Кобылин опозорен!

Весна. Фермер Пустышкин сидел на крыльце, грелся на апрельском солнышке и рассуждал сам с собой. Вслух. Потому что больше было не с кем — безрогий козел Нинзя пасся в загоне, вискача Профессор дремал на окне, Нутрия Золотинка листала журнал в мастерской. А Василий любил иногда поговорить с тишиной.

— Коровы, — говорил мужчина, — это хорошо. Молоко, творог, сметана. Держу год-два, и хватит. Новую надо, а то слишком большая вырастет. Как конь. А кони… кони не моё. Большие. Шумные. Ноги длинные, глаза страшные. И вообще — не люблю.

Мужчина помолчал, подумал и добавил:

— Но если просят помочь, отказать не могу.

В тот год к нему на передержку попал пони. Не простой — с историей. Звали его Кобылин. Кличку дали заводчики за то, что он, будучи ещё жеребёнком, проявлял нездоровый интерес к любой кобыле на расстоянии видимости. Его кастрировали рано, в годовалом возрасте, думали — пройдёт. Не прошло. Мерин Кобылин продолжал приставать к кобылам с такой настойчивостью, что владельцы, махнув рукой, отдали его в добрые руки. А добрые руки оказались у Пустышкина. Временно, на месяц, пока не найдут постоянный дом. Очень уж странный экземпляр.

Сам Кобылин был богатырским конём в миниатюре. Не тот мой-маленький-пони, милый и ушастый, а шотландский, тяжеловозной породы. Широкий, приземистый, с мощной грудью и мохнатыми копытами, на которые налезала густая щётка. Грива свисала на глаза, хвост метёлкой — в общем, вид имел он внушительный, даже устрашающий. Но стоило ему увидеть кобылу — любую, даже самую захудалую, — как из этого увальня вылезал неуёмный ухажёр. Мерин ржал, топал, кружил, пытался залезть — в общем, позорился. Обычное дело для него, кстати.

Пустышкин привёз его, выгрузил, оглядел.

— Кобыл у меня нет, — сказал он пони. — Вообще. Так что не буянь. Бибба и Бобба — оленихи, они тебя не интересуют. Козы — тем более. Ну, лама еще есть, но она тебе не кобыла. Она, брат, с зубами…

Кобылин глянул на него мутным глазом, вздохнул и принялся щипать траву.

Первые дни прошли спокойно. Кобылин освоился, ел овёс, пил воду, спал в сарае. На Биббу и Боббу он посмотрел равнодушно — оленихи не кобылы, это верно, запах не тот. На коз даже не взглянул. Нинзя выдохнул облегченно. Пустышкин начал было надеяться, что кастрация всё-таки дала свои плоды, и старый грех ушёл.

Но на четвёртый день Кобылин увидел Клару.

Лама. Клыкастая, та самая, что когда-то плевалась во всю мощь, паслась в дальнем загоне рядом с Биббой и Боббой. Она как раз вычёсывала одной из олених шерсть — деловито, сосредоточенно, вытаскивая репьи своими страшными клыками. Кобылин, вышедший на прогулку, замер. Потом насторожил уши. Потом издал такой звук, что Пустышкин подпрыгнул на крыльце.

— Ты чего? — крикнул он. — Собаки?

Нет… Не собаки…

И Кобылин не ответил. Мерин рванул к загону, перемахнул через низкую изгородь (никто не ожидал от него такой прыти) и понёсся к ламе, издавая боевой рык, который больше походил на предсмертный хрип.

— Стой! — заорал Пустышкин. — Не надо! Она не кобыла! Зубы!

Но Кобылин уже был возле Клары. Пони встал на дыбы — насколько позволяли его короткие ноги, — попытался обнять её передними копытами и громко, требовательно заржал.

Клара повернула голову. Посмотрела на него долгим, холодным взглядом. Потом, не торопясь, раздула ноздри, сделала глубокий вдох и…

Плюнула.

Зелёная, вонючая, липкая слюна попала Кобылину прямо в морду. Конь замер, моргнул, попытался стереть языком — но язык тоже прилип, ненадолго правда. Пока он возился, Клара плюнула ещё раз. И ещё. Кобылин, ослепший, вонючий, отступил, споткнулся о корягу и рухнул в крапиву. Клара подошла и укусила за мохнатый зад.

— Я же говорил, — сказал Пустышкин, подходя. — Не кобыла. Зубы. Плюется.

Кобылин лежал в крапиве, фыркал, плевался (уже сам фигурально) и смотрел на Клару с выражением глубокого недоумения. А лама, гордо выпрямившись, встала между ним и Биббой с Боббой. Она защищала их — как думала всегда. Хотя оленихи стояли в стороне и с интересом наблюдали за разворачивающейся драмой. Не было на ферме более спокойных созданий.

— Эх, позорище, — пробубнил Пустышкин, помогая Кобылину подняться. — Опозорился на всю ферму.

Кобылин, мокрый, грязный, воняющий плевками, покорно поплёлся в сарай. Больше он оттуда не выходил. Две недели, оставшиеся до конца передержки, пони стоял у двери, высовывал морду в щель и печально смотрел на свет. Есть — ел, пить — пил, но гулять отказывался. Когда Пустышкин пытался его вывести, он упирался, ржал и пятился обратно.

— Боится, — сказал Асмаловский, уставившись в щель. — Опозорился перед ламой. Теперь стыдно.

— Да какая она лама, — посмеялся Пустышкин. — Она клыкастая плевательница, забыл? Ей что конь, что не конь — во всех подряд плюёт, если к оленихам полезть. А этот, дурак, полез. Не к ним конечно, но она-то не поняла…

— Инстинкт, — пожал плечами егерь. — Не переделаешь. И у него тоже. Даже кастрация не помогла. Видать, в голове у него засело: кобылы — это святое.

— Так нету кобыл!

— А он их видит, — усмехнулся Асмаловский. — Глазами видит, а мозг не понимает. Ему форма важна. Высокая, на четырёх ногах, хвост. Значит, кобыла. А то, что плюётся и клыки имеет — это уже детали.

Перед самым отъездом Кобылин всё-таки вышел из сарая. Вышел ночью, когда все спали. Обошёл двор, понюхал воздух, посмотрел на загон, где дремала Клара, и… демонстративно отвернулся. Подошёл к Биббе и Боббе, которые мирно жевали сено, постоял рядом, вздохнул и ушёл обратно.

— Прощается, — подметил Пустышкин утром, увидев следы. — Понял, что здесь не его место.

Приехали новые хозяева — семья из соседней области, у них была небольшая ферма, и, главное, были кобылы. Настоящие. Не ламы. Кобылин, учуяв их запах, ожил, заржал, запрыгал и сам заскочил в коневоз.

— Не поминайте лихом, — сказал хозяин, пожимая руку Пустышкину. — Говорят, он у вас чуть не женился?

— Не женился, — вздохнул Василий. — Опозорился. Но мы никому не скажем.

Кобылин уехал. Пустышкин сразу пошёл в сарай, убрал подстилку, проветрил. Лама Клара, проходя мимо, заглянула внутрь, понюхала и, убедившись, что запах чужака выветрился, гордо удалилась.

— Защитница, а — кивнул ей вслед Пустышкин. — Оленей защитила. Ничего, что их никто не трогал? Главное — принцип…

А нутрия Золотинка, дремавшая в мастерской, подняла голову, глянула на пришедшего фермера, и снова уткнулась в журнал. Пустышкин сел в кресло и подумал:

«Хорошо, что нет коней. И пони тоже. Пусть уж лучше нутрии, ламы, олени. Тихие, спокойные. Не то что этот — прыгун позорный, с неистребимой любовью к кобылам, которых нет».

Но Василий улыбнулся. Потому, что история получилась смешная. И Кобылин, наверное, уже где-то там, на новой ферме, пристаёт к настоящим кобылам. А Клара спокойно вычёсывает Биббу и Боббу и ни за кого не боится. Вот.