Князь Золотой

Новгород

Каменная лестница не скрипела, не издавала звуков, и Степан, придерживая свечу, поднялся по ней на назначенную встречу. В комнате горела лучина, едва освещая силуэт присутствующего.

- Принёс? – шёпотом спросил тот.

- Принёс, - дьяк протянул маленький пузырёк боярину Ивану Котову, - сделай как можно быстрее!

- Ты меня тут не торопи! Как смогу – так и сделаю! Где деньги?

- Вот, - сунулся ему в руки кошелёк в придачу, - потом, если всё получится, великий князь тебя отблагодарит куда сильнее!

- Пересчитывать времени нет, не московки, хотя бы?

- Обижаешь! Новгородки[1]!

- Славно! Уходи! – поторопил дьяка боярин.

Степан Ростовец, иногда зовущийся Бородатый, осторожно вышел, с оглядкой, чтобы никто не заметил его этой тёмной ночью. Пошёл прочь по безлюдным закоулкам города. Спустя несколько минут на улице оказался и Котов. Царивший мрак не успокаивал, и осторожность заставляла жаться к стенам. Таким образом дошёл он до княжеского терема с того угла, где не дежурила дружина. Постоял, прислушиваясь. Все ли спят? Постучался в низкую дверь. Никто не услышал этот нерешительный стук, но повторить его громче требовалась смелость. Иван потоптался, сомневаясь и задумываясь, а стоит ли овчинка выделки? А если поймают? А если великий князь Василий обманет? Откажется от него. Чего ради ввязался он в это? Ради денег? Нет, он и без того не беден. Было что-то ещё. Что-то большее. Усталость от нескончаемых распрей? Все выиграют, если, наконец, претендент на звание великого князя останется один. Сколько можно терпеть эти походы, разорения, убийства? Надо решаться, надо! За одни только перспективы и подарки не шло душегубство, тут какое-то оправдание нужно благородное.

Котов постучал увереннее. Ему отворил заспанный мужичок, из простых, но сытый, прикормленный при князьях, привыкший к доступности разных благ, которыми можно было незаметно пользоваться, а оттого живший в напряжении, на стороже – не пресекут ли эти неразрешённые посягательства? Набивая карман, таская с княжьего стола, долгов и вины он накопил, и избавиться от них было проще всего одним способом.

- Завтра ты Дмитрию завтрак готовишь?

- Я, боярин, кто ж ещё?

- Помнишь, о чём говорили с тобой?

Мужичок побледнел. Перекрестился.

- Неужто правда?

- А ты думал, я шутить о таком буду?

- Да ведь… я же… а ежели… поймают? Замучают насмерть!

- Не сделаешь – я тебя насмерть замучаю! – прихватив его за грудки, прошипел опасно Иван Котов и тотчас оттолкнул повара. Всучил ему недавно полученный пузырёк: - Выбора тебе никто не даёт. Сболтнёшь, струсишь, выдашь – добра не жди!

И, не прощаясь, боярин поспешил обратно, к себе, чтобы никто не поймал его возле намечающегося места преступления.

Неизвестность мутила разум. Не зная, произошло ли задуманное, получилось ли, Иван весь день был как в бреду. Пойти бы в терема и попытаться что-то разузнать, да не хватало твёрдости и отваги. Казалось, посмотрят на него, и сразу поймут, кто стоит за всем! Ладони потели, на лбу испарина, глаза к земле прячутся. «Дмитрий сам виноват, сам! Проклятый Шемяка! – уговаривал он свою совесть. – Ему говорили – прими постриг! Принял? Нет! Сам виноват. Ясно же было, что не победить ему Василия, что ж всё лез и артачился?».

Наконец, под вечер почувствовалась в Новгороде какая-то суета. Но Иван терпеливо не выходил из дома, не проявлял интереса. Уж и жена заметила, что какой-то он не такой, и дети на цыпочках ушли к себе.

Вошёл слуга с поклоном и замер.

- Ну? – не вставая со скамьи, чтобы не выглядеть нервным, кивнул боярин. – Чего пришёл?

- Там вече собирают.

- Я слышал колокол. Случилось что?

- Говорят, великий князь Дмитрий захворал!

«Великий! - хмыкнул в мыслях Иван. – Каждый из них таковым зовётся! Мнит!»

- Неужели? – кулаки Котова сжались под столом. – Что же за болезнь?

- Не ведаю! Приглашают прийти.

«Приглашают? Меня? Зачем? Заподозрили или повар уже выдал? Судить меня хотят? Я буду отрицать всё! А лучше… бежать сразу? Идти не туда, а на конюшню, хватать коня – и в Москву! Нет, если бы меня повар назвал, сразу бы за мной и пришли». Не теряя самообладания, Иван Котов встал, поправил одежду. Бросил взгляд на заглянувшую несмело жену. Полный достоинства, медленно пошёл к месту вечевого схода.

Там уже собрались самые именитые и богатые бояре Новгорода. К удовлетворению и счастью Котова, на него даже не посмотрели, оставляя ему возможность притаиться в последних рядах.

- Что, серьёзно болен Дмитрий? – спросил он у оказавшегося по соседству мужчины.

- Отравлен!

Сглотнув, Иван еле выдавил вопрос из уст:

- Как… как это поняли?

- Да повар сам себя выдал! Найти его нигде не могут, исчез – бежал. Курицу подал на завтрак отравленную. Её дали собаке попробовать – та сразу сдохла!

- А что же… великий князь?

- Плохо ему. Но, авось, нашими молитвами исцелится. Великая княгиня с наследником и дочерью у него, тоже молятся.

- Да, все мы будем молиться… - перекрестился Иван. – А если всё-таки… если… не спасётся? Что ж делать будем?

- Вот для этого тут и собрались, - постановил сосед, - решать надо!

Оболенск[2]

- Кто там, сын? – услышав топот копыт под окнами, спросил князь Семён Иванович.

Семнадцатилетний Дмитрий, для своих лет слишком высокий, рано вытянувшийся и худощавый, за что в семье его дразнили Щепой, подбежал к окну и высунулся. В лицо ударил запах трав и прямо перед носом пролетел тополиных пух. У ворот вылезал из седла незнакомец.

- Какой-то человек.

- Какой? Богато выглядит? Как одет?

- Да никак… обычный!

- Ох, ежели бы не мои глаза! От тебя, Дмитр, ничего толком не дождёшься! Выясни, что ему надо!

- Позвать сюда?

- Иди и сам спроси! Ну же! Чего стоишь? Иди!

Князь Оболенский, услышав удаляющиеся шаги старшего сына, вздохнул. Ещё не такой старый, а уже немощный! Всё из-за Дмитрия Шемяки, лишившего его зрения! Ослепил, подлец и мерзавец! Гореть бы ему в аду! А всё почему? Потому что Оболенские выступили на стороне великого князя Московского – Василия. И в чём они были неправы? Когда бы, вообще, их род был неправ? Всегда они хранили верность и, не боясь, жертвовали всем, чтобы храбро и честно служить! Деда его убили литовцы, придя жечь Москву. Отец его с Дмитрием Ивановичем Московским и Владимиром Андреевичем Серпуховским давал отпор Мамаю на Дону. Вот и он сам, как повелось, выступил на стороне Москвы, да остался без глаз. Теперь приходит черёд его сыновей – настала пора и им служить великим князьям. Когда-нибудь, Бог знает, закончится война на Руси, и прекратится братоубийственная усобица, начавшаяся не вчера, не десять лет назад, и даже не сто!

Слепой Семён Иванович поднялся, опираясь на палку. Проверяя перед собой ею пространство, подошёл к полкам, где стояли книги. Когда-то он читал их сам, теперь ему их читали сыновья. Ладонь нащупала корешки: один, другой, третий… Вот, в этой, не самой толстой, как гласит семейное предание, записал повеление собственной рукой их предок – Святослав Черниговский. В назидание будущим потомкам написал он, чтобы никогда братья не ругались меж собой и лучше бы уступали, чем воевали друг с другом. И совета этого Оболенские слушались, потому, хоть и были более старшей ветвью княжеской, идущей от третьего сына Ярослава Мудрого, уступали более сильным и расчётливым московским князьям, идущим от четвёртого сына Ярослава Мудрого.

- Отец! – возвратил его к насущному прибежавший сын.

- Что такое?

- Это вестник из Москвы! Он тебе что-то сообщить хочет.

- Мне? – князь приосанился. – Неужто я ещё понадобился Василию Васильевичу? Призвать меня хочет? Что ж, сгожусь, руки мои ещё крепки. Зови!

Дмитрий быстро выскочил и вернулся с гостем. Это был обычный посланник из низкородных дворян. Он поклонился, не сразу заметив, что перед ним слепец:

- Здравствуй, князь!

- Устное у тебя послание или письменное? – не любил напрасных и лишних слов Семён Иванович.

- Устное.

- Так говори скорее!

- Великий князь Василий Васильевич передаёт радостную новость! Недели две назад, в Новгороде, скончался Дмитрий Шемяка.

Сердце князя Оболенского сделало перебой, обливаясь мёдом и сладостью. Не ослышался ли?

-Шемяка? Сгинул?

- Да, умер.

- Подох, сучий пёс! – воодушевляясь, ликуя от смерти давнего врага, воскликнул Семён Иванович. – Подох! Испустил дух! – придержав празднование, он уточнил: - А что с ним стало? Ведь не стар ещё был!

- Говорят – отравили.

- Отравили! – ещё более мстительно и довольно повторил князь. – Отравили… А кто же?

- Неведомо, - произнёс посланец, но слепой человек, привыкший уже несколько лет воспринимать всё на слух, услышал ноты недоговорённости. Что-то гонец знал.

- А слухи о чём говорят? Люди о чём толкуют?

- Повар его сбежал. Он и отравил.

- К чему бы это нужно было повару? – удивился молодой Дмитрий. – Кто-то его наверняка попросил!

- Ты помолчи! – велел ему отец. – Много ты понимаешь! – постояв, как будто бы от не до конца утерянной привычки разворачиваться на свет, Семён Иванович обернулся вокруг себя. – Дмитр, дай награду за хорошую весть гостю! Сегодня будем пить за это событие! Господи, неужели, наконец, утихнут войны и помирятся земли русские? А коли помирятся, там уж и орду отгоним! И Казимир рыпаться не посмеет! Ох, какие ещё радости нас ждут?!

Пока князь Оболенский мечтал вслух, Дмитрий отсчитал немного денег и вручил вестовому, после чего попросил слугу проводить того и накормить.

- Дмитр, ты тут?

- Тут, отец.

- Если великий князь сам распорядился оповестить меня, не забыл о моей службе, значит, он меня помнит и любит, как и я его… такой же тёмный, как и я, страдалец!

- Конечно, отец!

- А, значит, ты должен ехать к нему, в Москву. И занять положенное нашему роду место при великокняжеском дворе.

- Я?! Но как же, отец, а как же ты?

- Со мной останется твой брат, ничего страшного.

- Константину всего тринадцать!

- Не всего – а уже целых тринадцать! Это совсем немало.

- Но отец…

- Не спорь, Дмитрий! Не спорь, а собирайся в дальнюю дорогу. У Шемяки сын остался и, кто знает, может быть, борьба ещё далеко не кончилась… А я пока напишу брату, твоему дядьке, Василию Ивановичу, чтоб встретил тебя в Москве!

Москва

Белокаменные стены издали горели на солнце. Дмитрий Семёнович Оболенский, впервые оказавшись здесь, подъезжал к кремлю со стороны Заречья, по Ордынской дороге. Восторг сменялся восхищением, а восхищение благоговением, плавно перетекавшим снова в восторг, да так эти чувства и ходили по кругу, выдавая себя разинутым ртом. Сколько людей! И какая громадная крепость! Далеко не сразу Дмитрий заметил, что она обветшалая и местами осыпается, и требует значительного ремонта. Всё казалось ему невероятным и непередаваемым.

С ним было двое дружинников, приставленных отцом. Те ехали чуть позади.

В столпотворении людей Дмитрий не знал, у кого спросить насчёт дяди, воеводы Василия Ивановича. У него должны были быть свои палаты в Москве, да как их сыскать? Завидев человека с мечом, юноша направил к нему своего коня.

- Простите! Не знаете ли вы, где можно найти воеводу великого князя – Василия Ивановича Оболенского?

Служилый воин указал ему дальше по дороге и отвернулся к такому же, как он, вооружённому, продолжать разговор. Дмитрий направился рысцой дальше, но повторил вопрос прохожему мужчине. Тот пожал плечами. Куда же дальше? Впереди был перекрёсток. И с улицы, слева, вдруг выскочило три всадника, перед которыми только и успевали шарахаться в стороны горожане.

- Дорогу, дорогу! – кричал ехавший первым. – Дорогу!

Дмитрий едва успел отвести своего коня, чтобы не пострадать. Кавалькада пронеслась совсем рядом. Спешка и сутолока Москвы с первых же минут начала угнетать верховского[3] княжича.

- С вами всё в порядке, Дмитрий Семёнович? – догнали его дружинники.

- Да, всё хорошо! Дядю бы только найти… эй! Подождите! – увидел он идущего священника и, спешившись, подбежал к нему. Кто ещё должен знать паству, как не священник? – Не подскажите, святой отец, где найти воеводу Василия Ивановича Оболенского?

- А ты кем будешь? – остановился церковник.

- Я его племянник. Вот, - достал он из-за пазухи в доказательство письмо отца с печатью.

- Вон что, - кивнул тот и поднял руку, указывая, - пересечёшь перекрёсток, да налево увидишь вторые двери, большие такие, на высоком крыльце. Тебе туда.

- Благодарю! – вновь вскочив на коня, Дмитрий тронулся дальше.

Предъявив письмо страже, он был пропущен в каменные хоромы, где встретила его прохлада, спрятавшая от солнечных лучей. Но не только она…

- О, Щепа! – раздался насмешливый голос одного из сыновей воеводы, Ярослава. – Какими судьбами?

- Я… приехал к дяде. Он дома?

- Конечно, - двоюродный брат подошёл к нему ближе, но не обнял, а оглядел чуть презрительно. В его руке красовался кубок вина, наполовину уже початый.

- Что празднуешь? – полюбопытствовал Дмитрий.

- Вся Москва празднует! Или ты не слышал? Шемяка сгинул в ад!

- Слышал. Поэтому меня отец сюда и отправил…

- Теперь? Когда стало безопасно? – хмыкнул Ярослав, которому было от силы на год больше, чем двоюродному брату. – Теперь-то да, чего б не послужить?

Дмитрий сжался, уговаривая себя не лезть в драку. Оскорбительные намёки требовали преподать урок, но не начинать же своё появление в гостях с мордобоя? К тому же, Ярослав всегда был задирой.

- Ладно, ты проходи. По лестнице – и направо. Отец ещё обедает.

- А ты?

- А я уже закончил, - хохотнув, молодой человек пошагал в другую сторону.

Пригладив вихрящиеся, непослушные волосы и поправив ворот, Дмитрий кивнул дружинникам, что могут быть свободны, и поднялся по ступенькам. Голоса были слышны, так что, идя на них, он без ошибок добрался до родственников.

Длинный стол тянулся вдоль окон, накрытый щедро, обильно, разнообразно. Во главе сидел сам воевода, Василий Иванович Оболенский. По одну руку от него – старший сын Иван, тоже уже воевода и отец четверых детей. За ним – другие сыновья, кроме ушедшего Ярослава. Сидели тут и женщины.

Дмитрий низко поклонился, чуть не достав в усердии головой пола. Выпрямившись, взглянул в единственный дядин глаз. Его не ослепляли – в бою потерял, в жестокой сече. Одной из многочисленных, какие выигрывал и проигрывал.

- Кого я вижу! – весело привстал он. Чувствовалось, что спиртное сдобрило его настроение, потому что обычно Василия Иванович был не из радушных. – Племянник! Проходи.

- Благодарю, дядя, - ещё раз поклонился он, уже не так глубоко. – Отец передал тебе письмо…

- Давай сюда, - дал он знак младшему своему, Петеньке, передать послание. Дмитрий отдал. – Присаживайся! Голоден с дороги?

- Немного…

- Садись, садись… - разворачивая листок, принялся быстро бегать по словам одиноким оком воевода. – Служить хочешь?

- А как же не служить? Я… - начал было Дмитрий, но был прерван. В зал торопливо внёсся человек. Вполне в духе той Москвы, которую успел увидеть юноша: всё кружилось, вертелось, неслось. Непонятно как, зачем и куда, но постоянно двигалось. Даже под крышами палат и дворцов!

- Василий Иванович! – запыхавшийся, прижал к груди ладонь появившийся.

- Ну? Что ещё?

- Весть ужасная!

Женщины перекрестились, начав переглядываться. Воевода хмуро опустил густые брови:

- Не скажи, что Шемяка ожил? А?

- Нет! Нет, Василий Иванович! Уж не знаю, хуже или лучше…

- Да говори ты! – стукнул он по столу.

- Константинополь… пал.

- То есть? Как пал?!

- Агаряне взяли его… захватили. Император Константин погиб. Византии… больше нет.

- Византии… больше… нет? – повторил вопросительно Василий Иванович, но в тот же миг понял, что это не шутка, и огромная Восточная Римская империя действительно иссякла. Умерла, развалилась, перестала существовать.

«Как это странно, - подумал юный Дмитрий, - в тот час, когда у нас затеплилась надежда на то, что Русь окрепнет и возродится, Византия погибает! Должно быть, чтобы что-то рождалось, что-то, всё-таки, должно умирать. Таков закон жизни».

Примечания

[1] деньги на Руси XV века разнились по регионам; новгородская денга ценилась больше московской

[2] Не путать с современным городом Московской области, исторический город Оболенск находился на территории села Оболенское, нынешней Калужской области

[3] Верховские княжества – территория примерно современных Калужской, части Тульской, Орловской и Брянской областей, названы из-за того, что находились в верховье реки Оки. Одни из наиболее страдающих от войн земель, поскольку лежали на границе между борющимися Великими княжествами Московским и Литовским, а также в близости к ордынским степям