода. Гроза.

— Какая уж там гроза! — всплеснула тетка руками, обращаясь наконец к нему. Ее голос взвизгнул. — Это вы! Вы ее навели! С самой бурей вкатились в нашу деревню, антихристы! Чур меня, чур! Век тихо жили, и горя не знали, а вы со своими столичными штучками… да на машине дьявольской…

— Мы приехали искать пропавших людей, — сказал я как можно спокойнее. — Не мы бурей управляем.

— Врете все! — тетка была неумолима, страх делал ее слепой и злой. — Чтоб вы издохли здесь, сгинули! Только зачем же нас-то, старых да малых, под смертный грех подводите? Уйдите! Уйдите отсюда, пока все живы!

— Куда уйти, тетка? — резко спросил Воскобойников. — Ты сама послушай, что на улице творится! Пешком до калитки не дойдешь — с ног сшибет!

— А вы на машине своей! На греховной! Уезжайте! Увозите с собой эту напасть!

— Машина сломана, — безжалостно констатировал Павел Ильич. — Мы здесь, как и вы. В одной западне.

Тетка замотала головой, словно отгоняя мух, и снова забормотала молитвы, уже не обращая на нас внимания. Она решила, что мы — воплощение зла, и диалог с воплощением зла невозможен.

В этот момент Микола поднял голову. Лицо его было мокрым от слез, но в глазах, помимо страха, появилась какая-то тупая, отчаянная решимость.

— Тетка… — прохрипел он. — Пусти их. Пусть сидят.

Тетка обернулась к нему, глаза ее полыхнули.

— Ты чего, Микола, рехнулся?! Пусти этих… этих…

— Пусти, — повторил тот. — Забьет же их град. Или молния спалит. Не по людски это. Не по божески.

Последняя фраза подействовала на тетку. Она передернула плечами и освободила проход.

Я подошел к маленькому закопченному окошку, затянутому бычьим пузырем. Сквозь мутную поверхность было видно, как небо продолжает сгущаться. В центре вихря, над площадью у часовни, начало формироваться нечто — сгусток еще более плотной, непроглядной черноты. От него тянулись вниз, к земле, длинные, извивающиеся щупальца из тени и града. Они медленно «осматривали» деревню, как щупальца спрута.

— Он ищет, — прошептал я. — Ищет нас. Чужая магия, чужая воля… Сигнал от его стражей был как кровь в воде для акулы. Он приплыл на пир.

Воскобойников сжал кулаки.

— Что можем сделать? Пробиться сквозь эту бурю?

Я мысленно прикинул силы. Шторм был колоссальным магическим конструктом, вплетенным в саму местность. Пробить его в лоб… Возможно. Если выложиться полностью. Но тогда я останусь без сил, буквально пустой оболочкой, перед лицом того, кто ту бурю навел. А этот «кто-то» уже был здесь, на пороге.

— Вряд ли сможем, — честно сказал я. — Это барьер. Он отрезает Угрюмово от мира, сворачивает пространство в петлю. Шансов мало.

— Что же тогда делать? — спросил Павел.

Я промолчал — пока не знал ответа на этот вопрос.

— Значит, сидим, — заключил Воскобойников. Он не выглядел паникующим. Скорее, сосредоточенным, как перед сложной операцией. — Ждем, пока это… существо само уйдет?

— Вряд ли оно уйдет добровольно, — я отошел от окна. — Оно пришло по сигналу и теперь знает, что здесь есть мощный источник магии — я. Оно будет пытаться добраться. Буря — это не только барьер, но и способ выкурить нас из укрытия, заставить действовать, сделать ошибку.

— Из-за вас… Это все из-за вас… — повторно начала тетка, но не договорила — в дверь постучали.

Все повернулись на звук.

Дверь в сени с треском распахнулась, и внутрь ворвалась, заливаясь истеричным плачем, старуха — соседка, что жила через два дома. Лицо ее было искажено таким первобытным ужасом, что даже Воскобойников вздрогнул.

— Беда! Ой, православные, беда-то какая! — захлебываясь слезами и отчаянно крестясь, выкрикивала она. — Погост… погост наш…

— Успокойся, бабка! — резко оборвал ее Павел Ильич, хватая ее за плечи. — Какой погост? Что случилось?

— Зашевелился он! Ой, мати свет-заступница… Зашевелился! Земля-то на могилках… она пучит! Кресты падают… и… и…

Она не могла выговорить дальше, только тыкала костлявым пальцем в сторону окна, туда, где за избами должно было быть старое кладбище.

Ледяная пустота разлилась у меня внутри. «Погост зашевелился». В контексте всего, что произошло — убитые стражники, черная магия, буря-ловушка — это могло означать только одно. Ритуал уже не просто привлекал сущность. Он использовал то, что было под рукой. А под рукой были мертвецы. Много мертвецов. И недавние, и старые.

Я обменялся взглядом с Воскобойниковым. В его глазах я прочитал то же самое понимание, ту же холодную, беспощадную логику солдата, знающего, что такое поле боя после сражения.

— Нежить, — одними гудами прошептал он, чтобы только я услышал. — Поднимают нежить. Чтобы поймать нас.

Микола на лавке издал странный, хриплый звук и, кажется, лишился чувств.

А тетка Миколы… с ней произошла странная перемена. Её метания и бормотания прекратились. Она застыла посреди горницы, как столб. Пальцы, сложенные для крестного знамения, замерли в воздухе. Потом медленно, очень медленно она опустила руку. И её тихое, монотонное ворчание, обращенное теперь не к нам, а в пространство, к стенам, к самым темным углам, обрело новый, леденящий душу смысл.

— То-то и оно… То-то и оно… — зашептала она, качая головой. — Говорила же… Говорила, не к добру чужаки в такую пору… Не к добру буря эта, с молниями лиловыми… Это ж не гроза… Это отпевание… Всеобщее отпевание…

Она обвела нас пустым, невидящим взглядом.

— Вы думали, вас одних забрать хотят? Ан нет… Зря Микола надеялся… Зря впустил… Где же это видано. Чтобы покойники оживали…

Она вдруг резко повернулась к племяннику.

— Вставай, дурень! Слышишь, баба Дуся что говорит? Погост! Наш погост! Где дед твой лежит, и бабка, и отец с матерью… Все зашевелились!

Она снова закрестилась.

— Кончина… Всех нас поминай как звали… И их, — кивок в нашу сторону, — и нас… Всех в одну яму… Заживо… заживо в могилу…

Её ворчание перешло в невнятный, похожий на заупокойную песнь, напев. Это было, пожалуй, страшнее любой истерики.

Я кивнул Миколе.

— Самогон есть?

— Есть.

— Налей ей. И сам выпей. Для успокоения нервов.

Микола всхлипнул на лавке. Потом медленно, как старик, поднялся, пошатнулся и, не глядя ни на кого, поплелся в темный угол горницы, к приземистому, засаленному ларю. Откинул крышку, порылся внутри и вытащил глиняную полуторалитровую «баллонку» с мутной жидкостью и три стопинки — грубые, толстые стекляшки.

Поставил стопки на стол с глухим стуком, отткнул пробку «баллонки». Резкий, кисло-сладкий запах самогона, вонючий и сильный, ударил в нос, перебивая на мгновение запах страха и затхлости.

— На… — хрипло сказал он, наливая первую стопку до краев. Прозрачная жидкость слегка пенилась. — Пейте.

Он протянул первую стопку мне. Потом налил вторую — Воскобойникову. Третью — для тетки.

Выпили.

Микола налил себе, закашлялся. Вновь всхлипнул.

— Соберись, — буркнул я. Микола вздрогнул и замолк, уставившись на меня широкими, мокрыми глазами. — Слезами мы все тут зальем. А воды и без того достаточно.

— Да как тут успокоиться? — совсем тихо произнес он. — Тут деревья вон валит. Того и глядишь дома начнет ломать. А куда мы без хаты? Никуда! Да еще и мертвяки…

Писарь сглотнул, пытаясь совладать с дрожью.

— Ни пешком, ни на лошади не выйти отсюда. Хоть цепелин не запускай!

Я обменялся с Воскобойниковым мгновенным взглядом.

— Цепелин? — переспросил я, наклоняясь к Миколе. — У вас здесь что, дирижабль есть?

Писарь понял, что проговорился, и съежился, будто ожидая удара.

— Н-ну да… У деда, Коршуна, Федора Кузьмича. Он вон, на отшибе, у самой скалы живет. Старый аэронавт, с войны еще… Маленький, одноместный, почтовый… Но он же не полетит в такую дьявольщину! Да и дед не согласиться сам, бережет как зеницу ока цепелину свою…

Цепелин. Слабая, призрачная надежда, но единственная в этом заколдованном круге. Воздух. Над бурей. Если этот шторм — кольцо, замыкающее пространство вокруг деревни, но не уходящее высоко в стратосферу…

— Он исправен? — быстро спросил я.

— Дед говорит, что да… По праздникам запускает, мальчишкам показывает… Но…

— Приведи нас к этому деду, — оборвал его Воскобойников. Слово было сказано тоном, не допускающим возражений. — Сейчас же. Если мы уйдет из деревни — того и гляди что и буря пройдет.

Это подействовало лучше любых уговоров.

— Пройдет?

— Скорее всего да, — кивнул я.

— И мертвяки…

— Гарантировать мы не можем. Могу лишь сказать, что тут задействованы какие-то магические механики, которые активизировались при нашем появлении. Если мы исчезнем, то, вероятно, исчезнут и они.

Микола тут же подскочил, направился к выходу. Махнул нам:

— Пошли.

Улица превратилась в коридор кошмара. Багровые вспышки молний на мгновение осветили исковерканные силуэты домов, летящую щепу, град, который теперь чередовался с хлопьями липкого, черного снега. Ветер закружил, менял направление, пытаясь сбить с ног, загнать в тупик.

— Матерь божья! — только и смог вымолвить Микола. — За мной! Не отставайте!

Мы двинулись цепью: Микола впереди, пригнувшись, крестясь и громко молясь; я сзади, прикрывая Воскобойникова, постоянно сканируя окружение на предмет магических аномалий.

Щупальца тьмы продолжали свою работу. Мы увидели еще два таких же черных, пульсирующих столба, вросших в землю у околицы. От них по мерзлой почве расходились темные прожилки, как корни ядовитого растения. Воздух вокруг них был густым, сладковато-гнилостным, и дышать им становилось трудно.

Мы двигались по единственной более-менее прямой улице, ведущей к часовне, видневшейся на возвышении как темный, расплывчатый силуэт сквозь пелену дождя и града. До нее оставалось, наверное, двести шагов. Казалось, вот-вот…

Как вдруг воздух впереди сгустился.

Это было не похоже на порыв ветра. Скорее физический барьер, внезапно выросший из ничего. Воздух потемнел, забурлил, как кипящая смола, и из него стал медленно, с тихим шипящим звуком, вытягиваться черный столб. Он медленно, с чудовищной, неживой плавностью раскачивался из стороны в сторону, как маятник, или как голова змеи, ищущей добычу по теплу и запаху. Он явно ощупывал пространство.

И он стоял прямо на нашем пути.