Кочемар

1.

— Говорю тебе, Наташка, добром это не кончится. Ни ходите в лес! И малого не берите. Лёшка вот твой хочет, пущай идёт! А вы — ни-ни.

— И чё эт, баба Дуся? Мне, значит, можно погибать в самом рассвете сил, а им нельзя?

— Они мои. Кровиночки. Я за их отвечаю. А ты мне чужой! — прикрикнула женщина извиняющимся голосом и кинула в Алексея кухонную тряпку, дабы окончательно превратить сказанные в сердцах слова в шутку. — Зря вы вообще приехали. Ни к добру то. Времена сейчас худые. Лес мрачный стоит, тёмный. Хмарь во все стороны так и ползёт. Как есть Мара пожаловала. Взбрело ей нынче Царёвку кошмарить. В прошлом годе в Курилово что тридцать километров отсель много народу полегло. А нынче, видно и до нас добралась нечистая.

— Баб Дуся, ну харэ уже страху нагонять! В прошлом году корона буйствовала, а не Мара, — без почтения в голосе, чавкая, огрызнулся Лёшка и заржал, как конь, обгладывая кожуру кровяной колбасы. — И что это за Мара такая? Певица, что ль?

— Мара — воплощение смерти. Мора. Она судьбу путает, морок наводит. Демоническая сущность у неё...

—...Сказал, значит, пойдём. Леший его возьми! — секунду, другую сомневаясь, сказал он и хлопнул кулаком по столу.

Наташка отхлебнула крепкого травяного чаю из толстостенной керамической кружки, вздохнула и поёжилась: «Может не нужно было выходить за него? В начале тихий был и ласковый, а теперь всё чаще повышает голос. А ведь и года ещё не прошло. Придёт момент и стукнет… И Марка он не любит. Комаром… обзывает».

Не везло ей на мужиков. Первый пил и побивал её, ещё двадцатилетнюю девчонку, второй тоже… Долго Наташка не решалась мужиком обзавестись, после того, как рассорилась с предыдущим хахалем. Лет пять. Но бабье в ней взыграло. Надело одной куковать, и сынку мужское воспитание требовалось. Не всё ж за юбкой материной ему прятаться.

Марк пошёл в девятый класс. Щуплый, боязливый, маленький, натерпевшись от отчима в начальной школе, смотрел в пол, еле вывозил учёбу, перебиваясь с тройки на тройку, и сторонился своих одноклассников как чумы.

Наталья думала, что новый муж сделает из пацана мужчину, но пока Лёшка относился к нему, как к домашнему питомцу, которого и за порог выкинуть нельзя, и кусок лишний дать жалко.

Они сидели в просторной деревенской горнице за круглым столом и ужинали, с интересом посматривая друг на друга и на материальное состояние избы. Изба интересовала больше Лёшку, а Дульсинея любовалась подросшим внуком, раздобревшей дочкой и Лёшкой. Лешка ей доверия не внушал и то, что он заинтересовался домом, тоже.

Дом у Дульсинеи хоть старый, но выстроен был по всем правилам. Высокий цоколь стоял ровнёхонько, толстые упругие брёвна почернели от времени, но их пока не тронула гниль и разложение. Крыльцо выходило на широкую веранду с натянутыми под потолком верёвками. Здесь в дождливую погоду Дульсинея сушила выстиранное бельё и травки. Прихожая разделяла кухню, если повернуть голову налево, и кладовку, если повернуть голову направо. Дальше шла широкая горница в белых кружевных занавесках и две маленькие комнатки метров по пять. Бывшая детская и спальня.

Муж Дульсинеи приехал из города и, получив в своё распоряжение избу, сразу отделил горницу от спальни. И для доченьки Наташи выделил свой угол, когда взял в дом жену, а та быстренько, не мешкая, родила ему дочурку. Деревенские сплетничали, высчитывая сроки родин, но быстро успокоились: и Дульсинея, и муж её, не подточи нос, были примером для молодёжи. Работящие, упёртые и, что важнее всего, скромные. В блуде не замеченные.

О чём поговорить у баб и без того тем хватало. На каждый чих было по примете. Суеверия да страхи, отца Наташкиного, молодого специалиста, приехавшего из города, подбешивали и сводили с ума. Шагу ступить невозможно, чтобы не напороться на домового, кикимору, банника или болезнь... слишком много примет и всякой живности нечистоплотной на руку, на один квадратный метр.

«Мамка конечно, сказки рассказывает. В таёжной глуши никак от сказок не отвыкнут. Отец потому и сбежал. Не выдержал темноты деревенской. Но в народной мудрости резон всегда есть. Может, реально не стоит идти в лес? Пасмурно, темно. А дождь пойдёт — чего хорошего? Можно совсем ориентиры потерять, с пути сбиться вконец. Да ну их, грибы эти?» — подумала она, церемонно ложа в рот маслёнка маринованного, нанизанного на кончик вилки, а вслух сказала:

— Лёшь, комарья видимо-невидимо. И дождь может пойти. Небо-то заволокло. Темень среди бела дня. Ты уверен?

— Да вы что, сговорились? Ёк Макарёк! Приехать в тайгу и за грибами не сходить! Себя уважать перестану. Что мужикам скажу: комаров испугался, вот и не пошёл? Бред! Чистой воды бредятина…
Он налил в стакан бледного ядрёного кваса и залпом опрокинул в себя, шумно закусывая чёрным хлебом, салом в прикуску с хрустким зелёным огурчиком.

— А мы с тобой, Комар, ещё и на рыбалку сходим послезавтра. Да же?
Марик с неохотой мотнул головой, типа: «Ну если надо…» — глядя на отчима забитым волчонком.
Весь вечер Алексей украдкой поглядывал на Марика, словно что-то ещё намеревался сказать. Да так и не сказал.

«Может просто мысль каку тешит?» — замечала эту его странность и додумывала Дульсинея, ещё совсем нестарая, полновастая женщина в самом соку. Ну, пятьдесят ей от силы. Пятьдесят пять. Хоть лицом она и постарела, но сил вагон. На коромысле два ведра воды носит, ни в одном глазу не напрягаясь. А ведра если не пятнадцать, то двенадцать литров точно будут. Идёт, как пава, покачивая бёдрами. Любование сплошное. Вот где Русская Земля постаралась. Любому мужику глаз выбьет такая картина. Даже зять приметил, в кого у Наташки фигура... А взгляд? Любопытный, прям в душу глядит...

«Вот, что уставилась? Подозревает меня в чём? Вари щи да борщи, а в моё мужицкое не лезь», — глядя на неё, скрипя, ворочал мозгами недовольный Леха. Жена на сносях, квартирка маленькая, и он мечтал только об одном — сплавить этого дрища Марика бабке. Чтобы место не занимал. Наталья всё про ипотеку балаболила. Только Лёхе ипотека не нать — неподъёмный груз. Только жить начал (на Наташкиной жилплощади прописался), съехав из общаги электролампового завода. Наконец уют, баба, котлеты с картошкой, душ ни где-то в конце коридора. А ипотека — это же опять неустроенность. Машину не купить, если на что попало тратиться. И этот комар писклявый Марик картинку портит. Дрищ. Совсем ни его кровь, не его порода. Избавиться бы от него… На то и приехал в глухую таёжную деревню, а там как пойдёт. «Может бабке оставить, а может, к лешему… Для начала за грибами в лес… а там, глядишь, само рассосётся…»

— Можно я дома останусь, — словно чувствуя чего, промямлил Комар.

— Ща! А кто вёдра с грибами таскать будет? Смотришь, и на мужика походить начнёшь. Марик-Комарик, — позлорадствовал над мальчиком отчим. Вроде как невинно, но Марик почувствовал в голосе скрытую неприязнь отчима.

«И сколько ЭТО у нас продержится? Чтоб ему в болото провалиться. Бугай! Так бы и пнул… Живу себе, никого не трогаю, и ты не тронь…» — выругался Марик. Дальше мыслей он никогда не шёл. Ни слова ни полслова против. Вякнешь — себе дороже. Он выработал за многие годы систему поведения и старался не отсвечивать. Свои сильные стороны он знал: их не было вовсе. Зато слабыми были все. Ему миллион раз уже объяснили, что он: тупой, слабак, баба… Всё так-то и не упомнишь, но и не нужно. Одним словом, ничтожество. Природа говорила сама за себя, против неё не попрёшь: волосёнки жидкие и серые, глазки маленькие, водянистые, пальцы сучковатые, нескладные, как и коленки. Грудь с рождения у Марика «куриная» и весь он тоже походил на курёнка. Щуплого, безмозглого курёнка. Что предыдущий отчим, что этот всячески показывали Марку своё презрение. Один на один. При матери они лебезили, изображая заботливых отцов.

«Арендаторы. Нет, не возьмёшь. Я ещё всем покажу, чего я стою. Кем-нибудь да стану! Качаться начну, так куриная грудь и уйдёт. Врачиха посоветовала. Сказала, что сейчас гормональная перестройка и если поднажать, можно запустить процессы роста и мышц, и скелета. Только собраться бы… преодолеть неохоту. А ещё врачиха назвала его гадким утёнком...

— Мамка у тебя вон какая красавица! Быть не может, что её собственный сын другим окажется. Ты, как гадкий утенок, вырастешь и превратишься в лебедя. Чес слово!
Она панибратски вытянула вперед кулак, чтобы стукнуться рука об руку с Мариком. Марик неуверенно повторил этот жест солидарности, легонько тыкнувшись кулачком в её кулак, как щенок носом, неуверенно напоминающий о себе новому хозяину. И не поверил: «Тоже мне, психолог! Утешить хочет. Знаю».

Отчим прополоскал рот крепким травяным чаем, громко поставил кружку на клеёнчатый стол и весело гаркнул:

— Так. Ложимся спать. Завтра вставать ни свет ни заря. — И, потягиваясь, доставая кончиками пальцев потолка, пошёл в маленькую смежную комнатку, бывшую мамину детскую.
Марику выделили место на печке, типа он самый «тощий» и мёрзнет по жизни. Скинув тапки на два размера больше, он наступил на пол, и ноги почувствовали холодок, спрятанный в крашеной половой рейке. Быстро забрался на печь и, оказавшись прямо под потолком, оглянулся. Чуть выше, на уступе печной трубы лежал кот. Он дёрнулся было, но потом замер, презрительно разглядывая на нежданного гостя. Марику всегда было интересно, как это — спать на печи. Оказалось, просто потрясающе! Пахло берёзовыми дровами, душицей, развешанной над печкой, и печной золой. Он слышал лёгкий треск, и в воображении всплывали красные искры, влетающие из припорошенных золой раскалённых головешек. Баба Дуся слегка подтопила печь и положила поверх старого тулупа пуховое одеяло, чтоб мягче было:

— Мясцом-то не оброс, твёрдо спать по-деревенски на одной дохе? Нужно было у меня летом отдыхать. Я бы тебя откормила! Быстро б заматерел на маслице и молочке.

— Мам, у него аллергия на молоко. Забыла?

— Чего? Впервые слышу о таком. И что сыпь, чо ли? Или астма, как у Марфы. Что не весна рассаду сажать, а она чихать начинает и из носа течёт. Говорит, на помидорную ботву енто.

— У Марика понос от молока.

— Так поди, чо попало там у вас, а не молоко!

— Мам. У меня же нормально.

— Ты деревенская. Приученная.

— Врач сказала, что у Марика врожденная непереносимость лактозы.
«Может и правда, если б в деревне жил, всё было бы по-другому? Может, не моё город?» — думал Марик, лёжа на печи.

У бабы Дуси он гостил впервые. В детстве, когда ему было пять лет они приезжали. Так мамка говорила, но Марик не помнил ничегошеньки совершенно. А потом далеко ехать мамка и не возила больше к бабушке на лето, отправляя в детские лагеря. Сама баба Дуся наезжала к ним дважды: на внука посмотреть.

«Тепло. Кто только придумал за грибами ходить? Я и грибы-то не ем... Так не хочется…» — было последней мыслью Комарика, и он отрубился.

***
— Подъём! Завтракать и в поле! — Послышался громоподобный рык Лёхи, и Марик нехотя приоткрыл один глаз. Так сладко он ещё никогда не спал. Сладко, но быстро как-то. Только закрыл глаза и уже подъём. Неужели утро?

— Через полчаса рассвет. Раньше выйдем, раньше вернёмся.

— Лёх, а ты, оказывается, и без кофе бодрячком! — приметила Наташка.

— Нас ждут великие дела! А кофе только в городе канает, когда на работу идти не хочется.

— Кофе бодрил, бодрил, да не выбодрил… — хихикнула она, вспоминая Лёшу, какой он есть каждый божий день с утра.

— Типа того. А вообще, в кофе с утра не мешало бы капать для храбрости. И тогда уж на работу. А то инженер хочет выклевать последние мозги: у нас план, план… Газировочки не попить. Гоняет постоянно. А как же без водички — горячий цех, как-никак! И потрындеть пять минут с мужиками. А то работаем в одном цеху, а встречаемся тока на проходной.

— У меня есть жаренный топинамбур. С молочком капучино, как есть!

— Не, мам, максимум три в одном. Я вчера пробовала. Без сахара — хуже цикория.

— А так и цикорий тоже вот, — она открыла шкафчик и протянула дочери бумажный кулёк. Цикорий явно не из магазина был.

— Ёк Макарёк! Так он что, натуральный?

— Конечно. А как иначе? У нас тут всё натуральное. Вот блинчики со сметанкой ешьте. И кровяная колбаса…

«Кровяная колбаса? Фу-у-у. Нет уж. Наверное, всё-таки деревня — не моё» — глянув на колбасу, в ужасе округлил глаза Марик.

Вышли, как только рассвело. У них над головой разверзлась огромная небесная плешь. Тучи расступились, и большой остров синевато-голубого неба долго сопровождал их, идущих по сухой песчаной дороге, усыпанной еловой корой, ссыпавшейся с форвардеров, трелюющих лес на склады, что тянулся бесконечно вдоль железнодорожного полотна.

Через десять минут быстрой ходьбы Алексей, Наталья и Марик-Комарик оказались в тёмной лесной глуши. Настолько высокий и плотный ельник стоял сразу на выходе из деревни. Он взметнулся ввысь плотным частоколом, и рыжая тропинка, теряющаяся в чащобе, казалась порталом в иной мир. Даже колючие лапы тянулись со всех сторон. Далеко не зелёные. Чёрные. Словно в зелёную сочную акварель кто-то изрядно бухнул чёрной краски, отчего она мгновенно потемнела, не в силах сопротивляться, и невидимый художник тут же намалевал на сером фоне размашистыми кляксами лес. От края до края листа.

Марик оторопел: таких лесов он в жизни не видывал. Тайга. Теперь это слово обрело для Марика конкретный, видимый смысл!

— Тайга шумит, — прошептал он, озвучивая далеко не радужную мысль, когда в вышине подул ветер, раскачивая плотно стоящие макушки.

— О! Гриб! Лёша, гриб. Может, и не нужно далеко ходить. Наберём тут?

— Нет! Нет! Нет! Даже не думай! Это козляк, кстати, а не гриб! Отойдём на пару километров, тогда начнём срезать. А пока наслаждайтесь природой и погодой. Берём только белые, подосиновики, подберёзовики, моховики. Никаких козляков! Маслята... Ек Макарёк... ладно! Только в крайнем случае.

— Не опасно ли так далеко заходить?

— Наташка, ты чо? Будто не в деревне родилась!

— А ты чо в деревне?

— У меня, как у всякого нормального пионера, была и бабушка, и деревня. Красный яр. Слышала о такой?

— Красных Яров в каждом районе России до кучи.
Марик слушал разговор взрослых без энтузиазма: «Да пофиг на грибы, на деревню...» Он устал, а ещё пяти минут не прошло. Морально устал. Стараясь держаться особняком, он шёл параллельно взрослым, пиная ногами сухие поганки. Их попадалось великое множество по дороге или хлестал палкой по кустам. Несколько раз ему встретились красивые белобокие пупырчатые дождевички, но Лёха брать их запретил.

— Подозрительные. Не бери. Кто их знает... Не зря потом они превращаются в табакерку, — сказал он, рассматривая горстку грибов на дне корзины. Потом перевернул, высыпая дождевики на хвою, и, грубо смяв белую горку сапогом, поюлил туда-сюда, подошвой, размазывая дары природы в кашу. — С чего ты вообще решил, что они съедобные?

— Читал где-то. Они относятся к шампиньонам. Могут быть очень большими. Чуть ли не до пятнадцати килограмм.

— Брешишь!

— М-м, — пожал плечами Марик.

— Ладно. Найдешь такой, обещаю, возьмём.
Грибов в лесу оказалось не то чтобы вагон. Дождевик в пятнадцать килограмм здорово бы спас ситуацию. Небо хмурилось, закрывая солнце, но дождь не торопился орошать пересохшую торфяную подушку. Особенно грибной. Ему, поди, вообще не под силу прорваться вглубь тайги. Так сверху побрызгать на шершавые макушки... от силы.
Услыхав, что зятёк собирается по грибы, баба Дуся подумала: «Малахольный». Но спорить не стала. Дождей уже с неделю ждали — пока не дождались.

— Пущай погуляют. Воздухом подышуть... авось ничего с ними там, в лесу не станется, — сказала она, облокотясь на изгородь.

— Ты прям как бабка Марья Горохова говоришь. Совсем стара стала, Дульсинея! — удивленно посмеялась над ней соседка.

— Ой, да ни говори. С кем поведёшься... от того и наберёшься.

— Твои за грибами пошли? Во дают! Удивляюсь я этим городским.

— Похоже, ты всему в этом мире удивляешься. Мир прям чудеса разбрасывает: то тут, то там. Сыну своему удивляешься оттого, что он в леспромхозе остался. Мужу, что тот решил закусочную в деревне открыть, мамке своей удивлялась бесконечно: куда та пенсию свою деёт. Особливо удивлялась после того, как та померла, оставив в наследство сто тыщ рублёв. Жизнь прекрасна! А вот я удивлюсь, если этот поход закончится благополучно. Чует моё сердечко неладное. Небо вон — потемнело. Страшно как-то.

— Так ты больше кликай! Точно, как Марья Горохова. Глядишь, скоро пророчествовать начнёшь... — сказала соседка и пошла перекрестившись.

Марья Горохова пророчествовала приход тьмы.

Дуся бывала у Марьи Гороховой почти ежедневно. Единственная родственница, как-никак. Тётя по материнской линии. Вспоминают, что бабка их, Ульяна, тоже в магии разумела.
Было Марьи за семьдесят, и последнее время деревенская провидица, почти не показываясь на людях. Целыми днями, сидя у окна, она раскачивалась, одним глазом посматривая на улицу, и что-то бормотала себе под нос. Не разобрать что. Только Дульсинея чувствовала: конец близится. Очень уж нервно и тревожно двигались у Марьи зелёные, как болотная тина, радужки глаз. Вздрагивая от каждого звука, и тихонько охала, поднимая в удивленном ожидании брови.

Дульсинея приоткрыла дверь. Марья шумно вздохнула, замерла и, почувствовав Дусю, запричитала:

— Кочемар! Кочемар грядёт... мир заволочёт тьма...

Последние дни только это вопила она в приступе экстаза. — Амулет, запечатывающий Мару, амулет... прочти заклинание...

До этого момента Дульсинея не обращала на слова тётки никакого внимания. Бормочет что-то — и пусть. Ничего более, менее серьёзного Марье за всю жизнь предсказать не довелось. Было несколько попаданий, как, например: пожар в конюшне или рождение ребёнка с двумя головами. Только вот ребёнок родился у овцы почти через два месяца после пророческого предсказания. Считать его в плюс али нет? Посчитали. Остальное — по мелочам. Совсем не серьёзно.
Вот и сейчас собрала Дуся остатки завтрака и принесла Марье, поглядывая то на небо, то на лес. Или ждала чего от неё, слова мудрого, пророческого. Али просто тяжесть с души снять хотела и, услыхав всё тоже страдальческое: «Мара грядёт», вдруг испугалась...

2.

В лесу было тихо. Вот уже час, как Марик не слышал ни единого звука, ни пения птиц, ни ещё чего.

«Неужели в тайге никто не живёт? Никакая животинка не водится? Странно как-то». И лес, всё больше темнея, смыкал стволы старых мшистых елей всё крепче.

Если бы не черника, Наталья уже давно начала ворчать и проситься обратно, но комаров и мошек практически не было, а ягод хоть горстями собирай.

С грибами не ладилось вовсе. За час с небольшим две большие корзины не наполнились ни на йоту. Пара, другая моховиков и один белый сиротливо валялись на дне.

— Дааа, грибов... видимо-невидимо! — с неудовольствием констатировал Лёха. — Ну что ж, думаю, ловить нечего. Поворачиваем обратно.

— Слава тебе, Господи. Озарение снизошло никак? — кхыкнула Наталья и только собиралась повернуться на сто восемьдесят градусов, как увидела большой белый гриб. Плотненький, чистенький — просто красавец, а не гриб. Образцово-показательный.

— Так мы в низинку сошли. Может здесь как раз грибница и притаилась? Глянь ещё! — воскликнул Лёха, когда Наталья кинулась к своей находке.

Повезло и Марику он чуть не наступил на белый, негодуя тому, что отход в сторону деревни откладывается на неопределенное время.

— Режь. Чего стоишь? — прикрикнул Леха в азарте охотника, и Марик нехотя наклонился. Мимо него скользнула тень. Не разгибаясь, он поднял глаза — никого. Поднялся и уголком глаза заметил опять: тень взметнулась невдалеке, словно ветер вздыбил тюлевую занавеску, и опустил. «Но здесь лес, занавесей не водится. Как нет и окон», — всё ещё косясь в сторону, подумал Марик.

— Может, еловая ветка дёрнулась на ветру? — прошептал он. Тень скользнула мимо него так явно и так близко, что по телу побежали мурашки. Марик собрался. В критической ситуации он всегда ставил перед собой невидимый защитный экран, способный отражать гипотетические атаки недоброжелателей.

Помогло. Тень упала на землю и устремилась прочь, чёрной липкой паутиной цепляясь за ветки.
Марик огляделся: взрослые разбежались по лесу. Лес словно прорвало грибами. Изредка Марик слышал, как кто-то из них звал: «Лёша! Марик!», «Наташа, ты где?» — получал ответ и торопился срезать очередного лесного крепыша с аппетитной шоколадной шляпкой.

Через некоторое время к Марику, минуя поваленные стволы ёлок по белому мху, неслышно подбежала мать.

— Марик, у тебя всё хорошо?

Марик от неожиданности подпрыгнул. Она подошла сзади, до смерти напугав. Коленки подкосились, и он присел, угодив пятой точкой в корзину.

— Нет, нет, нет, не падать, — удержала его мать. — У тебя всё хорошо? — повторила она, озираясь,

— Как у тебя с грибами? О-о-о. Не много. Давай мне свою корзинку, а ты неси мою. И не отставай...
Марик взял в руки материну корзину, доверху наполненную грибами. Он не спортсмен. Грибы видел, но наполнять ими коринку не спешил.

Мать побежала вперёд, и Марик проследил взглядом, как ТЕНЬ, вынырнув из-под куста, шлейфом потянулась следом. Он поспешил вдогонку: не хватало ещё, чтобы с мамкой что-то случилось нехорошее. Он понятия не имел, с чем имеет дело, сможет ли помочь если что.

— Может, и спасать тут не от чего... Привиделось... с непривычки.

Несмотря на день, телефон показывал тринадцать тридцать, в голове присутствовало стойкое ощущение сумерек. А в сумерках глаз видит неважно и вечно что-то мерещится.

Марик поспешил. Пару раз запнувшись он чуть не упал, частично просыпав содержимое корзинки. Собирать он не стал, торопился. И не зря — вдалеке слышался треск ветвей и шуршание подминаемой под ноги травы. Кто-то бежал... И вдруг не своим голосом закричал отчим. Визгливым, срывающимся на фальцет. Марик испугался, подумал, что это мать, но она тут же громко крикнула:

— Что случилось? Лёша, ты где?

Эхо повторило за ней трижды: «Где... где... где...»

— Лёша-а-а! — снова крикнула она. И теперь эхо подхватило троекратно и отрывисто: «Лёша... Лёша... Лёша...»

Марик метался на месте Где это? Куда бежать? Снова послышался хруст веток и плаксивое: «Ааааа! Нет, не на-д-о! Не надо-о-о-о" Он побежал на голос и когда впереди показался знакомый силуэт матери, дорогу преградила ТЕНЬ. Он резко затормозил. Тень проскользнула между ним и мамкой, сделала круг и окутала Наталью с головы до пят.

В воздухе прозвенел оглушительный визг. Мать бросила корзину и что было сил рванулась вперед, стряхивая с плеч липкие путы.

Марик испуганно замер, глядя, как она удаляется прочь от него, а ТЕНЬ, то поднимаясь выше головы, то опускаясь, чёрным туманом струилась по земле за ней. Погоня длилась всего несколько минут. Марик слышал, как тяжело дышала мать, оглядывалась, крича ему: «Беги. Беги в деревню...» И тут что-то блеснуло под ногами у матери:

— Вода? Откуда здесь вода? Болото?

Марику не показалось. Мать в самом деле вошла в воду, и стоя по колено в воде, пятилась всё дальше, погружаясь в болотную жижу. Даже издали Марик чувствовал, что она боится. Видел, как мать схватилась за живот, и на лице появилась гримаса боли. Боль заставляла её сложиться пополам. Видел, как покатились по лицу маленькие блестящие капли, как вздымается грудь, как руки, сложенные крест на крест, закрывают низ живота, словно в нём заключена особая ценность, которую необходимо сберечь во что бы то ни стало.

Тень вытянулась перед ней во весь рост, складываясь в фигуру человека, одетого в широкий балахон. Раздумывая, скрутилась жгутом и медленно, скрипуче повернулась в сторону Марка.

Голова — не голова. Руки — крюки… Леденящий взгляд. Марк почувствовал на себе пронзительный взгляд и холодное дыхание, прошелестевшее мимо него по веткам и траве, обдавая резким горьковатым ароматом полыни или какой другой травы, название коей Марк не знал. ТЕНЬ двинулась и медленно пошла на него, шелестя длинными полами черного одеянья.

Марик побежал. Чувство самосохранения проснулось и гнало вперёд. Он почувствовал всплеск адреналина. Словно не Марик он, не дохлый курёнок, а юный Китай, сын генерала Рейджа, что рассекает мощными прыжками таинственный лес не из глупого страха, а с особой спасательной миссией. А может и сын вождя Лапа Ягуара из «Апокалипсиса». За героем гонятся опасные хищники, но ему не до них. Ощущение свободы и невероятной силы ведёт его.

На мгновенье Марк опьянённый всплеском адреналина в крови потерял связь с реальностью. Перепрыгивая поваленную ель, он взмыл… и в тут же, ощутил сильный, болезненный толчок.

Он потерял чувство полёта, пал оземь и замер, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Внутри что-то ворочалось, словно искало удобное положение. Марика распирало, корежило, ломая мышцы и кости. Он почти не дышал от боли и тошноты. Ещё мгновенье и его вырвет этим НЕЧТО. «Зачем оно забралось внутрь? Как? Чего хочет от слабого, никчемного курёнка?»

Ещё некоторое время мальчишку мутило, но вскоре он потихоньку начал приходить с в себя. Особенно после того, как его всё-таки вывернуло наружу.

— Кто-нибудь? Наташка! Марик? Кто-нибудь! Ау-у-у! — послышался испуганный хриплый голос отчима, и Марик, поднявшись, покачиваясь от слабости, побрёл на голос. Всего через пару десятков метров он остановился на краю неглубокой ямы. Внизу, на дне ямы стоял Лёша. Увидев пасынка, он судорожно вздохнул, стараясь не показывать перед мальцом страх.

— Ты? А где мать?

— Там...

— Где там? С ней всё в порядке?

— Не знаю.

— Помоги мне выбраться, — уже бодрее приказал он.

Марк оглянулся и упёрся взглядом в тонкий ствол упавшей ели, коих в лесу валялось без счёта в разной степени разложения. Ствол длинный, как луч в тетради по геометрии. Марк добрёл до него и попытался сдвинуть с места.

Упавшие деревья, падая, вонзают в почву ветки, проваливаясь всё глубже год за годом. Сквозь них их прорастает трава, мох, и со временем они становятся частью леса. Как экипаж «Чёрной жемчужины».

Ёлка поддалась. Применяя некоторые усилия, Марк вырвал её из лап леса и подтащил к яме, оставляя за собой боронённую почву богатого лесного покрова. Мхи, почвопокровные растения, сосновые иголки, накапливаясь, тянулись за стволом до самой ямы.

Одним концом опуская ствол всё ниже в яму, Марик не задумывался, хочется ему спасать этого хмыря или нет. Просто делал то, что велят в состоянии какого-то транса. Он пока не мог понять, кого стоит слушать, а кого нет: в голове звучал хор из голосов, и каждый говорил ему и приказывал что-то своё.

Лёха несколько раз оскальзывался на гнилой коре, взбираясь вверх, матерился, обильно потел, с подозрением поглядывая на равнодушную мину пасынка. Ствол лишился веток довольно давно. Не осталось даже намека на их существование: не за что было уцепиться. Гнилая кора ссыпалась под напором ног, оставляя гладкий ствол в дорожках короеда. Да и сам ствол готов бы переломиться надвое в любой момент. Он доживал в лесу последние свои денёчки и никак не готов был кого-то спасать.

Когда до поверхности остался один рывок, еловый шест треснул. Отчим успел схватиться за кочку. Подтянулся, выбрался наружу и без особой радости посмотрел вниз. Луч ствола выглядел теперь как тупой угол, воткнувшийся вершиной в глиняную стену земляного мешка.

Лёха обтряхнул руки, и перевёл взгляд на Марика. В глазах сверкнул недобрый огонёк, и в следующее мгновенье Марик уже летел в яму.

— Так-то. Леший нам в помощь... Наташа! Наташа! — громко закричал он и, отвернувшись, пошёл в поисках жены.

— Наташа!

— Я здесь! Здесь! — послышался далёкий голос.

Лёша ещё раз оглянулся и перешёл на бег.

Наталья стояла по пояс в болотной зелёной жиже и дрожала.

— Ты видел ЭТО? — испуганно спросила она у Лёхи.

— Конечно. Ты в порядке?

— Вроде д-да. Что это было?

— Леший его знает. Я упал в яму, и оно бросилось на твой голос.

— А меня спасло болото. Трудно сказать почему, но тварь в воду идти не осмелилась. Она бросилась на Марка. Где он? Ты его не встретил?

— Нет. Мимо меня никто не проходил. И тварь я тоже больше не видел.

— Нужно найти Марика.

— Конечно, дорогая. Я пришёл оттуда. Там его не было. Значит, он мог побежать только в ту сторону, — отчим показал в сторону, противоположную от ямы...

— Марик! — закричала Наталья и пошла, оглядываясь по сторонам.

Марик не сразу пришёл в себя. И это состояние ступора… Услышав голос матери, звеневший уже как далёкий колокольчик, он разозлился.

— Марик! — притворно стараясь, звал Лёха в промежутках между её отчаянными стенаниями, окончательно заглушая тихий голос пацанёнка. Вскоре спасение ему уже не грозило. Даже не маячило на горизонте красной тряпкой.

Пробившийся сквозь еловую мглу алый луч солнца указал на скорый закат. Это значит, было пять-шесть или даже семь часов вечера? Телефон Марк потерял в этой чехарде и теперь совершенно не ориентировался во времени. На удивление, выбраться из ямы удалось с одной единственной попытки. Стараясь не терять направления, он уверенным шагом зашагал в деревню. Именно оттуда слышался голос матери и Лёхи, всё дальше уводившего её от сына.

Марк двигался плавно, практически на автопилоте. Голоса в голове угомонились, грудь расправилась, ноги ступали уверенно и, глядя вдаль, он замечал малейшие движения и шорохи.
«Под боярышником мышь. Белка скребётся, взбираясь на сосну... Какая-то птица клюёт спелые ягоды рябины....»

В руке он нёс кожаный мешочек. Что в нём, Марк не знал. Хватаясь за корни деревьев в яме, он вырвал его из земли. Внутри что-то бряцало. Внутренний голос подсказывал, что золото. «Однозначно золото...» Проверить догадку он собирался в посёлке, но это знание пришло к нему априори.

***
— Ну, наконец-то. Слава Богу! — закричала баба Дуся, увидев дочь и зятька на окраине леса. — А где Марик?

— Мы его потеряли! Весь лес обрыскали, но так не нашли, — рыдала уставшая, валившаяся с ног Наталья. По её ногам текла алая кровь.

— Мать чесная! Чевой-то?

— Выкидыш, похоже, — схватившись за живот, она словно выпустила дух. — Давно уж. Сильная боль прошла. Только тянет теперь…

— Иди в баню. Там тепло. Обмойся, — сказала Дульсинея и, оттолкнув с тропинки Лёху, скрылась в лесу. На окраине деревни столпились люди. Дульсинея подняла на ноги всех, собираясь на поиски, и они, выжидая сигнала, толклись на месте, шушукаясь меж собой.

— О-о-о-о-о! О-о-о-о-о! — сидя на лавке, раскачивалась Марья Горохова и выла. — Там он… там… Там он! О-о-о-о-о!

Деревенские в ужасе прикрывали рты.

Баба Дуся бежала как ошпаренная и наткнулась на Марка удивительно быстро. Вначале баба подумала, что впереди волк: глаза у чёрной тени, что двигалась аккурат на неё, светились в темноте.

Но для волка находились слишком уж высоко. Приглядевшись, она поняла: «Человек! На глаза видно, отблеск попал от солнца?»

— Внучек! Слава Богу! Да что ж такое. Ну и дела творятся! Пошли, мой хороший, мамка уже дома... — обрадовалась Дульсинея, обнимая внучика и чувствуя в нём силу. Не ту силу, что в мышцах, а как бы стержень, уверенность в себе, что ли. Небывалую для прежнего Марика. — Настрадался. Вон какой… напряженный… — сказала она сочувственно. Сдерживая подкатившие слёзы.

Когда пара показалась из леса, все с облегчением вздохнули. Все, кроме Лёхи. Он сжал кулаки и матюгнулся, на мгновенье испугавшись: не сдаст ли его Комар с потрохами… Не ожидал он его больше увидеть. Да и вообще… рассчитывал, что тварь найдёт и схавает мальца на ужин в отсутствии иных кандидатов.

— Досадно…» — буркнул Лёха с нехорошей кривой усмешкой, оголившей блестящую стальную коронку второго премоляра.

— Аааа! Кочемар! Кочема-а-а-р! Аааа, — взвыла Марья Горохова, в припадке, сгибаясь и разгибаясь пополам, как тряпичная кукла. Люди сбились вокруг неё и, крестясь, глазели на проходившего мимо Марика. Старик Егорыч спал с лица, судорожно облизывая побелевшие потрескавшиеся губы, и ритмично бил кулаком в грудь так, словно пытался запустить остановившееся сердце.

«Кто он, этот Кочемар?» — носился в воздухе немой вопрос.

— Одна холера здесь — он! Пацан этот пришлый, — кричали на все голоса деревенские. Метались их жаждущие расправы, метущиеся души бесновались, указывая на Марка. Нарастала внутренняя дрожь. Их бегающие глазки не желали, боялись встретиться с Марком ни взглядом ни полвзглядом.

Марк, следуя за бабкой, как за щитом, прошествовал мимо разномастной толпы, когда вдруг восьмидесятилетний Егорыч, облокотившись об ограду, с воплем испустил дух, рухнув в крапиву. От страху дуба дал? Напряжение разрядилось: все, кто рядом был, тут же заорали и бросились врассыпную! Во дворах заржали кони, взбудораженные тревожным мычанием коров по всей деревне.

Началась всеобщая паника.

3.

Дульсинею бросило в жар, потом обдало холодом, и по телу побежали липкие, царапающие кожу мурашки. Голова, словно налитая свинцом, отказывалась соображать. Как она и предчувствовала: не к добру этот поход по грибы оказался.

— Чо ж делать? Чо делать то? Лихо мне… лихо. Грудь будто щипцами сдавливает, — металась по избе Дульсинея. Мысли застряли где-то на подходе к голове, толпились в грудине, распирая рёбра и затрудняя дыхание. Она остановилась и, положив ладонь на грудь, сделала несколько глубоких вздохов.

— Чо делать? Снимать трусы и бегать! — грубо парировал Лёха, сидя за столом нога на ногу в позе горбатой гориллы. Занавесь спала окончательно: смыв толстый слой штукатурки, невеста из красавицы одномоментно превратилась в чудовище. Лёха, мягкий и показушно вежливый, предъявил Наталье своё истинное быдловастое лицо. Дай ему полномочия, он сам бы возглавил операцию по травле Марика. Просто изменив прозвище: Комар на Кочемар. Кошмарить публику ему было не впервой. Бурная молодость осталась за спиной, но отголоски её болтались где-то в районе копчика рудиментарным органом, умело скрываемым под одеждой. Волк в костюме овцы...

Об оконную раму с оглушительным треском что-то ударилось, и по стеклу вниз поползли два желто-коричневых пятна.

— Ах! — зажимая рот уголком белого головного платка, воскликнула Дульсинея, повернув голову в сторону Марка. Он как вошёл в избу, так и стоял посреди горницы с грязным кожаным мешком в руках. Всё в нём было то да не то… Чёрные тени под глазами, прежняя худоба и тщедушие выглядели не жалкими, пугающими. Словно то не внучек её, а мертвяк, восставший из тлена. Плечи развернулись, в глазах светилось… бесстрашие и пустота... Не было перед ними того забитого курёнка. Испарился он, как утренний туман. Видно, деревня для него всё же лучше…

Марк по-прежнему находился в гнетущем оцепенении. Он медленно поднял руку и, увидев мешок, бросил его на пол перед собой:

— Вот. Подарочек вам, — отрывисто, будто каркнув, сказал он и вышел во двор.

— Куда… — крякнула Дульсинея, собираясь схватить Марка за рукав и никуда не отпускать, но тут же, сомкнув губы, замолчала. Рукав выскользнул сквозь пальцы, и она потеряла всякую решимость действовать. Она толком не понимала, что происходит, что сделать, как исправить ситуацию. Только догадывалась. Ей вдруг показалось: внучек в теперешнем его состоянии сам способен распутать сложный жизненный клубок.

Марья Горохова всё ещё сидела на лавке у дома и блажила. Не так громко, как прежде, но, заметив приближение мальца, стенания её усилились. Марк, решительно отворив калитку, подошёл почти вплотную к Марье. А та вжималась в стену дома плотнее и плотнее. Может, рассчитывала, что родные стены её защитят... Мара, высунув голову и все свои десять лап из временной оболочки, дымилась. Тёмные эманации солнечной короной окружали Марка.

— Демоооон... — выдохнула Марья.

— Что ты, Марья Горохова, блажишь тут! Ждёшь чего или боишься? Не ожидала встречи? — скрежещущим голосом начал он. — Так вот, свиделись, наконец, сестричка. Каждому-то своё! — усмехнулся он. — Мне жить-поживать — тебе завтра помирать. Уйдёшь! И дюжину коров с собой заберёшь в приданое. С пустыми руками не отправляйся. Ждёт тебя повелитель… ждёт, не дождётся…

— А. А-а-а-а, — Марья оторопела, захрипела. Вопли застряли в горле колючим комом. Она попыталась сглотнуть ком, но в горле спазмически заклокотало, схлопывая дыхание.
Марк сам себе удивлялся. Говорил не пойми что, делал абсолютно немыслимые вещи, с ужасом замечая пристальные взгляды мужиков, баб и детишек, пялившихся на него из каждой щели. Он слышал их неумолкаемый ропот. Мысли. Они вспоминали, что по молодости Марья совершила страшный грех и не покаялась.

Марк начал расти. Возвышаясь лохматым одноглазым циклопом над греховной пророчицей, он нависал, отбрасывая на неё густую чёрную тень. В два метра ростом, а то и больше, с косой саженью в плечах, как говорили в старину. Сколько это? На уроках рассказывали. Только он так и не понял. То ли длинна рук на ширине плеч, то ли ноги нужно на ширину плеч поставить, тогда измерять, но уже от носка до кончиков пальцев вытянутой в высоту руки.

Он понимал, что жизнь его с сегодняшнего дня разделилась на «до», и «после». Не будет он Мариком уже никогда. Марик — дохлый курёнок в прошлом, а будущее своё он пока не видел. Будущее скрывалось в тёмных эманациях, заполонивших нутро под самое горлышко. Он сосуд. Он не один…
Громко стукнув калиткой, покидая двор Марьи Гороховой, он поднял руки вверх и крикнул:

— Марья Горохова помирать собралась. Все слышали? Но одна она не уйдёт. Заберёт с собой пару-другую лучших коровёнок. Слышишь, Зоя Филипповна? Твою Мурку и Ромашку тоже. Ладные у тебя коровки. Припоминаю: годок семьдесят девятый. Тогда у тебя коров отродясь не было. Кто, как не ты, посоветовала Марье за Ильёй приударить? Ух ты, пухты! А вот и Витальевна. Не ожидала! Твою Клубничку тоже забираем. Ишо Кудлатика Параскиного. И у Фёдора, кажись, корова тучная была. Зачем ему такая? Бока носить не может! Фёдор! Слышь? Корову раскормил!!! Ну, ещо парочка другов есть. У них тоже добро изыму, знают, должно быть, за что. Подсобили!

Завернув за угол, Марк увидел того самого Фёдора. В руке мужик держал складную косу и, расшиперив глаза, бросился с ней на Марка. Но решимости не хватило... Марк посмеялся, жалостливо глядя на мужика. Взял из рук косу и пошёл дальше вдоль забора, держа её на вытянутой руке. Коса звонко стукалась по штакетнику замшелых заборов, по оглоблям, по трубам-столбикам... На деревне стоял грохоток. Такой, будто гигантский сухой горошек в туес отсыпали: ток, ток! Ток-к-к-к-к. Ток, ток, ток-к-к-к...

Уши заложило... Если у кого сердчишко не в порядке — ножа не надо, ни чумы. Кондрашка без того схватит.

Лёха выскользнул из избы вслед за Марком пригрозить, чтобы не смел рта разевать про то, что в лесу случилось. Но услыхав, его разговор с Гороховой, желание-то и подрастерял. Ковыряя ногтями сухие губы, он нервно обдирал с них тонкую кожицу. В одном месте губа уже кровоточила, а он продолжал закусывать кровоточащую рану, снимая струпья больше и больше. В нём нарастало желание сделать ноги. Останавливало одно — давно зреющее гнусное дельце.

— Вернёмся в город и поминай, как звали...

Только Натальи было не до Марка. Её занимал старинный кожаный мешочек. Вскрыв его, мать чуть в обморок не грохнулась: внутри призывно звенело и сверкало золотишко. Червонцы 1748 года с гордым профилем Екатерины Второй даже плесенью не тронулись. Рублей триста. С того момента, как она высыпала их на полосатый коврик и пересчитала, не думала уже ни о чём ином. Только об их, родненьких. Что за дела там творились за оградкой? Ну, блажила Горохова, и что? С ней такое постоянно случалось. Забыла и что в лесу приключилось, про потерянного младенца... Почему хваталась за голову Дульсинея, а Лёха в кровь искусал губы? Где шатается Марк — не волновало! Нет в том никакого нонсенса! Всё буднично до нельзя. А золото... Царское золото! Вот это точно чудо из чудес! Такого с ней никогда больше не случится. Каждая монетка — лям. А то и два! Вместе — сотня! Если нашедшим клад, двадцать пять процентов положено — то это двадцать пять лямов!

Наталья, запуская в мешочек руку, всякий раз вздрагивала, в возбуждении перебирая монеты. Мурашки бежали по телу электрическим током, поднимая на дыбки волосы. Глаза бегали, сердце приплясывало: лям, лям, лям-лям-лям-лям, лям, лям, лям-лям, лям ля...

Бегая по комнате, она торопливо собирала вещи. Из головы вылетело, что приехали они на неделю и первым делом планировали сходить на могилку к дедам.

— Лёх! Собирай вещи, завтра в восемь первый автобус. Как бы не проспать. А где Марк? Позови. Чо шляется по деревне? Темень уже!

Лёха в нерешительности стоял на пороге. Самое простое сейчас и понятное — оттаскать Наталью за волосёнки, выпустить пар. Но вдруг Кочемару это не понравится? Лёха сомневался: стоит ли лезть на рожон перед мелким? Уж больно странный он. Народ от него шарахается неспроста. Сам Лёха чувствовал исходящую от Марка неизъяснимую угрозу. Ну что он мог ему сделать? Что? Ответа не было. И пока не выяснит, лучше не рыпаться. Он снова вышел во двор.

— А-а-а-а-а! — разнёсся по деревне боевой бабий клич. Лёха обернулся и увидел сквозь высокие подсолнухи, как за Марком баба с топором несётся и блажит. А малец... даже ухом не ведёт. Идёт, палкой постукивает: ток-ток, ток-к-к-к... Бабка подбежала и как рубанёт... Топор поднялся, выше головы, опустился и бабка рухнула, как подломленный стебель подсолнуха.
Лёшка метнулся к забору и наткнулся на Марка. Он, похоже, даже не остановился взглянуть, что за суета у него за спиной, чем снова поверг в ужас деревенских. Бабка, сидя в придорожной пыли, с ужасом смотрела на свою ногу: по чулкам, по юбке стремительно расползалось большое красное пятно. Несколько минут она находилась в шоковом состоянии, но как только Марк скрылся в проёме двери, она заорала не своим голосом. Лёха сглотнул слюну и повалился на лавку у забора.

— Бред... всё это просто бред... мне снится... всё это!

***

Ночью никто не спал. Ни Шелеховы, никто другой. Один Марк, только опустив голову, мгновенно провалился в кладовую Морфея. В кладовой было пыльно и сумрачно. Не разобрать ничего, но за день малец так устал, что блаженное «ничего» показалось ему раем.
С печки медленно сползла чёрная тень. Густая и блестящая, как лужа расплавленного гудрона, и потекла к входной двери. Дульсинея думала, что задохнётся — такой переполох в сердце случился. Мара могла заметить её дыхание. И страх. Сердце стучало, как бубен шамана, пляшущего вокруг костра: неровно и громко, стремясь выскочить наружу, как трусливый заяц, и удрать подальше отсюда.

Она затаила дыхание.

Тень наткнулась на чемоданы и дорожные сумки, выставленные Натальей, вспыхнула негодованьем, закрутилась, визжа, превращая вещи в кучу рваного трепья. Остановилась, вытянулась во весь рост и шагнула за порог со скрипом отворившейся двери.
Дульсинея шумно выдохнула. Лёха порозовел — кровь наконец-то прилила к обескровленному лицу. Наталья одним глазом поглядывала на мужа, впадая в дремоту, но тут же просыпаясь: «Вдруг он заберёт золото и скроется?» Настенные часы пробили четыре, когда Лёха услышал скрип двери.

— Кто это? Мамка во двор ходила? — не открывая глаз, спросила Наталья.

Лёха качнул головой.

ТЕНЬ, оставляя мокрый след, взмыла вверх на печь и пропала в пёстрых складках одеял. На окнах вздулись занавески, и окно, распахнувшись настежь, ударилось створками о стену. Послышался звон разбитого стекла. Дульсинея, не в силах сдержаться, тихо заревела.

— Мам, что... — выскочив из комнаты, воскликнула Наталья и застыла на месте. Предрассветные лучи осветили комнату, и она увидела раскиданные по полу вещи. Заорали петухи, а через какие-то пару минут отчаянно завыли собаки...

— Марья Горохова померла-а-а-а...

— Да ну, ма. Не придумывай... лучше расскажи, кто это всё натворил? — Она заглянула на печь. Марк всё ещё спал. Лёша не выходил, был рядом. Не мать же?

Блузки, брюки, платья — всё было изодрано на тонкие лоскуты.

— Мара, Мара... Она всё это! Злобой Томкиной напиталась! Помнишь Томку Горохову? Они с сестрой в молодости за одного парня сражались. Да такая у них любовь была разрушающая, что и парня и свои судьбы загубили. Сказала вчера Мара... что уйдёт Горохова и двенадцать коров с собой заберёт. Собаки воют... смерть, видно, почувствовали... Избавься от золота. Несчастье оно тебе принесёт, Наташка. Избавься!

— С ума сошла, мать! Это же золото царское. Теперь квартиру купим хорошую. Глядишь и тебя из этой кошмарной деревни заберём. Марк! Марк! Подъём! В город едем, — она потрясла Марка за плечо, и он, с трудом разлепляя глаза, пробурчал:

— Почему? Мы же вот только приехали!

— Клад органам сдать положено.

— Что за клад?

— Совсем ничего не помнишь? Ты вчера в лесу нашёл клад! Только пока не трепись. Не рассказывай никому. Подъём!

Марк поднялся не сразу. Некоторое время он дремал. Наталья и Дульсинея шептались, возились рядом, периодически окликая его. На пятый раз он всё же повиновался. Уже в начале восьмого. Встал и лениво соскользнул с печи. Ноги, словно ватные, не слушались. Бабка Дуся смотрела на него странно: прижалась к косяку и издали наблюдала за внуком.

— Я что, вчера мешки с песком таскал? Ни рук, ни ног не чувствую.

— Ага. Мешки, — усмехнулась мать. — Ты, поди, подними мешок. Кишка тонка!

Марк натянул футболку, джинсы и сел за стол.

— А это чо? — он указал взглядом на тряпьё.

— Решила не тащить в город всякий хлам. Здесь оставлю. Вон в печи сожгу, — Наталья, сказав это, открыла чугунную печную створку и стала впихивать драные тряпки.

— Погоди ж ты. Не так! Разжечь надобно, — бросилась к ней Дульсинея. Взяла спички, но дров не нашла. Лето, зачем дрова в доме.

— Я принесу! — возбуждённо вскрикнул Марк и, запрыгнув в калоши, вышмыгнул из дома.
Лёша, мрачнее тучи одетый в дорогу, вышел и сел за стол. Есть совершенно не было аппетита. «Малец вроде ничего особенного, но нужно ещё понаблюдать...» — решил он, расшелушивая стручок зелёного горошка. В животе громко заурчало, и Дульсинея, открыв холодильник, поставила перед ним миску с ледяными пирожками.

— Щас печь раскочегарю и подогрею чуток.

В комнату вошёл Марк с горкой дров в руках. Головы не видно. Опустил и аккуратно ссыпал полешки на пол у порога.

— Вот. Ещё принести?

— Нет, милый. Харе, — заискивающе сказала баба Дуся.

— Воды принеси. Сейчас всё истратим, и бабка без воды останется, — рявкнул Лёшка, проверяя в нём силу. Тот ли он хлюпик.... Сможет против него пойти?... Али нет...

— Хорошо, — не так весело ответил Марк, всё так же без особой любви глядя на отчима. Но взял два ведра, стоящих у порога, и побежал за водой.

— Комар...

Подходя к колодцу, Марк наткнулся на уходящую прочь женщину с коромыслом. Она шарахнулась в сторону, и вёдра, качнувшись, расплескались практически наполовину.

— Пшёл! Пшёл отсюда! — давясь словами, выплёвывая их, как кислую отрыжку, словно пугаясь собственной смелости, выкрикнула она Марку.

— Чего это? — набычился Марк. В другой раз он бы сник, сжался и пошёл прочь, но сейчас ему этого почему-то не хотелось. — Не уйду... — выпятив вперёд нижнюю губу, сказал он и, бросив ведро на верёвке вниз, начал демонстративно медленно поворачивать ворот, накручивая цепь на бревно.

— Воду испоганил! Воду!... Кочемар у колодца! Кочемар! — извергая вопли, женщина побежала прочь, расплёскивая остатки воды.

— Кочемар? Что за чертовщина... — не без интереса повторил Марк и, наполнив оба ведра до краёв, понёс воду в дом. Даже Наталья оторвалась от сборов и удивилась, когда Марк поставил на порог полные вёдра, а потом перелил одно в рукомойник, держа на уровне носа далеко не детское оцинкованное ведро. Он, дрищ, неспособный справится с пятилитровой бутылкой, с лёгкостью орудовал двенадцатилитровой ёмкостью!

— Да ты растёшь, сынка...

«Да уж...» — подтвердил Лёха свои подозрения.

— Так, всё. Побежали. Автобус через пятнадцать минут, — доедая последний пирожок с капустой, сказала Наталья и, поцеловав на прощанье озадаченную мать, заторопилась на выход.

На улице, несмотря на раннее утро, было шумно. Брехали дворовые псы, выли потревоженные коровы, плакали дети, разбуженные ни свет ни заря нервными мамками. Прямо у калитки толпился народ, переругиваясь и споря о чём-то.

— А ну, Наталья, подавай нам Кочемара! У меня корова сдохла! У Зойки... да много у кого. Кто нам деньги вернёт за утраченное имущество?

— Здрасте! А мы тут каким боком? — удивилась такому повороту Наталья. Кто такой Кочемар, она вообще знать не знала. Эта история продолжала жить своей жизнью, не подгружая Наталью излишними заботами.

— За то с Гороховой спрашивайте, — выскочила поддержать дочь Дульсинея. — Мальчишка здесь ни при чём. Он лишь орудие! Не гневите Мару! Осерчает, так одними коровами не отделаетесь! — грозилась она. Рисковала переполнить чашу народного гнева. Когда верхи не могу, а низы уже не хотят... ничего слушать и прут напролом. Сердце ещё сильнее забилось в груди. Лицо полыхало.

— Так уже Горохова померла и Егорыч... Дульсинея, не бери грех на душу... — взвился Пётр Макарыч. Старик, ему уже боятся нечего. А прочие боялись рты открывать, прятались друг за дружку, сбившись в кучу, слава богам, а если что и выкрикивали из толпы визгливо, то сразу опускали глаза в пол, сжимаясь всем телом. Будто ждали в тот же миг получить наказанье за непомерную дерзость.

— Это вы не берите. Уезжают и пускай. Вам же лучше, что Кочемар сгинет... Пусть где в другом месте шороха наводит. А нам и того хватит! Я не права? Царёвка чо, мёдом ему помазана? — убеждала Дульсинея, спокойно подбирая отмазки, одно глупее другого. — Скажите спасибо моим за то. А если б Алёшка в лес попёрся и ту заразу подхватил или ещо кто?...

Наталья ничего не понимала. Какая зараза? Однако её волновала безопасность царских империалов. Не их ли деревенские домогаются? Что за компенсация? Какие коровы? Какие Мары-Кочемары?

Лёха шёл в конце процессии, и в нём продолжали бороться два человека: Алчный и Трус. Трус предлагал сейчас свинтить, а Жид — когда до города доберутся. Он не сильно верил во всю эту мистику, но от увиденного собственными глазами челюсть сводило. «Что за гадость в лесу за ноги хватала? А после в Комара забралась. Неясно. Нечисть или инопланетное что? Лучше держаться от неё подальше. А как же деньги? Как золотишко? Наталья вцепилась в него не оторвёшь...»
С горем пополам сели они в автобус и отъехали. Не отпустили бы их за так, если бы суккуб Марк натуру свою дьявольскую им не предъявил. Наталья не видела, что у неё за спиной творилось, а вот Лёха чуть в штаны не наделал, когда ему кишки жгутом скрутило: у Марка из ушей повалил гнус, и расползаясь, закружил чёрным облаком над толпой. Его становилось всё больше и больше. Туча разрослась, как плащ, бьющийся на ветру. Гигантский плащ! Гнус, повинуясь невидимому дирижеру, направил свои полчища на толпу, проникая под одежду, атакуя нос, уши, глаза... Воздух звенел, наполняясь писком многомиллионной армии. Деревенские растаяли на глазах, убегая и уводя за собой полчища кровипивцев.

Дульсинея судорожно вздыхала, парализованная зрелищем, что и в кино-то не часто увидишь.

— Мам, не переживай. Мы непременно приедем ещё. Скоро. Или ты к нам. Окей?
— О... к... ей... — выжала из себя она и бухнулась на лавку. Один из муравьёв, ползающих по икроножной мышце, остановился и вонзил в неё жало. Дульсинея задрожала всем телом. Из глаз одна за другой покатились слёзы.

Она плакала не только от боли. Боль стала своеобразным катализатором. Ей удалось сдержать толпу, но дочка и внук уезжали из деревни в неизвестность. «Там-то кто будет их ограждать от беды? И Мара... как избавиться от строптивого божества? Не навредит ли ребёнку такое соседство... Наталья, похоже, дура, ничего не понимает. Золото царское совсем мозги затуманило», — пульсировал в голове пожилой женщины непрерывный поток мыслей.

***

В районе последнее время постоянно возникали вспышки эпидемического характера. Санэпиднадзор боялся вызовов не меньше чумы, но не реагировать на массовый падёж скотины не мог. Пусть и вызван он был Кочемаром.

Ветеринар с комиссией зафиксировал смерть животных от бешенства и выдал пострадавшим соответствующую бумагу. В бредни по поводу Мары он, конечно же, не поверил и как доказательство предъявил ещё несколько случаев бешенства в соседних деревнях. Ропот постепенно сошёл на нет. А после получения денег по страховке деревенские паникёры хором, как по команде, уверовали всё-таки в коровье бешенство и успокоились. А что до Егорыча и Марьи Гороховой — время пришло. Да и струхнули они. Вот сердце и не выдержало.

— У страха глаза велики. У Егорыча инсульт. Причем второй. Первый, видно, прошел незаметно. А Марья умерла от старости. Почки, да и желчный пузырь были в ужасном состоянии. Некроз! Смерть коров, как уже известно, бешенство. А значит, и Мара ваша — выдумка. Увидите что-то необычное и начинаете себе фантазировать! Уже двести раз видел, к чему приводят все ваши бредни. Эх вы! Вроде бы взрослые люди! Не в глухом грязном средневековье живёте, а всё туда же... — распинался перед пристыженными людьми районный врач. — Что до Гороховой... сестра её в прошлом году померла. В лесу смерть свою нашла. Говорят, что сбежала из больницы на сынка посмотреть. В лес зашла и заблудилась. Вот и несла Марья всякий бред. Чувство вины, видимо, снедало. Проблемы с головой — это у них семейное. Их бабка в Красноярске лечилась в больничке для умалишенных. Мать, та тоже типа ведьмы. А тепереча всё! Нет ни её, ни сестры, ни бабки. Некому больше воду мутить. Вилька один остался. Но у него, кажись, все дома...

Провёл вскрытие в местном фельдшерском пункте, освидетельствовал смерти и уехал на полицейской машине, стараясь не задерживаться в деревне ни на минуту.

***

Марк, вернувшись домой, сразу лёг спать и давил на массу чуть не целые сутки, настолько вымотанным себя чувствовал.

— Вот что свежий воздух с людьми делает! — смеялась Наталья. Она пребывала в отличном настроении. — Золотишко оформила и бумагу получила. Теперь дело за малым — получить мои дорогие двадцать пять процентов.

— Наши двадцать пять процентов, — подал голос Лёша, мрачнее мрачного сидевший на диване у телевизора. Чёрные волосы с утра ещё не виделись с расческой, кожа посерела, под глазами залегли тени. Выглядело так, будто Мара овладела им, а не здоровым розовощёким Мариком, мерно сопевшим в своей комнате. Лёху разъедала собственная желчь. Он думал, как избавится от ненормальной семейки и перехватить денежки.

— Ты уже знаешь точную сумму?

— Монеты ещё не оценили. Надеюсь, им цены нет, — захихикала Наталья. — И сумма будет стремится к бесконечности. Я про тебя помню, Лёх. Хотел авто — будет тебе авто! Ты на какую модель глаз положил?

— На мерседес! — иронично, чтобы подразнить жену, ответил Лёша.

— Фу! Чо за старьё. Такое уже никто не носит...

— Чо б ты понимала! Mercedes-Benz GLЕ до сих пор в топе.

— И скока он стоит? Если получим больше десяти лямов, вложусь в твой мерс.

— Ты же рассчитывала на двадцать пять?

— Ну я же не эксперт! Чо губу-то раскатывать. Пускай лучше сюрпрайз. чем боль от разочарования... Но в первую очередь всё равно жильё!

— На квартирку не хватит и десяти лямов. Поэтому сперва машину.

— Эй! Золотишко моё. Я и решаю. Ты здесь вообще временно.

— Временно? Временно! — вскипел Лёха и напряг кулаки, испугавшись, что денежки уплывут из рук раньше, чем он решит смыться.

— Ты, Марика, не любишь... — поняв, что погорячилась, добавила она оправдываясь.

Но... что правда, то правда. Марика он терпеть ненавидел...

— Хочешь, значит, вечно одна куковать? Значит, этот сопляк тебе дороже, чем я? А я типа, нянькой нанимался? — он пошёл на неё, набычившись, разминая плечи и шею.

— Лёшь, ну Лёшь... Не сердись. Признай честно: ты не только Марика и меня не любишь!

— Люблю... так люблю... — сжав зубы, он старался удержаться, чтобы не ударить Наташку. Сейчас он был не в том положении. Вытурит и прощай мерс... — Но мне кажется.... что парню в деревне будет лучше. И все эти дела с квартирой... ему в суете и толчее будет неуютно. А на природе отдохнёт, поправится...— остывая, с большим трудом выкрутился он.

— Ты правда так думаешь? — не заметив, что ситуация висела на волоске, наивно сказала Наташа. Или сделала вид, что не заметила...

— Конечно. Ещё вчера хотел сказать, да ты так в город торопилась...

— Может быть, ты и прав. Я даже не подумала о том, чтобы Марка в деревне оставить... А если к новому учебному году мы не успеем?

— Поучится годик в деревне... Ты же училась и ничего. Вон какая вся... успешная.
Марк проснулся и невольно стал свидетелем разговора. Он остановился в дверях и, не таясь, дослушал его до конца. Самое противное было даже не в том, что родители, в частности отчим, планировали втихомолку от него избавится, а в том, что Лёха мерзко притирался к мамке, нажимая на самые больные места. Фигурально выражаясь. Притворно заботился о Марке... а она радовалась, дурёха, что мужик ластится... жирный кот... Она и вышла за него поэтому. Грязные приставания её заводили. Марк это знал.

Мать не была озабоченной, но, будучи всё-таки женщиной, мужского внимания ей сильно не хватало. Посвятив себя Марику, она надолго позабыла о прочих радостях. Ни в кино не ходила, ни на концерты. Наталья, ностальгируя, рассказывала Марику, как раньше отплясывала под клубняк с подружками в разных ночных заведениях...

Теперь он подрос и благородно должен позволить ей пожить для себя. Но этот Лёха... был так себе вариантом. Особенно памятуя о случае в лесу. Марк хотел распомнить позавчерашний день, но ему не удавалось. Если Лёха предал и бросил его, то и мать предаст, представится возможность. Он видел уже пару раз, как злясь на мать, Лёша сжимает кулаки, с трудом контролируя агрессию. А теперь в деревню сплавить пытается.

— Марк, сыночка, ты уже проснулся? — увидев его перед собой, обрадовалась Наталья. Она не представляла даже, в чём подвох. Лёха закатил глаза к небу. Бухгалтером она была отличным, дебит с кредитом сводила на ура. Как в заводском, так и в домашнем бюджете. Но в том, что касается человеческих отношений, явно не догоняла. Готовила вкусно, но Марку иногда казалось, что смотрит она одним глазом и слушает в одно ухо. Многое в своей жизни, не замечая элементарного, она прошляпила и постоянно ныла, что её предали... Как-то поделилась с подругой. что нашла клёвое платье, почти брендовое и почти даром. Ну, в общем, не отличишь от настоящего. За сравнительно небольшую цену. Подруга порадовалась, поохала и... оставила её с носом. Умудрилась пойти и купить платье раньше Натальи. Другая увела парня: дело было в школьные годы, но оставило незаживающий шрам на нежной, ранимой душе деревенской девушки. Начальница обещала премию за переработку тридцать первого декабря. И кинула... Типа, бюджет уже закрыт. Поезд ушёл и ничего сделать невозможно.

В людях мама Марика не разбиралась. А так хотелось иметь близкого человека, жилетку, надежду и опору — вот и наступала на грабли с завидной регулярностью.

«Что толку от красоты? Если людям доверия нет...» — думал, глядя на мать, Марк. Богатые каштановые волосы с крупной волной локонов, большие карие глаза на пухленьком лице, такая же фигура, пышная, деревенская. Кровь с молоком. И вечная борьба с весом. Из-за склонности к полноте её не оставляла тревога. Проблема, судя по всему, надуманная, При весе в пятьдесят пять килограмм и росте сто пятьдесят семь.

Марик привык выслушивать размышления матери о собственной внешности. Некоторые фразы впечатались в память, и если бы пришлось составлять её фоторобот, он с лёгкостью подобрал определения. Вес, рост, комплекция, цвет глаз... Фрейд не всегда прав. Марик не фантазировал на тему смерти родственников! Фантазировала мать, ежедневно мульчируя мозги детективами.

— Ну какие же у неё миндалевидные глаза? У меня вот миндалевидные. И подбородок у неё скорее круглый, чем квадратный. Правда, Марик? У меня вот лицо круглое и подбородок круглый, маленький. А у неё вон харя какая!... Господи, трусы и лифчик разного цвета! Ужас! Мне стало бы стыдно.

— Наташ, она умерла. Ей не стыдно, — усмехался Лёша.

— А мне было бы стыдно. Столько народу видит: и свидетели, и в морге... Это неприлично!

— В морге — это не самое страшное, что можно увидеть.

Мать была очень миленькой. Марк её любил и гордился. Не всем достается от природы полный комплект: и красота, и ум, и способность читать людей как открытую книгу... Вот ему, кажется, читать людей, удавалось больше. Особенно последнее время...

— Марик, тут нам в голову идея пришла — отправить тебя до конца лета в деревню. У нас сейчас дел будет невпроворот, Переезд и прочее. Будешь как невеста без места. Что думаешь? — улыбаясь, сказала она.

Марк в деревню не собирался. Не понравилась ему обстановочка. Жители настроены к городским агрессивно. А к нему почему-то особенно. И сверстников нет. Чем заняться в деревне, он не знал тоже. Один плюс — Дульсинея. «Дульсинея» звучало в тысячу раз лучше «бабы Дуси». «Жаль её. Она одна смысл всего разумеет... Нужно торопиться. Нужно найти ЕГО...»

— Смысл чего? Найти кого?... — удивился Марк, и, зажмурив глаза, встряхнул головой. — О чём это я вообще?

— А? Что, сына? — не поняла Наталья.

— Я как-нибудь справлюсь. Не хочу в деревню. Не поеду!

— Ну и зря! Свежий воздух... свобода!

— Может, ещё один мешок с золотом найдёшь. Ты у нас везунчик!

— Это деньги Мары. Она их просто так не отдаст.

— Кто это? — серьёзно глядя на сына, спросила Наталья. Мало того, что мелкий изменился в лице, голос погрубел, так ещё этот взгляд остеклевший, презрительный, смотрел сквозь неё, не видя. — Где ты взял деньги? Ты сказал, что в яме нашёл?
Лёха вонзил пальцы в кожу головы и, наблюдая за диалогом, строил невероятные по своей выразительности гримасы. Словно из него бансай крутили. Также витиевато изогнулось и тело. Роден плакал.

Марк стоял, не шелохнувшись. Театр одного актера отыгрывал премьеру у него внутри голосами Горлума и Смеагорла.

Он сощурился, обмозговывая вопрос.

— Да... в яме, — растягивая слова, ответил он. — Баба Дуся же просила оставить деньги. Не брать. Чувствовала, что от этих денег веет смертью, бедой. Не знаю... чем-то плохим.

— Я ничего такого не чувствую, — сбрасывая груз лишних мыслей, Наталья повернулась и пошла на кухню жарить котлеты. Марк тоже вышел. Лёха снова взялся грызть губы. В промежутках покусывая костяшки пальцев: «Нужно делать ноги. Дело плохо. Помнится, у Натальи заначка была жирная. Утром она свалит к маникюрше, а я... соберу вещички, да дам дёру...»

Он осмотрелся, как вор, притаившийся в чужой квартире и в темноте дверного проёма, увидел серое лицо Марка в глазах мелькнул красный огонёк...

«Закат?» — промелькнуло в голове Лёхи. «Или...»

По телу побежали мурашки, голову охватил жар, перед глазами поплыло... как на дороге в жаркий день и мужчина увидел в проёме двери демона. Пылающего демона, скалящего на него клыкастую жуткую пасть... Периодически он рычал так, словно рык этот доносился из глубины, со дна пропасти, из самого ада... Лёха упал и попятился на полусогнутых ногах, волоча зад по полу.

— А... а... а... — крик пытался вырваться наружу, но не мог.

— С тобой всё хорошо? — испуганно глядя на мужа, спросила Наталья, выглянув из кухни. Она посмотрела в коридор: «На что так пялится Лёха?». Но, ничего подозрительного не заметив, опять окликнула.

— Эй! Чёрта увидел, что ль? Вроде не пил...

— Чё... чё... — Лёха переключил взгляд на Наталью, немного пришёл в себя и поднявшись, бросился к серванту. Достал бутылку виски и трясущимися руками отвинтил крышечку, а потом, долго не останавливаясь, вливал в себя эту горечь с привкусом полыни. Желтоватая жидкость струйками текла по подбородку, шее на грудь, заливая новую белую футболку. Наталью передёрнуло.
Лёха не мог больше оставаться в этом доме. Он не представлял себе, как уснёт по соседству с Кочемаром. «А вдруг он меня... за то, что я его того. В яму скинул», — сглотнул Лёха. «Бежать. Однозначно — бежать!

Весь вечер он старался ничем не вызвать подозрения. Особенно у Марка. Перед сном он почистил зубы и практически вжался в стену ванной, пропуская того вперёд, приторно улыбаясь.

Марку становилось не по себе. Можно, конечно, предположить, что отчим оправдывался таким образом за тот грех, что чуть не взял на себя в лесу. Но выглядел он в глазах Марка блевотно: «Лучше бы оставался прежним...» — презрительно взглянул на него Марк и заметил, как у Лёхи заходило ходуном лицо.

«Нервный тик у мужика, что ли?» — Марк пожалел отчима. Таким жалким он его ещё не видел.

— И то верно, — пробурчал Лёха, когда малец исчез в своей комнате.

Когда все уснули, мужчина поднялся и взял спортивную сумку. В ней лежали документы и разные другие бумаги, треники, майка для зала и чистые трусы. Он после зала он принимал душ. Вещей у Лёхи почти не было: зачем копить, если живёшь как на вулкане: или общага, иль у баб кантовался. Пофиг на тряпки. Сейчас он думал как незаметно взять деньги. У Наташки заначка была в шкафу, в кармане норковой шубы. Пятьсот тысяч и несколько монет из клада. Наташка собиралась продавать по одной чёрным нумизматам.

Он приоткрыл шкаф. Дверца предательски скрипнула. Наташка прерывисто вздохнула и повернулась на другой бок. Он потянулся, шаря в поисках шубы и что-то больно резанули по руке.

— Чёрт! — Он знал, что это. Старый шифоньер напал на него уже дважды, с тех пор, как он переехал к Наташке. Ответная часть задвижки — тонкая пластина из нержавеющей стали, поджидала за углом в темноте шкафа, как гремучая змея, нападая беззвучно и болезненно. Он сжал зубы, сдерживая вопль боли, но продолжал нашаривать заветный карман. Вот он! Лёха, изгибаясь всем телом, словно немой музейный дискобол Мирона, вынул из внутреннего кармана шубы лохматую рукавичку и, разогнувшись в полный рост, кинул её в сумку. Оглядываясь, вышел в коридор и положил сумку на тумбочку. Осталось сходить в тубз, натянуть штаны и текать. Текать, куда глаза глядят.

Скрипнула дверь, и на полу вспыхнула тонкая лунная дорожка и потухла. Свет загородила чёрная густая тень. Бесформенным дымным силуэтом она протиснулась в щель и остановилась, глядя на Лёху. Глаза её светились далёкими красными фонарями сквозь залитое дождями стекло. Вибрировали. Лёха нащупал на тумбочке ключи и, сжав в другой руке сумку, приготовился к решительному броску. Если сейчас демон загорится, приняв свой адский облик, Леша уже не сможет сдвинуться с места от страха. Он на хайпе, в состоянии аффекта попал в замочную скважину с первого раза, повернул ключ два раза и распахнул настежь дверь.

Он бежал так быстро, как мог, перепрыгивая две, три ступеньки сразу. Лампы не успевали загораться и тухнуть, реагируя на движение. Свет. Тень Свет. Тень. Тень, мчалась за ним по пятам.

— Сейчас. Сейчас она отстанет. Отстанет.

Он на секунду задержался у выхода, нажимая на кнопку домофона, и дальше. Тень наступала на пятки. Словно была уже его тенью... В какой-то момент они слились, и мужчину, бежавшего в темноте начало корчить. Он извивался, из горла вылетали немые крики. Он одолел ещё сто метров и рухнул на асфальт. Асфальт вскипел. Гудрон пошёл пузырями. Он яростно пузырился, и обнаженное тело становилось всё чернее, оборачиваясь в кокон. И вскоре на асфальте не осталось ничего, только сумка с вещами. Замок разошелся, и из щели торчала серая пуховая руковичка. А из руковички — деньги.

В это время, пьяно бубня, через дорогу переходил мужчина в светло-сером деловом костюме.

Неожиданно он наткнулся на что-то, запнулся и чуть не упал.

— Что за чёрт!

Он слишком задумался о своём и не заметил тёмный предмет на тёмной дороге в тёмное время суток. Не удивительно. Он повернулся, чтобы продолжить путь, но что-то блеснуло в сумке при свете фар проезжающей невдалеке машины, и он остановился. Постоял несколько секунд и повернул голову, принюхиваясь, словно мог почувствовать запах золота. Повернулся всем корпусом и шагнул к сумке. Снова блеснуло, и он протянул руку к пушистой, сверкающей золотом рукавичке.

— Что там? — заинтриговано промурлыкал он, двумя пальчиками, средним и указательным доставая из рукавицы монету. — У-у-у! — удовлетворённо мурлыкнул. Открыл рукавичку пошире и заглянул внутрь. — Неплохо, неплохо... Взял спортивную сумку и быстрым шагом зашагал к мусорному контейнеру, с размаху зашвырнув её как можно дальше. Засунул рукавичку под мышку, и поежившись от ночной свежести, обхватил себя руками и как ни в чём не бывало, зашёл в близлежащий подъезд....

4.

Виль Карлов проснулся резко по звонку будильника. Он давно уже был в отпуске, а будильник всё ещё с регулярной настойчивостью будил его по утрам. На самом деле он и без него вставал в назначенное время, просто для подстраховки. После сбора одноклассников накануне вечером он пришел поздно. Голова гудела от стресса и неумеренно дозы алкоголя. Он пил мало и редко.

Сборища кичливых одноклассников не любил. На них ходили исключительно успешные люди, которым есть чем похвастаться. Сорокалетнему учителю биологии в школе похвастаться было нечем. Ну, если только желание подсидеть директрису, недавно отметившую семидесятилетие. Он ждал, что станет следующим директором, потому и не уволился до сих пор. Коллектив женский, и мужчине всегда проще получить повышение, чем женщине. Мужчины — прирожденные вожаки. Это знают все. Но если бы да кабы, обычно не хвастаются. Вот свершится... тогда.

Как пришёл домой, он помнил смутно, но лёжа на диване и вспоминая вечеринку, на ум являлись картины, одна ярче другой. Среди них окном сообщения всплыл слайд с варежкой и чем-то блестящим внутри. Он оживился и стал оглядываться по сторонам. Его костюм аккуратно висел на стуле, второго такого у него нет, а вот на сидушке, рядом со смятыми комочками носков он увидел пушистую варежку с сокровищами. Солнце, как назло, целилось именно в рукавичку, освящая бесценные золотые монеты и крупную сумму денег, перетянутых резинкой.

— Что это у нас такое... что за прелесть...

Он подошёл, горбя спину, схватил рукавичку и снова юркнул в кровать. Сел в позу лотоса и перевернул рукавичку, вытряхивая содержимое поверх одеяла. Монеты звонко ударились друг об друга, сверкая на солнце.

— О! О! О! Откуда взялось столь бесценное сокровище в моём доме? Неужели на меня упала длань богов? Я избран. Наверняка это череп. Он стал проводником в мир духов. Прекрасно. С ним я достигну своих истинных целей, — как фальшивый актёришка, продекламировал он, но на последней фразе голос посерьёзнел, стал более грубым и жёстким. Виль приосанился. Ему понравился новый образ — Вильгельма Карлова. Истинного вершителя судеб!

Виль подошёл к рогатому черепу, обмотался простынёй, как тогой, и встал, одну руку возложив на тумбочку, другой подперев бок: «Наполеон Бонапарт. Вот кто я!» — глядя в зеркало, сказал он.
Как к нему попали сокровища, он, так и вспомнил, а вот золотые монеты не отпускали. Весь день он не выпускал руки из рукавицы. Деньги в прямом смысле грели руки, то одну, то другую то обе вместе. Рукавица трещала по швам, и он решил положить монеты в череп. И таскался оставшееся время до вечера с ним.

К вечеру на руке, чуть выше запястья появилось покраснение, а с ним и лёгкий зуд. Тогда он поставил череп на тумбочку и любовался им издалека. Виль в этом году тоже гостил у бабушки в деревне. А точнее, приехал-то в гости, а попал на похороны. Бабушка не дожила один день до своего девяностолетия. Виля очень расстроила смерть бабушки. Та вырастила его и вложила все силы, чтобы из обиженного Богом сиротки мальчик стал полноценным членом общества. Бабушка работала в Курилово учительницей биологии и как настоящий педагог, привила Вильгельму любовь к предмету и желание работать в школе с детишками. Иначе на этом поприще он так долго не продержался.
Только как бабушка ни старалась внушить, что жизнь простого маленького человека, нужного обществу не менее ценна жизни мессии, властителя судеб, внук всегда знал, что может намного больше, что его миссия гораздо масштабнее, чем просто преподавать биологию в школе.
Бабушка смотрела вперёд, словно подчинялась одной ей ведомому плану. Подготовила приёмыша к школе, вела его все десять лет. Проследила, чтобы парень поступил в университет, остался работать в городе, преподавать. Но всё ещё, чувствуя неладное, влезть в его голову она была не в силах.
Уже в институте Виль понял, что был прав. Всегда был прав. Профессия учителя не для него. Он не сможет «раскрыться». Парней на курсе практически не было. Только физкультурники. Он оказался в девичьем царстве и чувствовал бесперспективность. Но бабка продолжала уверять, что судьба его именно здесь и именно школа приведет Виля к успеху.

— Бабы они есть бабы, а ведут всех вперёд мужики. Нужно показывать себя, тогда, глядишь, в директора выдвинут, а там дорога откроется и дальше. В депутаты... — говорила она, теша Вилькино самолюбие. Прекрасно понимала, что для депутата мозгами то он не годится. Не такой он изворотливый, хитрый. Не потянет одним словом.

Но чем дольше Вилька работал в школе, тем больше понимал — не его это с мальцами возиться. Продвигаться нужно. Расти... Перво-наперво он сменил имя Виль на Вильгельм. Виль происходило от сокращения: Владимир Ильич Ленин. Слава Богу, никто этого не знал. А если находились умники, что начинали гуглить, по мнению Виля, лучше бы они этого не делали.

Смысл бабкиных слов он разгадать за десять лет не сумел: «Что за судьба? Когда он сможет директорствовать?» Виль пять школ сменил и уже начал подумывать о переквалификации, как в шестой почувствовал что-то. Этим «что-то» была старая директриса. Ей было лет сто, не меньше. Но завуч, тоже метившая в директорское кресло, пыталась сделать всё, чтобы он не получил место. Директриса, по идее, вскоре должна была уйти на пенсию. Освободив заветное место.
Пошёл третий год, а она всё не торопилась. Вот и решил Виль поехать в деревню, расспросить бабушку. Давненько он не навещал её и не звонил. Лет пять. Когда ехал, вдруг мысль появилась: что если старая дубу дала, а он и не в курсе? Просто от души отлегло, когда живой её застал во дворе на лавочке под кряжистой сиренью, которую и кустом-то смешно назвать. Дерево за сорок лет выросло! Вокруг цвели тошнотворные лиловые бальзамины высотой в человеческий рост, заполонившие всё пространство двора. Как и десять лет назад.

Вилькой овладело глубокое ностальгическое состояние. Тут же набежали любопытные соседи и нанесли съестного. Бабуля с трудом двигалась, но была в своём уме и счастливо улыбалась. Как и Виль.

Но продлилась его радость недолго — на утро бабка померла. Словно ждала бедовенького внучка. Не могла помереть, не попрощавшись. А секрет раскрыть не раскрыла. Не стал он давить на старушку, сразу с расспросами лезть.

На третий день после похорон, чтобы сбросить напряжение, пошёл в лес прогуляться, выговориться и грибов набрать. Вернулся без грибов, но зато с коровьим черепом под мышкой. Он шёл, размышляя о вечном, о смысле жизни, и споткнулся. Упал, и взгляду предстал он. Рог. Виль потянул за рог, и из под земли вылез целый, не траченный временем и собаками череп.

— Йорик! Бедный Йорик! Или ты... бурёнка из Маслёнкино? — Виль заржал. На ум пришёл кукольный мультик про коров. Там коровы пели. Смысл сюжета он припомнить не мог. Но помнил, что одна из коров, первая красавица на д... в стаде, чуть не утонула в болоте. Семилетний Виль тоже тогда напугался: чёрные тени, звуки, ночь... потом и волк появился. — Чем тогда мульт закончился? Бедная, бедная... бурёнка из Маслёнкино, — он комично прижал череп к себе и изобразил тяжёлую утрату.
Чтобы не возникло толков, а они сто процентов бы возникли. Лет так несколько назад в хозяйстве Быкова, местного фермера, капиталиста проклятущаго, была вспышка сибирской язвы. Он постарался сохранить болезнь скотины в тайне. Сделал всё, что положено, чтобы избежать эпидемии. Но несколько коров всё-таки сдохло. Быков тайком вывез туши животных в лес и закопал. Деревня, она есть деревня. Информация каким-то немыслимым образом просочилась, и слухи пошли. Ветнадзор наведался к Быкову, но поздновато, придраться было не к чему.

Виль положил череп в целлофановый пакет для грибов и привёз в город. Только дома как следует разглядев находку.

— А он ещё круче, чем мне в лесу показалось!
Виль положил его в ванну и промыл под струёй горячей воды. Запихивая руку с губкой вглубь черепа, он оцарапался и не раз об острый край одной из костей, но такая мелочь расстроить его не могла. Водка на ранку, внутрь — и он в порядке.

— Лаком покрыть и, хоть в музее выставляй! — любуясь на артефакт, сказал он, выставляя череп на комод под зеркало.

Царапина чесалась. Через пару дней рука покраснела, и он начал обрабатывать её, «жирно» поливая водочкой. Стало получшее. Но в самом центре покраснения появилось небольшое, не больше пшеничного зерна, чёрное пятнышко...

Теперь помимо черепа, к его богатствам добавились золотые монеты и деньги. Удача ему сопутствовала. Он чувствовал, что ему прёт. Чьи денежки, он понятия не имел и решил подождать — вдруг хозяин объявится.

— Может по телеку объявят или ещё как? Если нет, то и суда нет! Шагу не сделаю, чтобы искать владельца. Что упало, то пропало! Золотишко моё, моё... — зашептал он, и лицо, исполненное сладострастия, вдруг почернело, приобретя сизоватый оттенок. Грудь от частых вдохов вздымалась, и будь то кино, каждый двадцать пятый кадр являл бы миру чудовище. Но пока из всех возможных зрителей была лишь язва. Её споры созревали в маленькой чёрной точке на предплечье. Сейчас она довольствовалась своей крошечной ролью ровно до тех пор, пока Мара не даст ей главную...

5.

Славик Обидин, Яша Пустовойтов и Олежка Пирогов встретились на детской площадке уже поздно днём. Каникулы подходили к концу, и развлечения тоже. Август — самый препротивный месяц каникул. Всё что могло произойти за лето, уже произошло и в августе чудом можно считать, если только сентябрь объявят четвертым месяцем каникул.

— В Корее учебный год начинается в марте... — перебирая ногами, сказал Славик, приводя этим в движение детскую карусель-тошнилку. Он лежал на сиденьях, глядя в небо, уныло опустив уголки губ вниз.

— Может, на речку? Обещают, что после обеда потеплеет, — без энтузиазма предложил Яшка.

— Неа, в августе и потеплеет? Вон как резко температура упала! От силы пятнадцать градусов. И ещё Илья в воду написал. Ты что, хочешь сык нахлебаться? — сказал на это Олежек.

— Илья в воду написал? — заржал Яшка. — Олежек, я в шоке! Тебе как будто пять лет! Откуда ты только берёшь свои гениальные перлы?

— Бабушка так говорит... — буркнул обиженный Олежек, и засунул в рот пирожок с капустой.

— А если бабушка тебе скажет, что слабых обижать нельзя, ты ей тоже поверишь? — заржал Славик.

— А что? Баба говорит, что плохие дела возвращаются к тебе бумерангом. Я вчера встретил Марика. Ну, того дрища, из восьмого класса и подставил ему подножку. Так мне ночью приснилась баба с косой!

— Красивая хоть? Рыжая или блондинка? — теперь заржал Яшка. без устали нажимающий на кнопки телефона. Играл в игрушку…

— Не знаю... она чёрная была. Словно из темноты соткана. За мной подглядывала. Глазищи горели, как два красных светодиода. Жуть! Я проснулся и до утра уснуть не мог! Теперь спать хочу-у-у-у. Ужа-а-а-с, — зевнул Олежек.

— Похоже, Марик-Кошмарик тебя совсем запугал... Нужно ему навалять. Вон он, гляньте. Как чувствовал, что о нём, родненьком, гутарим...

— Эй! Комар! А ну-ка стоять, — затормозил Славик Марка, когда тот вышел прогуляться. С утра ему было как-то одиноко. Марк ощущал где-то в районе солнечного сплетения дырку. Пустоту. Вроде ещё недавно её заполняло что-то весомое и вдруг исчезло. «Дядька Лёха свалил с мамкиным золотишком, а так хотелось им покрутить. Чувство, оказывается, это сладенькое — чужими страхами манипулировать. Хотел же он меня прикончить. И мне, значит, не стыдно лишний раз намекнуть ему на грешок. Не спускать же с рук?... А он сгинул… А впрочем,.. сгинул, и хорошо. В преисподнюю ему и дорога…» — будто зная, как закончил свой бесславный путь Лёха, сделал вывод Марк. Он был уверен, что для Лёшки побег закончился плохо. Нечто, заполнявшее его нутро, догнало мерзкого мужичонку и натыкало носом в его же дрянцо. Но в сосуд по имени Марк ещё не вернулось. Оттого и испытывал он пустоту.

— Да ты чо, Комаришка? Совсем страх потерял! — разозлился Славка, когда Марк никак не отреагировал на приказание. — Стоять, сказал.

Яшка уже подставил ножку, Марк, отступая, запнулся и повалился в сухой белый песок детской площадки. В нём вспыхнул гнев, и пустота внутри быстро начала заполняться темнотой. За спиной вспыхнули крылья, будто огромная, потрёпанная жизнью летучая мышь ожила. Марк поднялся на крыльях чёрным пеплом, вздымающихся за спиной, и зашипел…

— Мара здесь… Мара… сожрёт вас глупцы. Узрите деяния её. Узрите плоть свою, брошенную в топку её гнева…

Гарь. Дым захватил пацанов, опутав в кокон. Морок проник в каждую клеточку тела, и они задрожали. Остолбенели, глядя перед собой, и увидели во тьме не поддающиеся разуму современного человека картины. Пугающие и вместе с тем цепляющие своим откровенным реализмом: с сизого неба, затянутого то ли гнусом, то ли пеплом, расползалась зараза. Она затягивала город, и город казался от этого обугленной головешкой. Зараза несла тлен, оседая на людей, она покрывала их тела чёрными гниющими язвами.

— Чё это? Чё это такое… Бабуляяя, ба-а-а… — плаксивым голосом затянул Олежка. Но бабули не было. На него, скалясь и порыкивая, смотрел серый волк. Чуть позади, за спиной. Олег видел его боковым зрением, но оглянуться и посмотреть боялся.

—...Придёт серенький волчок... и укусит за бочок... и ухватит за бочок... и утащит во лесок... — слышал он далёкий голос из детства. По светлым парусиновым штанам сверху вниз поползло тёплое желтоватое пятно. На глаза навернулись слёзы.

Олежка хотел бы ответить дерзко и, может, даже матерно. Возмутиться. Как отвечал мамке, вдруг начинающей волноваться за его учёбу. Никогда не интересовалась и тут... ни с того, ни с сего... но тягучая слизь скопилась в горле, вызывая рвоту. По телу горячей волной прошла морозь. Пробила крупная дрожь. По руке расползалось чёрное пятно заразы... «Всё-таки съел что-то... наверняка съел...» — бормотал он. Волосы на руках и ногах поднялись, лицо сковал болезненный спазм. Он видел, как мимо него проходит стадо мёртвых коров. Голые, вылизанные временем и отполированные червями кости, пустые глазницы, чавкающие челюсти, жующие мерзкую жвачку.

Олежка скосил глаза на Яшку: тот дёргался всем телом, как деревянный болванчик на верёвочках.

Ему мерещились родаки...

Мама с папой, да дед Максим. Родаки дёргали его каждый в свою сторону, и Яшка слышал, как трескается его кожа, рвётся плоть. Перед глазами прыгали красные и зелёные пятна, расплываясь. смешиваясь в одну серобуромалиновую кашу. В ушах бухало, резкая боль пронзала сердце. Так было почти каждый раз, когда он засыпал. Особенно, если день приносил с собой много бурных переживаний: будь то контрольная, очередная ссора родителей или банальная дворовая драка. Жизнь Яшки фонтанировала эмоциями днём, ночью разряжаясь нестерпимыми кошмарами.

Родители разводились и не могли поделить Яшку. Ведь он был один у них. Уже второй год шла непримиримая война. Папка жил в соседней Зойкиной квартире... Из-за этой связи родаки и расстались. Отец и мать встречались почти каждый день на лестничной площадке. Каждый день Яшка слышал ругань, взаимные обвинения. Его тягали из стороны в сторону, каждый пытался перетянуть на свою. В результате он врал, изворачивался, сгорая от стыда перед одноклассниками и соседями.

Врал и уходил ночевать к деду. Деду он говорил одно, мамке — другое, отцу — третье. Иногда так завирался, что забывал, кому и что он весил на уши. Но после махал рукой. По факту он всё равно никому не нужен. Когда он смывался, родаки продолжали биться не на жизнь, а насмерть, разгоняя обиды и взаимные претензии. Даже Зойка, и та старалась в их баталии не вмешиваться. Зойка… Яшка часто представлял её с отцом, краснел и стыдился, меняясь с ним местами.

У каждого был свой собственный местечковый кошмар... к которому подмешивался страх, гораздо больший — страх хаоса. Страх Апокалипсиса...

Марк опустил крылья, и морок исчез. Пацаны оглянулись, приходя в себя, и Кочемар вновь окунул их в щемящую темноту морока. Снова и снова слыша тихий вой, с которым они встретили неразрешимые болючие язвы ночных кошмаров. Он издевался над своими прежними мучителями.

Особенно над Славкой. Славка Обидин много кому не нравился. Он кошмарил одноклассников и ребят помладше, пока в восьмом в класс не пришёл новенький. Новенький был в два раза крупнее Обидина и сразу захватил власть в свои руки.

И взялся он не за кого-то, а за самого Обидина. Одного его. Обидин не понимал, почему. Он злился и даже готов был стать шестёркой новенького, но тот не желал ничего слушать. Ему было достаточно унижать самого сильного и авторитетного в классе пацана.

Никто не воспротивился такому выбору, и класс вздохнул с облегчением. Один Славка затаил обиду. Он мечтал отомстить... и вернуть право первенства. Его ущемлённое самолюбие не хуже язвы болело, зубы сводило от яростной злобы, копилась желчь неудовлетворённости... Часто он приходил в школу, как взведённый курок. Но никто, даже его друзья не знали, что происходит. Про свою семью он никогда не рассказывал…

Славка видел огромного монстра с красными глазами, который хотел его раздавить… Славка убегал, спасаясь от гигантских ступней, горой обрушивающихся у него за спиной. Кочемар управлял его движениями, создавая иллюзию надвигающийся неотвратимой опасности. Смертельной опасности.

Пацаны рухнули ему в ноги, моля о прощении.

Теперь он правил бал...

***

Виль проснулся поздно. Всю ночь его тоже мучили кошмары, сцены Армагеддона мешались с детскими воспоминаниями о матери. Его ли? Мамку он видел всего пару раз. Он знал, что она лечилась от какой-то болезни. Иногда возвращалась в семью. Потом ей становилось хуже, и мать снова госпитализировали.

Что за болезнь её изводила? В детстве бабуля говорила ему, как она называется, а потом память стёрла всё, что было связано с матерью и её состоянием. Они с бабкой о ней никогда не разговаривали, и он привык чувствовать себя сиротой при живой матери.

Карлов он был по отцу. Бабуля дала ему эту фамилию, взяв на себя права опекуна. Так проще было оформлять разные бумажки. «Да и положено сыну носить отцову фамилию», — сказала бабуля и поставила на этом точку. Про Гороховых она ни помнить, ни слушать не желала после всего случившегося с сыном.

Виль от неё ничего не слышал о том. Знал только, что приютила Тому, его мать, носившую под сердцем внука. В юности вся эта история его не занимала, а сейчас заинтересовало было, да бабуля подбросила свинью — решила умереть.

Сны его изводили. По капле они возвращали ему память: обрывочную, бесполезную, завораживающую воображение. С примесью мистической трагичности... щемящей душу, сжимающей сердце в стальной кулак.

6.

Марк чувствовал себя не в своей тарелке, когда встречал во дворе лебезившую перед ним троицу. «Дай им волю, возьмутся выстилать мне дорогу лепестками алых роз. С чего бы?» — размышлял Марк, принимая жалкие подаяния в виде бургеров, сникерсов и жвачки. Он понимал, что иногда совершенно не контролирует себя и зачастую не помнит, как проводил время. Будто тот, кто поселился внутри и делит с ним жизнь, проживает её в порядке установленной очереди. Только вот очерёдность с ним никто не согласовывал...

«Может, и к лучшему. Возьми хоть этих дворовых отморозков. Только бургеры-то мне зачем в таком количестве? Что с ними делать... с этими жрецами поневоле... я... не знаю. Не моё это... Неловко как-то. Ну что теперь из дома совсем не выходить?» — откусив сникерс, подумал он, делая как можно более многозначительное выражение лица. Всё-таки... Бог.

«Здравствуйте, Бог. Очень приятно, Бог», — отшутился он при этом, и представил, как раскланивается во все стороны перед шумящей толпой восторженных почитателей.

Ещё не успев проглотить кусок, он почувствовал, как что-то шевельнулось в груди. Как змея, разворачивающая кольца, ОНО стало подниматься всё выше, разрывая оковы сознания. Марк поднялся во весь рост на детской пластиковой горке, съехал на ногах по гладкому стальному покрытию и, кивнув покорным пажам, пошёл вперёд, чувствуя невыразимый прилив сил.

ОНО двигалось вперёд. Ноги практически не касались земли и женщина с авоськами, разгорячённая тяжестью покупок, ахнула, глядя Марку под ноги.

— Свят, свят! Ироды... чего только не придумают. От самокатов деваться некуда... теперь ещё это… — воскликнула она и перекрестилась. Клубок дыма предстал ей в виде экзотического гаджета или моноколеса? Марк знал, о чём подумала тётенька. Совсем не о Боге. И чёрт тут ни при чём. Она заочно осудила родителей за расточительство.

— Он уже ждёт. Идём к нему, — Кочемар легким кивком подал знак трём своим пажам. Маарам. И маары повинуясь, двинулись за ним. Он знал, чего хочет, в отличии от Марка, и теперь безостановочно двигался к цели.

***

После того как Виль привёз из деревни череп и положил его на комод, впервые за много лет почувствовал удовлетворение, необычайный прилив сил, одухотворение. С черепом в его жизни появился новый смысл. Какой, он пока не понимал, но испытывал большой эмоциональный подъём. Щекотку. Ощущение, которое бывает в преддверии чего-то важного, переломного. Если он сейчас и не знает в чём смысли жизни, то близится момент, когда он поймет, узнает свою миссию. А это наверняка не мелочь какая-то! Виль летал на крыльях.

Всё чаще он выходил из дома с черепом под мышкой. Тот был вроде котика или карликовой собачонки, всегда подле хозяина. Дойдя до перекрёстка, что возле тоннеля, где по верху проходила наземная линия метрополитена и где так удачно довелось разжиться монетой, Вильгельм резко остановился, и взгляд его остекленел.

— Да... что же... — вырвалось у пожилого господина с пакетом, полным апельсинов. Мужчина следовал за Вильгельмом, задумчиво разглядывая свои ботинки, и не ожидал, что он так внезапно остановится. Мужчина наткнулся на Виля и больно ушибся, словно тот был столб придорожный, а не человек. Пакет вырвался из рук, и апельсины маленькими рыжими колобками разбежались в стороны, скользя по чёрному новенькому асфальту.

Виль даже не шелохнулся. Не обратил на прохожего никакого внимания.

Мужчина ползал на коленках, собирая фрукты, и бормотал несвязно: «Невежа... столб бесчувственный... О чём я думал? Ах, да... мама... нужно вернуться домой... я, кажется, забыл...» — произнёс он последнюю фразу и взглянул снизу вверх на человека, так внезапно вернувшего его в реальность. Он дымился...

Пожилой господин опешил ещё больше. Следов огня на одежде не было, но незнакомец дымился и мог пострадать: «Я должен спасти его. Только как? Как?» — пожилой господин распрямился и, нелепо передвигаясь, засуетился, обходя Виля кругом в немом вопросе. Он нервно тёр подбородок, ища ответа, но внезапный удар снова сбил его с ног. Пакет с апельсинами в этот раз лопнул, и фрукты полетели вниз, лопаясь при падении с высоты.

— Как можно?... — взвизгнув, он встал на четвереньки и, задыхаясь от негодования, неожиданно резво поднялся, оказываясь перед Вилем лицом к лицу. Взглянув в это лицо, уверенность камнем свалилась в сандалии. Незнакомец не только дымился, он весь был соткан из дыма. А лицо больше походило на угли, тлеющие в камине. Только в районе глаз то затихали, то вспыхивали дьявольские огоньки. Руки тоже тлели. Руки схватили его за предплечья, и господин, возможно даже профессор, ощутил горячее прикосновение огня. Глаза выскочили из глазниц от боли. Последовал толчок, и он был отброшен в сторону, на тротуар. Боль пронзила ушибленное бедро. Пожилой господин, чуть не потеряв сознание, взвыл, не разжимая челюсти.

Лёжа в неестественной позе, сквозь щёлки глаз он заметил, как к перекрёстку приблизилось группа, с виду напоминавшая рокеров. Черные одежды, куртки с заклёпками… Они передвигались клубком из дыма, пепла и огня: демоны, явившиеся из Ада. Мужчина внезапно пожалел, что согласился переехать в новый район после сноса хрущевки в центре города, в которой счастливо прожил всю жизнь. Да, не всё сложилось, как хотелось бы. Был он одинок. Жил с мамой. Недавно его сократили на работе, но не потому, что он не справлялся. Нет. Как пенсионера. Он понимал, что молодым тоже нужна работа, они перспективнее, понимают толк в новых веяниях, готовы работать сверхурочно... Но почему именно с ним случилось столько неприятных вещей? Даже новая квартира не радовала: район необжитой, помощи ждать неоткуда. Зато всякой швали... гетто для нищебродов...»

Виль приветствовал группу, склонив голову:

— Госпожа Мара...

— В этот раз я выбрала мужскую ипостась. Зови меня... Кочемар.

— Рад приветствовать Вас, господин.

— Передай пажам то, что имеешь... Кощей.

— Слушаюсь, господин.

К нему вплотную подошли три подростка, значительно возмужавших после преображения, и скрестили руки в римском рукопожатии, захватывая предплечьями друг друга. Мгновенно их связала незримая нить, впившаяся в кожу колючей проволокой будущей эпидемии. Сибирская язва рассыпала микроскопические споры, заселяясь в мелкие трещины и царапины на руках подростков, прорастая небольшими чёрными язвочками сквозь нежную кожу ещё вчерашних детей.

— Ещё некоторое время они будут в безопасности, чтобы выполнить миссию. Потом им суждено гореть в пламени всеобщего хаоса, — прорычал Виль голосом террориста, изменившего тембр с помощью приложения в смартфоне.

Пацаны, находясь в трансе, слышали лишь далёкие отголоски происходящего. Им казалось, что это игра, сон или кино, фразы из которого доносятся сквозь туман вязкой пугающей дремоты. Всего-то и нужно, что проснуться и нажать на пульт... Тогда страшный сон, навеянный странным киношным сюжетом, прекратиться. Но ноги и руки отяжелели. Они не слушались, опутанные мороком...

***

Просвистел гудок электровоза, и морок в одну секунду спал. Без всяких усилий со стороны присутствующих. Теперь они ощущали себя двухголовыми мутантами. Вроде они, вроде бы и не они… На перекрёстке возле туннеля, потаённом тихом местечке, друг напротив друга стояло пятеро: Виль, странный учитель биологии и четверо его учеников.

— Ну что задумали, хулиганьё дворовое! — подозревая заговор, сказал он, глядя на них.

— Перевернуть миропорядок, — с улыбкой ответил Марк.

— Ух ты! А успеете до первого сентября? Потом сильно-то времени не будет...

— Если что, и сентябрь захватим, и октябрь. Нам торопиться некуда, Вильгельм Павлович. Да и вы о своей важной миссии не забывайте. Вы, самое важное звено в цепи. Фундамент мироустройства новой эпохи, — покровительственно сказал Марк.

— Я? — ничего не понимая, Виль с удивлением вскинул брови. — Да... я фундамент... — то сомневаясь, то принимая данную фабулу, согласился он.

— Ваши пороки — это запертая комната, и только у меня есть ключи. Следуйте моим указаниям. Идите! Только так вы сможете привести мир в порядок. Несите очищение. Новый мир — это мир без порока, — многозначительно сказал Кочемар и оглянулся, пристально, посмотрев сквозь просветы в деревьях. Туда, откуда слышались возбужденные голоса вперемешку с глухими ударами: тын-тын, тын-тын...

— Пора, — приказал он маарам, указывая направление.

Через несколько минут группа была на спортивной площадке, где несколько молодых людей и девушек играли в волейбол.

— Присоседимся? — поддельно улыбаясь, поинтересовался Олежек.

— А не слабо? — заржали парни, отбивая мяч о звонкое покрытие. Присутствующие были на пару лет старше их по возрасту. Прошлогодние выпускники. Приятели помнили их хорошо.

— Не слабо! Мои ученики и не на такое способны, — распахнув объятья, сказал Виль, обхватив пажей Кочемара сзади за плечи в поддерживающем жесте. Маары согласно закивали.

— Ну, давайте посмотрим, на что вы способны... Шпана.

Маары вступили в игру. Можно было просто подраться. Но передать споры таким образом: через мяч, показалось Кочемару более элегантной идеей. Эстетичной, как не посмотри. К тому же так они ни у кого не вызовут подозрений: «Ну пришли поиграть, что в этом криминального?»

Ударили по ладоням, и началась игра.

— Эгей! Вперёд! Сделайте их! — кричал Виль, осматриваясь по сторонам и делая соответствующие выводы: он на площадке, играют его парни, (лица-то знакомые) значит, нужно болеть и поддерживать, как делает это приличный педагог. Казалось, он вышел из транса, став самим собой. Иначе весёлость эта никак не вязалась с сумрачным образом Кощея, супруга и помощника богини преисподней Мары.

Он своё дело уже сделал: раздал споры маарам и был таков. Теперь сумрачный образ ему был ни к чему. Зачем раньше времени панику разносить? По глупости он наградит заразой ещё многих, сам того не подозревая, таскаясь везде с бычьим черепом. При этом совсем не обязательно понимать, что к чему и быть в образе. Если понадобится, Кочемар призовёт его снова.

А вот маары, не помня себя, по очереди лупили мячом вдоль сетки, готовясь к стремительной атаке. Олежек с его перевесом массы в сторону жира на физкультуре в школе только бегал из стороны в сторону, вяло передвигая ноги. Он честно изображал себя играющим, и физрук понимал, что нормы ГТО Малинин не выполнит ни вжись. А здесь... Здесь он был… собирался быть форвардом, разрядником, чемпионом Лиги черепа...

Другие трое в спортсменах не числились, но играли в волейбол неплохо. Не хуже других. Но и не лучше...

Первый мяч разыграл Славка. Он закрутил его так, что мяч разрезал пространство и упал далеко за полем, пролетев нереальные метров пятьдесят.

— А-а-а! Говорил же, что играть не умеют. Что так лупить? Вон, чеши теперь за ним, — сказал «главный» снисходительным тоном.

Славка метнулся и уже через минуту запустил второй мяч...

С первой же подачи маары заставили парней протрезветь. Мяч полетел с такой мощью, что принимающий на первой линии поставил блок и не удержался, рухнув вместе с мячом на поле.

Снова подача, атака… Яков забил мяч, зацепив игрока рукой. Ногтем он вспорол ему внутреннюю часть предплечья, глубоко занеся руку с мячом за сетку. Тот, боясь пропустить подачу, готов был взять его из рук в руки и теперь видел, как капельки крови выступают из длинной, тонко прочерченной рваной линии. От запястья до самого сгиба…

— Что за… — вырвалось из него смачное ругательство.

Мяч летал через сетку, как ядовитое ядро, заправленное стрихнином: сегодня ты молод и бодр, а завтра тебе тяжело дышать, мышцы скованны спазмом, внутри адская боль, и вот, наконец, ты и вовсе труп…

Выпускники не успевали открыть рот, предупреждая о возможной атаке, а мяч уже со свистом летел через сетку и падал, проминая материал покрытия на разрыв. Словно чугунное ядро. А подавал его супермен, взлетающий выше сетки, а не Славка-батон, похожий в этот момент на пикирующий… аэростат.

Марк, стоя на первой линии, не пропускал ни одной атаки. Игра в чём-то, может и была похожа на обычный волейбол, пока не превратилась в ледовое побоище, где один игрок выходил из боя за другим. Только гордость и стыд заставляли бывших учащихся школы держаться до конца. Стойкие оловянные солдатики, они не собирались сдавать позиции. Ну, кроме девушек. Дворовое развлечение не стоило, по их мнению, подобных жертв.

Трое из пяти парней уже после второго сета испытывали некоторые трудности, как-то... сломанный мизинец, вывихнутую лодыжку и кровоподтёк на скуле. Руки поцарапаны от постоянных падений. У крупного мышкастого парня, (по всему качка), сквозь футболку на плече просачивались мелкие капельки крови. Он пытаясь поймать мяч, рухнул на поле и протаранил покрытие плечом. Игроки укладывались штабелями. Не подкачал и капитан, принимая мяч, своим идеальным прессом.

— Жесткач полный…— вытирая кровь с губы, прошипел одних из них при счете 52:0. — Вот черти…

— Не верь глазам своим, да? — с болезненной улыбкой подтвердил капитан.

— Может, просто... без мяча? Начистим им морды за всё, что они для нас сделали?

— Опозориться перед мелкими хочешь? К тому с ними Вилли... — шепнула ему на ухо блондинка, ненароком подслушивая разговор.

— Лига черепа побеждает с разгромным счётом... — объявил Виль Карлов, и маары, словно ничего не произошло, вышли с поля, следуя за Кочемаром.

— Ну вы... просто огонь! Нужно заявить вас в школьную команду...

Повинуясь невербальному приказу, маары разошлись на три стороны и пропали из виду... Виль только плечами пожал. Парни жили в большом доме, расположенном в виде гранёной подковы, длинной около трехсот метров. В народе её называли «пентагон». Но какой же это пентагон, если концы фигуры не смыкаются? Да их и не пять вовсе, как известно из уроков по геометрии, а всего четыре. Маары, пажи властелина Кочемара проживали свою обычную жизнь в разных частях подковы, равномерно распределяя заразу по району. Её подхватят и понесут в народ, как и задумано свыше...

7.

С тревожным сердцем отпустила Дульсинея дочку и внука. Как только они сели в автобус, женщина поставила перед собой задачу: найти способ разделить Марка и Мару. Госпожа Смерть не может долго безнаказанно хозяйничать в этом мире. Её мир Навь, пусть туда и убирается подобру-поздорову. Слышала Дульсинея, как Марья Горохова твердила что-то про печать.

— Амулет, запирающий Мару… — прошептала она. — Всё равно собиралась пойти в дом Марьи и разобрать вещи.

Она единственная её родня, оставшаяся в деревне и нет желающих завладеть домом. Не купить ни просто взять в аренду. Дульсинея попросила б совсем немного. Чисто символическую сумму.

— Никто из наших не пришёл поспрошать, продаётся ли дом? Да уж… кому нужно в такой глуши…

Дульсинея решила дать объявление в газету и выставить дом на продажу ближе к весне. А к тому времени нужно было навести в нём порядок. Да побыстрее найти амулет и инструкцию к нему. Дульсинея знать не знала, как эти дела делаются. Как колдовство твориться. Впервые в своей жизни она забросила огород, все дела, что были, и несколько дней провела в Интернете. Толком ничегошеньки не нашла, но зато узнала, как он выглядит, амулет этот.

— Столько буков и ничего толкового. Везде одно и тож… Мара — злой дух, демон, призрак… Змара, морок, кошмар… А поди ж мы не знаем! …По по ночам садится на грудь и вызывает дурные сны… Божечки! Затемняет рассудок, чтобы сбить с дороги, запутать… В индийской мифологии «Мар». Первоначально её имя связывалось со смертью, мором! Ага, Мара-Мор. Логично, — непрестанно комментировала Дульсинея. — Правительница Нави. Подземного мира. …Прядёт нити судьбы, путает… Путает!

…Женский мифологический персонаж, связанный с сезонными обрядами умирания и воскресания природы. Именно её чучело использують во время ритуала проводов зимы и встречи весны. Ого! А я всегда думала, что это чучело зимы. Али Масленицы. Ну, так и есть — чучело Масленицы! Причем здесь Мара? Как всё в мире перепуталось: язычество, христианство. Навь, явь. Ад и рай — всё вперемешку!

…Морена помогала распознавать свои ошибки, сделать выводы на их основе и не допускать повторения промахов. Неплохо бы! …Сжигали чучело Мары и жертвенные подношения. …Амулет обозначает равновесие сил в природе.

Вот же где болото! Увязнешь — не заметишь! И пойми ж ты, что она есть зло или добро? Ага, вот: Мара не есть олицетворение зла. Так же как Навь не является аналогом Ада. Навь — мир умерших, где души находят вечный покой и умиротворение… «Её задача также состояла в покровительстве старикам, которым необходимо было совершить переход в мир Нави. В древних источниках содержатся рецепты снадобий из дикорастущих трав, которые помогали побороть хворь и облегчить боль». …Дарует новую жизнь

…Предупреждает о кончине …даёт время на подготовку к переходу в иной мир, облегчая состояние. …Дарует бессмертие тем, кто достойно прожил жизнь. А также, постоянно ищет способ захватить власть в свои руки…

Ну вот и образовалась. Но всё лучше библиотеки... я думаю. У нас в Царёвке да в Курнилово про заклинания и амулеты в библиотеке я точно ничего не отыщу! Ладно. Пойду-ка я в дом Марьи Гороховой. Тягостно, но делать-то нечего. Нужно искать амулет!

Войдя в дом, Дульсинея начала перебирать вещи. Сразу откидывая то, что придётся выбросить на помойку. Но уже через час в отчаянии опустила руки:

— Где ж тут чего найдёшь!? За жизь столько всего накоплено... и нужного, и ненужного. Ох! А времени-то мало. Докладай, Марья! Где печать? И что там ещё? Заклинание, что ли? — она пожала плечами и тяжело вздохнула. — Сработает ли? Я же не магичка, смогу ли колдовство совершить. Беда, беда... Не стоило отпускать детей в лес! На Наташку никакой надежды. Всё самой придётся...

Дульсинея присела на стул, и слеза блеснула, выкатившись из глаз. И тут среди мерцающих в солнечных лучах пылинках сверкнул зелёный огонёк и покатился по воздуху к старинному угловому серванту. В серванте стояло несколько сине-белых чашек, часть сервиза из гжели, чудом уцелевшего за многие годы. Марья страдала от тремора, так побила часть посуды. Но сервиз свой любила. Не могла отказаться. Чаёк попить из крепко заваренного иван-чая вечерочком, да с любимых сине-белых чашек...

Из чайника с обломанным носиком без крышки свисал кожаный шнурок. Огонёк нырнул в чайник и потух.

— Неужто! Марья, ты? — воскликнула Дульсинея, вынимая из чайника серебряный амулет с изображением креста Мары. Не надеялась она на такой подарок. — Всё, как описано в Интернете: четыре перекрестья, соединенных вместе. Де изображают они четыре стороны света, четыре стихии, четыре времени года. Их соединение создает энергию равновесия. А где же заклинание? Где оно?

Дульсинея вынула чайник из серванта и заглянула внутрь. Неудивительно, что она не нащупала ничего на дне! По стенкам чайника вились две ленты с вышитыми на них рунами…

Манназ… Тейваз Альгиз

Хагалазы+Турисазы

Иса Эйваз, наутиз (4)

Йеры+Иса Наутиз-райдо-наутиз (4) - крест Мары.

— Марья… как же? Я ж руны читать не можу… — задрожала Дульсинея. — Что делать-то? Снова в Интернете искать! Вот леший…

Дульсинея, бросив всё как есть, запихнула амулет Мары и вышитые ленты в передник и кинулась со всех ног домой, даже не заперев за собой двери.

— Страшно мне. Вдруг ничего не получиться!

Полдня она пыталась отделить одну руну от другой, определить очередность их написания. Выговор. Делом это оказалось нелёгким. Мало прочесть заклинание, вначале его нужно распознать! Для человека тёмного, ничего не смыслящего в рунах и колдовстве — это оказалось непосильной задачей. Кроме того, Дульсинея прочла, что руны нужно активировать! И медальон, и рунические ленты не сработают, если символы не пробудятся.

— Вот неприятность! Активация рун, — прочла она. — Чётко сконцентрируйтесь на ритуальном действии. Зрительно представьте себе результат, соедините кисти рук в трубочку… В трубочку — то как? …Глубоко вдохните носом и ртом выдыхайте через трубочку на амулет с символами… Ерунда какая-то! А если всё это обман? Чьи-то бестолковые игры? А я, как дурочка буду всё это совершать! Просто дрожь берёт… Дай-ка попробую активировать руны на удачу…

Дульсинея принесла тушь, кисточку, завалявшуюся в старом Наташкином письменном столе, и порывистым широким движением оторвала клок ткани от старой простыни. Почему-то она решила, что руны именно на таких клочках-лентах и пишутся. Видала в кино про шаманов.

Приосанившись, она макнула кисточку в тушь и начала выводить став: ᛃ ᛟ ᛞ (йер, одал, дагаз).

— Вот. А теперь попробую активировать.

Дульсинея расправила плечи, закрыла глаза и в красках представила себе удачу, как она её себе представляла. Получалось, что удача в её понимании… и, конечно, же победа над Марой… ну примерно одно и тоже. Сложила руки в трубочку и подула…

Тёплый воздух, наполненный эманациями, ожиданиями и надеждами, окутал чёрные столбики рун. Но ничего не произошло. Дульсинея присмотрелась. Прищурилась всматриваясь в нелепую писанину чуть ли не самым носом. Словно хотела не только увидеть, но и почувствовать… Ничего. И в тот момент, когда вопль возмущения уже собирался вырваться из её уст, руны вспыхнули. Как неоновая вывеска, только чуть-чуть бледнее. Вспыхнули и погасли.

— Всё? Активированы? Как же проверить… Дашка! Точно. Дашка поможет.

Дульсинея прыгнула в калоши и побежала в курятник. Была у неё курица-несушка Дашка. Очень вредная курица из породистых. Не давала забрать яйца без того, чтобы не попытаться выклевать у хозяйки глаза. Вот именно к ней Дульсинея и побежала.

Активация на удачу прошла удачно. Курица, будь она неладна, квохтала, но позволить себе лишнего не могла. Словно окружала Дульсинею невидимая защита.

Наспех, скинув в сумку пару смен одежды, Дульсинея поспешила на остановку. В город. Нужно было спасать Марика.

8.

— Яков, сынок. Я на работу. Завтрак на столе, солнышко. И умоляю, побудь сегодня дома. Не сбегай. Слышишь? Вернусь пораньше, сходим за покупками. До школы пара дней осталась. Разбери свои вещи.

Элеонора чуть подёргала одеяло, стараясь достучаться до сына.

— Я знаю, ты меня слышишь... — ещё более настойчиво сказала она и дотронулась до руки подростка. Казалось, он в самом деле спал.

— Алё! — Она сильнее наклонилась, прильнув к нему щекой. — Не сердись. Я же знаю, что ты меня слышишь. Пока!

Элеонора встала и, суетливо оглядывая комнату, направилась к выходу. Закрывая за собой дверь, она заметила на запястье что-то чёрное и, стряхнув, другой рукой стала натягивать туфли.

— Ай, ай. Вот же неуклюжая корова...— сморщилась она и сжала ноготки от боли, жалея в тысячный раз, что согласилась на бесплатный маникюр от ученицы. «Бесплатный сыр в мышеловке», — повторила она непреложную истину, глядя на порезанную и кровоточащую в нескольких местах кутикулу ноготков. С утра она удалила засохшие кровоподтеки, и ранки снова открылись покраснев.

На лестничной площадке она, как обычно, столкнулась с бывшим. Он тоже выходил, и Зоя, провожая, поцеловала сожителя недостаточно целомудренно. Это вызвало у Элеоноры прилив обиды и злости. В порыве эмоциональности она не стала сдерживаться и влепила (не) благоверному пощёчину.

Элеонора смахнула с глаз несуществующую слезинку и картинно, виляя бедрами, спустилась вниз.

— Утро оказалось недобрым. Порезался во время бритья, теперь это... Когда она уже успокоится! — буркнул бывший, брезгливо отстраняя Зою: та обслюнявила палец и попыталась оттереть им полоску крови, оставленную бывшей женой на щеке Гавриила.

— Не переживай, Гаврюша. Не может же это продолжаться вечно.

— Вечно… Уже второй месяц пошёл, — ехидно улыбнулся Гавриил, вспомнив мем из Интернета про Кая, Снежную Королеву и Вечность.

— Полная ж_па…

— Некоторым, таким, как твоя Элеонора, и жизни мало, чтобы забыть прежние обиды.

— Вот это верно... Может, переедем? Или, разбежимся, в конце концов! Она этого от меня и добивается.

Он дёргающим движением руки поправил галстук и уныло побрёл вниз. Утро и впрямь оказалось недобрым, но Гавриил и не предполагал, что апогея этого утра настигнет уже совсем скоро.

Невидимые глазу споры проникали сквозь микротравмы под кожу, разворачивая там свой походный лагерь. Они плели грибницу — линию обороны, готовясь к длительной осаде.

***

— Олежка, не успеваю приготовить завтрак, прости.

— Мам, не парься. У бабушки поем. Оставь только деньги на проезд! — пробурчал сонный Олежка.

— Прости, я в самом деле опаздываю.

— Мам, поэтому я и ем у бабушки, — сказал он впервые то, что думал, и впервые же разозлился, удивляясь себе.

— Что, всё настолько плохо?

— А ты как думаешь? Посмотри на меня! — он распахнул одеяло, демонстрируя наготу.

— Кх-х-х, — прыснула Алёна при виде торчащего вверх достоинства. Олежка не показал виду, что смущен, просто накрылся и с вызовом продолжил.

— Пусть бабуля меня всё детство пугала сереньким волчком, но она хотя бы готовила еду!

— Ну, прости…

— Прости, прости… Это я из-за тебя таким стал, — с претензией заявил Олежка, тыкая пальцем в пухлый живот. — Булками и пирожками магазинными промышляю.

— Погоди, а это у тебя что? — Алёна схватила сына за запястье и развернула ладонью вверх.

— Комары искусали, наверное. Всю ночь чесалось…

Алёна присмотрелась повнимательней. Ей показалось, что подобную картину она где-то когда-то видела. Только где? Она осмотрела другие части тела своего отпрыска и хмыкнула:

— Надеюсь, это не то, о чём я подумала. Было бы совсем невероятно, — с удивлением в голосе сказала она и улыбнулась. — Вечером взгляну. На, держи. Поешь в столовой сегодня.

— Звучит как: «Сынок, хотя бы перед смертью покушай нормально», — передразнил голос матери Олежек.

— Переплюнь.

— О! Теперь как бабушка заговорила. Я тебя настоящей-то и не знаю. Только как главврача Малинину А. И.

— Обещаю исправиться. В январе на каникулах поедем в Тай. Повеселимся. Заодно и узнаем друг друга получше.

Олежек закатил глаза, отмахиваясь от матери. Она старалась запустить руку сыну в волосы, но его коробило: «Телячьи нежности…»

Рука сильно чесалась… Он смутно вспоминал вчерашний вечер: они играли в волейбол… Он играл в волейбол, что само по себе удивительно. Руки, ноги — всё болело. Его тело, не привыкшее к таким адовым физнагрузкам, после резкого разворота на спину совсем онемело.

— А как там Яшка и Славка, интересно? Мы вчера тех парней, похоже, урыли… — не без удовольствия вспомнил он.

Марк, проснувшись, помнил все события прошлого вечера великолепно. С каждым днём внутри всё больше набирал силу тот, другой. И стоит тому проснуться, как он мигом перехватывает инициативу на себя. Как правило, это происходит ближе к вечеру, но и днём Марк чувствует его мощное влияние и побаивается в какой-то момент вовсе потерять себя. Но НЕЧТО потихоньку приручает его, позволяя всё понимать, но не вмешиваться. Видимо, рассчитывает, что потом они могли действовать сообща. Как бы в унисон, позволяя друг другу жить и принимать решения не в ущерб другому.

Он встал, умылся и остановился перед зеркалом, осматриваясь, словно глядел на чужака.

— Марик! Я смотрю, ты возмужал. Глянь, какой!... Как думаешь, может, и не нужен нам никто?

— Ты так всегда говоришь, а потом в доме появляется очередной хрен...

— Прям уж и хрен!... Чтоб ты понимал… — обижаясь безаппеляционности сына.

— Я понимаю. Но больше не потерплю в доме никаких мужиков, — басовито выдал он.

— Смотри, как голосок-то прорезался… А глазки… у тебя разве чёрные глаза были?... — Наталья взяла голову Марка в свои руки и посмотрела в чёрные, как смоль радужки. Радугой там и не пахло… Она провалилась в бездну... Падала и падала... так долго, что, казалось, достигла центра земли или даже…

— Ах! — хватаясь за сердце, отпрянула она, пятясь и падая на диван. — Что-то привиделось… — вырвалось из горла. Марк посмотрел на мать с мало нескрываемой иронией. Её глаза в ужасе таращились на него, грудь вздымалась от волнения и страх…

Ещё пару минут она смотрела на сына, словно видела его впервые, но потом встряхнула головой и поднялась, поправляя платье. Словно в голове сработала некая защита: защита от того чего не может быть.

— Иду в банк подписывать бумаги. Пусть я потеряла часть монет, но выиграла намного больше! На денежки. Сходи, купи себе тетрадки и вообще повеселись с друзьями… Я видела вас вчера на спортплощадке — что надо!

Натянула на пятки кроссовки, помогая длинной железной ложкой для обуви, и, послав Марку воздушный поцелуй, захлопнула дверь.

***

Марк неторопливо оделся, придирчиво подбирая рубашку по цвету. Воспользовавшись материной пенкой для волос, уложил длинные космы, выпил чашку кофе с молоком, глядя в экран телевизора. И только спустя час, не торопясь, вышел из дома. Направляясь в торговый центр, он решил пройтись вдоль пентагона. Узреть хоть малую толику тех плодов, которые посеял, прекрасно понимая, что ещё рано. Но насладиться погодой и природой ему помешать никто не мог. Раздумывая: нужны ли ему эти пресловутые тетрадки и можно ли погулять на три тысячи рублей, он вальяжно потянулся. Снова похолодало. Ещё на пару градусов.

— Скоро зима. Скоро. Наконец-то покой. Ледяная тишина. Кристальная чистота…

Подойдя ко второму подъезду, Марк остановился и прислушался: в вышине звучали голоса, то визгливые, истеричные... то пьяные и грубые. По всему мужские. Но в этом нестройном хоре иногда проскальзывали знакомые нотки... Как сейчас:

— Не смей бить бабулю! Не позволю... я покажу вам навье племя... Враз прижмёте гузло... сняголовье проклятое... — доносилось с девятого этажа. Потом раздался стук, грохот, звон разбитого стекла и гулкий страшный вопль прокатился сверху вниз, сотрясая весь пентагон до основания.

— Неплохо, неплохо, мой верный маар... — прошептал Марк и замер в ожидании. Через несколько минут дверь распахнулась, и из подъезда выскочил Славка, взъерошенный, с демоническим горящим взором.

— Остынь. Не трать понапрасну силы. Нас ждёт уйма дел. Не стоит так распаляться преждевременно.

Славка набрал в горло воздуха, запрокинул голову, и снова раздался дикий грузный вопль, словно трёхглавый страж Нави возопил, оповещая о возвращении Чернобога в тёмную обитель.

— Покажи руки.

Славка повернул голову в сторону Кочемара и задрал рукав рубахи до локтя, обнажая обширную чёрную язву. Ещё пара других, поменьше, виднелись на кистях рук.

— В торговый центр сгоняем. Достойное место для нашей миссии. Пройдёмся по торговым рядам... А где другие маары?

Ждать пришлось недолго. Услыхав гневный вопль собрата, Олег и Яков моментально, сами того не желая, подключились к навьей сети, преобразились и баранами на привязи потащились вниз: кто в чём был. На Яшке оказались домашние треники при голом верхе, а Олежек вывалился из подъезда в голубой полосатой пижаме. Как по команде, они предъявили хозяину пораженные язвами руки.

Славкин результат оказался самым выдающимся. Споры созрели, готовые к атаке. У других язвы только наметились.

«Возможно так случилось из-за того, что Славик чаще использовал маара? Нужно исправить ситуацию», — решил Кочемар и, возложив на головы маар руки, пропустил сквозь них мощный разряд магии. Тела маар содрогнулись и потемнели, пропитываясь энергией древних демонических сил…

***

Плюс пятнадцать. Ещё не совсем осень, но вид полуголых подростков смутил посетителей торгового центра не на шутку. Перешептываясь, пары показывали на них пальцами. Пожилые посетители ворчали, а некоторые, не стесняясь, делали резкие замечания. Возмущение толпы достигло предела, когда подростки начали громить прилавки с товаром.

Олег, Яшка и Славик шли вдоль рядов, вытянув руки по сторонам. Их взгляд отражал неумолимое внутреннее безумство, а цель была проста — рассыпать смертельные споры. Ни о каком хулиганстве они и не помышляли. Их сознание работало не совсем корректно, и свидетелям казалось, что подростки злорадствуют, получая удовольствие от хулиганской выходки. Всем своим внешним видом бросая вызов социальным нормам. А может так оно и было?

Очень быстро на них отреагировали сотрудники и охранники торгового центра. Попытавшись поймать трех отщепенцев, охранники неожиданно для себя потерпели яркое поражение.

Олег показал недюжинную силу, уложив двух взрослых мужчин на лопатки одним движением. Их дубинки отправились в дальнее путешествие по рядам и приземлились где-то между чипсами и пивом и десятом ряду торгового зала. В перепалку встряло несколько волонтеров из числа покупателей. Бойкий спецназовец, женщина с лаковой крокодиловой сумкой и пенсионер. Довольно немощный с виду, но с непоколебимой социальной позицией.

Пару финтов маару Якову спецназовец показать успел, заломив руку и прижав подростка к гладкому, как стекло, мраморному полу торгового центра. Негодуя, Яков вывернул шею на девяносто градусов и взглянул на вояку демоническим взором горящих глаз. Вывернулся из захвата и, вцепившись пальцами в предплечья, прожег форменную куртку насквозь, оставив следы ногтей в рельефных мышцах. Тот вскрикнул от неожиданности, но, стоя на четвереньках, отпрянуть в сторону не успел: маар толкнул его с силой метателя ядра. Причём ядром выступил спецназовец, повалив навзничь женщину с крокодиловой сумкой. Она несколько минут подряд остервенело колотила ей Славку. Тот никак не реагировал. На нём вис пенсионер и пришедший в себя один из двух охранников. Во время борьбы охранник силился продемонстрировать мастерство армреслинга... или что-то в этом роде, нелепо пританцовывая на одном месте.

Марк-Кочемар не вмешивался, с довольным выражением лица наблюдая представление со стороны, посвистывая в такт ударам. Музыка победы ласкала слух. И только наблюдательный зритель мог заметить в нём виртуозного дирижёра.

Когда по вызову неравнодушных людей в торговый центр нагрянула полиция, там уже завязался целый клубок из тел. Пришлось разнимать. Решать, кто зачинщик, не было времени. До кучи в перепалку встряли другие подростки, не в силах пройти мимо такой колоритной заварушки. Адреналин бурлил, поднимая в них градус заинтересованности. Кто не сумел остановиться вовремя, тоже загремел в кутузку. А там попробуй разберись, кто прав, а кто виноват? Опергруппа хваталась за головы от шума. Такое в городе случалось не часто, как правило, на митингах оппозиционеров. Тогда СИЗО заполнялись до отказа подростками под мухой (для смелости). Они дрались, рвали на себе одежду, грубили… матеря дежурных оперов, не в силах никак остыть. Нарушителей сортировали, отрабатывали и постепенно СИЗО опустело.

Кочемар ликовал. В нём уже с трудом угадывался робкий подросток Марк, чьё сознание он контролировал. Марк стоял в сторонке, в «детской комнате» своего никчёмного «Я» как бы наблюдая за всем со стороны. Он пока не решил, стоит ли вмешиваться? Сможет ли он сопротивляться неведомому квартиранту или выгодней подчиниться?

«Мало их было в моей жизни, квартирантов? Видно, недостаточно, подумал Создатель и наградил ещё и одним. Что это — СПИД? Или другой какой вирус? Веном!? Видать, я и правда ни на что не гожусь. Хотя… есть вариант, что я избранный! Я тот самый. Я желанный сосуд. Я… я… — он чуть не задохнулся. — Ладно, постою в сторонке, посмотрю, что дальше будет. А будет, чувствуется большая буча...»

***

— Почему вы решили, что ваш ребёнок не причём? Вот же! Внимательно посмотрите. И не нужно дурить мне голову. Ребёнок! Никакой он уже не ребёнок! Вырастили отморозка… Ребёнок ей…

— Я не верю. Олежек очень хороший мальчик. Я просто не понимаю, как такое могло произойти?

— Так пойдите и спросите у Олежека! На учёт мы его поставили. Дело завели. Ущерб посчитает владелец торгового центра. А там как пойдёт. Или штрафом отделаетесь, или в тюрьму.

Алёна села рядом с сыном и зарыдала, глядя, как в кабинет следователя заходит старенькая бабушка…

— Я не понимаю… не понимаю?

Олежек попытался взять её за руку, и Алёна дёрнулась, во все глаза уставившись на чёрные язвы сына. В голове всплыли кадры видеозаписи, где парни, раскинув руки, идут по рядам… Она вскочила, бросившись к Яшке и Славику, задирая рукава его попачканной в драке пижамы. На Яшке всё, что она хотела увидеть, видно было невооруженным взглядом.

«Язвы!»

Алёна утром не забыла и как только пришла на работу, оказавшись за компьютером, открыла Интернет на страничке «Сибирская язва».

— Всё совпадает, — судорожно оглядываясь по сторонам, она думала сейчас, что предпринять. «Ребят было бы нужно изолировать, пока не началась настоящая эпидемия. Только как сейчас? Сейчас никто не должен узнать, а то… им впаяют «теракт». Это же настоящий теракт! То, что они предприняли в торговом центре! Чуть погодя… когда этот глупый инцидент забудется… И зараженных станет гораздо больше… Гораздо больше! — она ахнула, прикрывая ладонями рот.

Бабушка Славки казалась худой, как спичка, в своей широкой рубахе на выпуск и древней, как она сама, юбке-карандаш. Славка подскочил со стула и бросился ей навстречу, подставляя руку. Она шла, с трудом передвигая ноги, губы дрожали, а по щекам текли длинные ручейки слёз. При этом на распахнутых глазах, совсем неглядящих на Славку, читалась ярость и… разочарование. Это стало понятнее особенно чётко, когда бабка одёрнула руку, избавляясь от помощи внука. Этот его поступок она посчитала предательством. Яснее ясного!

— Бабуля! Это совсем не то, о чём ты думаешь. Пожалуйста! Я не такой. Я не такой! — ныл Славка, ползая у бабки в ногах. Но всё тщетно.

«Да Славик, это совсем не то, о чём думает твоя старая бабушка. Это гораздо страшнее!» — прокомментировала Алёна про себя.

Последние надежды старушки растаяли, как утренний туман. Единственная надежда и опора — внучек. Теперь ей совершенно не на кого было положиться.

В изолятор СИЗО ворвались Пустовойтовы. Элеонора и Гавриил.

— Пустовойтовы? Наконец-то! Проходите в кабинет.

Бросая озабоченные взгляды на сына оба прошли в кабинет следователя. Остались только они трое — зачинщики. Их легко вычислили по записям с камер в торговом центре.

— Бабушка, постойте, — шёпотом, чуть ли не умаляя, сказала Алёна, хватаясь за руку старушки. Та остановилась и посмотрела на неё, как на пустое место. — Мне нужно вам кое-что сказать. Я мама Олежки. Простите меня… но ваш внук. Он заражен. Взгляните. Только, пожалуйста, тихо.

Алёна Игоревна задрала Славкин рукав, и на суд старушки предстала красная рука с язвами. Он сразу одёрнул руку, но старушка хорошо успела рассмотреть подслеповатыми глазами покрасневшие кожные покровы и чёрные струпья ран.

— Нужно ехать в больницу. Это Сибирская язва. Только чтобы никто не знал. Пока не знал…

На лице старушки появилось страдальческое выражение лица. Чего только не пришлось пережить на долгом веку — это последняя капля. Она взглянула на Славку, а тот, поджимая губы, сдерживался от слёз и обиды: «Как я мог так поступить с бабушкой? Какой же я защитник?»

Как только из кабинета следователя вышли родители Якова, Алёна сразу вывела их на улицу и открыла свои подозрения.

— Хотя бы два дня? Пожалуйста. Я уверяю вас, болезнь эта хорошо лечится. Никто не пострадает, если мы объявим о ней через два дня! Вы же видели это видеозапись? Они… не знаю, зачем они устроили переполох, но то, что они вытворяли… это теракт!

— Да что вы? Какой теракт! Следователь сказал: возбудили за хулиганство.

— Они носители бациллы! Взгляните! Я врач. Я знаю, что говорю! Споры, созревая, попадают на благоприятную почву и там размножаются. То, что они делали — распространяли споры Сибирской язвы! Следователь и не предполагает, во что ввязался! Пока. Мы с вами возможно уже тоже заражены. Бациллам нужно два-три дня, чтобы процесс пошёл. Когда все те люди обратятся к врачу, тогда объявят об эпидемии, и мы сможем незаметно присоединиться.

— Нужно узнать, где они подхватили эту болячку!

— Узнаем. Но сейчас главное, не подставляться.

— А дети? Они умрут, если вовремя не обратиться за помощью!

— Я придумаю, как им помочь… — с безумным видом ответила Алёна Игоревна. — Я воспользуюсь своим влиянием, и мы сейчас в ночную смену их госпитализируем. А дату поступления оформим позже. Поняли? А вы постарайтесь ни с кем не контактировать пару дней. Мы ответственны перед обществом, как-никак!

***

В планы Кочемара не входила экстренная госпитализация носителей. Он злился. Чёрные глаза щурились, губы сжимались в такт с кулаками: маарам не след разлёживаться в больничках. Им дело делать положено.

Он стоял в тени липы и внимательно наблюдал. Запинаясь, в домашних шлёпках и халате, к нему спешил Кощей. «Почему Виль? Этот клоун! Ну да ладно… — кривясь от вида Виля Карлова, повернувшего из-за угла.

— Госпожа! Простите… этот смерд...

— Прими подобающий вид, — голосом, не терпящем возражений, подавляющим всякую волю, сказал Кочемар. Альтом громыхая по округе, Альфой возносясь, первородной мглой…

9.

— Я… помню, — поглядывая попеременно то в землю, то на бабушку, негромко сказал Славка. — Это он! Он приказал! И череп бычий… его был. Череп — источник бациллы.

— Кто? Чей череп? — удивленно поинтересовался Гавриил, не понимая, о чём толкует парень. Он указывал на Вильгельма Карлова, учителя биологии, незнамо как оказавшегося возле полицейского участка в халате и тапочках.

Алёна Игоревна, Элеонара, Гавриил Пустовойтов, бабуля, все повернулись в сторону Карлова. Карлов был уже не Карлов… Две огромные эпических фигуры приближались к ним в буреющем час от часа мареве сумерек…

— Ну вот и хорошо-о-о, — прогремел голос Кочемара, эхом разносясь по притихшему городу. — Все в сборе-е-е. Маары, очнитесь! Выйдете из тени своих жалких носителей и следуйте за мной! Этих забираем с собой они нам очень пригодятся!

Глаза маар вспыхнули чёрным и ожесточились. Тела приосанились, стали более кряжистыми, походка мифической… Подталкивая вперёд узников, они последовали за Кочемаром, повинуясь приказу. Кощей завершал процессию.

Пленники в приступе ужаса попытались кричать, но рты, словно залепленные скотчем, проглатывали собственные вопли. Ноги стали ватными, непослушными, и бежать тоже не было никакой возможности. Они, как и их дети, оказались во власти морока…

Только один человек не в силах был подчиниться — бабуля. Боятся ей уже нечего, надежд она не питает, силы отказали и подчиняться кому бы то ни было она не собиралась.
Сквозь мрак покоренного сознания всё громче заявляло о себе сердце Славки. Оно стучало, пробивая брешь отрешенности. Этот стук не остался незамеченным. Кочемар остановился и, глядя на бабушку, что вот-вот отдаст концы, приказал:

— Позаботься о ней. Нужно приготовить её к переходу и в мир спокойствия и вечного блаженства.
Кочемар подошел и рукой дотронулся до лба старушки. Она тут же осела, потеряв сознание, на руки Славки. Он с превеликой нежностью и трепетом понёс её на руках.

В новом городском районе тихо светили фонари, когда вдоль не обустроенного парка с натянутыми вдоль дорожек нитями и большими чёрными блоками тротуарных кирпичей, стоящими по обочинам тротуара, двигалась странная процессия. Она достигла школы и повернула к спортивной площадке, туда, где находился вход в спортивный зал. Расположенный в отдельном, рядом стоящем здании, он был ещё на стадии строительства, и к новому учебному году ввести в эксплуатацию его не удалось.

Именно спортзал был конечной целью пути.

Строители отработали весь имеющийся стройматериал и в ожидании поставки нового законсервировали объект на неопределённый срок. Не законченной осталась отделка в душевых и примыкающих к ним раздевалках. Ноу-хау — система теплых полов потребовала слишком больших вложений.

Сюрприз состоял в том, что зал всё-таки собираются открыть в начале нового учебного года. Прогноз обещал плохую погоду на первое сентября. Плюс десять и дождь, что не так редко бывает в это время года. В прошлый раз первоклашки оказались под дождём, который ливанул в самый разгар праздничного концерта. Дети вымокли, и часть первоклашек слегло с температурой, оставаясь в мокрой одежде ещё больше часа в неотапливаемом помещении школы. Пришлось выслушать шквал жалоб...

В этом году руководство решило подстраховаться и провести торжественную линейку в спортзале. Он, Виль, об этом знал и собирался воспользоваться большим скоплением народа для окончательного и бесповоротного воцарствления Мары. Как только бациллы распространятся на тысячи, миллионы человек, остановить эпидемию уже станет невозможно.

— Свяжите их, оставьте в душевой. Им придётся провести один день здесь. Ничего не поделаешь. Но как только начнётся торжественное мероприятие, мы узрим наше оружие в действии. Кощей, приготовься, твой аватар уже достаточно созрел для того, чтобы испытать на нём новый вид бациллы. Это будет бомба! Симбиот кожной и лёгочной формы Bacillus cereus. Такого мир ещё не видел!!!

— Вы! Вы будете благостным оружием. Уже завтра настанет день X и свершиться задуманное. Настанет первый день нового года! Года моего величия! Просто не терпится насладится. Эта ночь станет решающей.

Кочемар произвел движение, и Кощей отлетел к противоположной стене, где из кафеля торчали обрубки труб. Кощей отлетел и впечатался в стену, распластавшись по ней, как раздавленный шлепком таракан. Ещё одно движение — руки и ноги съехались, прилепившись к туловищу, и в душевой начал сгущаться туман. Туман облепил Виля липким коконом и тонкой струйкой потёк в дыхательные пути: в рот, в ноздри... Виль начал хрипеть, хватать воздух ртом всё больше заглатывая болезнетворные бациллы.

Задыхаясь, он харкал кровью, содрогался, а чуть погодя замер. Как паук в паутине, как гусеница в коконе накануне превращения в бабочку. Он почернел, на лице выступили язвы, похожие на подсохшую растрескивающуюся лаву. Родители подростков прятали лица, с мольбой взирая на своих чад ища спасения. Маары как верные стражи взирали на них и всё происходящее вокруг, с нескрываемым тупым восторгом. Тупым, потому что сознание работало в соподчинённом состоянии. Будучи простыми рабами маары не в состоянии были оценить могучие замыслы богини. Но внушенное чувство предстоящей победы и ликование Кочемара воодушевляло их — верных стражей. Подростки внутри сопротивлялись слабо. В своей обычной жизни они не имели сил изменить ситуацию, тупо подчиняясь Славке, обуреваемому жаждой мести. Они не могли изменить что-то сами, надеялись на то, что кто-то сделает всё за них...

И вот момент наступил. Этот «кто-то» наконец, объявился и перевернул их жизнь с ног на голову. Только стало ли от этого легче? Разве этого они все хотели? Червь сомнения барахтался внутри и делал больно, впиваясь в сознание острыми шипиками на вёртком брюшке. Боль становилась с каждым часом явственнее. Олежка краем глаза видел, как плачет Алёна Игоревна. Как искаженное болью лицо матери молит его очнуться и сделать что-то, в тоже время глядя на него с заботой и жалостью. Даже в образе монстра он продолжает оставаться для неё ребёнком, требующим защиты. Он слышал, как угрызения совести заставляют сердце сокращаться неровно. С болезненными яркими спазмами. Но волк... серый волчок был тут же. Он стоял между матерью и Олежкой огромной лохматой тенью и как только парень начинал думать о ней, издавал слабый, но чувствительный для Олежки рык. И Олежка прятался с головой под маску маара.

Маар Яшка, казалось, ничего не чувствовал вовсе. Не испытывал жалости или беспокойства. Но было в нём что-то другое. Это чувство смешивалось с ликованием Богини, оставаясь незаметным её взору. Мара-Кочемар, опьянённая будущей победой, не видела, как Яшка рад. Рад, что мать прижалась к отцу, а тот обнимает её, как может, касаясь плечом, тыкаясь и зарываясь носом в её волосы. Яшку не рвут на части. Части соединились воедино. И есть ли другой способ их воссоединить? Слава Богине! Она спасла от боли израненную душу подростка. Поэтому он робко, но ликует.

Оставив смердящего язвами Кощея, на страже пленников Кочемар удалился. Он хотел взглянуть на город. Этот маленький райончик, и тот большой город — столицу своего будущего царства. Хотел побыть один перед предстоящей Великой битвой...

***

Баба Оля пришла в себя, лёжа на матах, и начала стонать. Тело её, сломленное бедой и отчаянием, потеряло желание сопротивляться болезни. Температура поднялась, язвы появились у всех в тесном помещении душевой, но бабуля с каждым часом слабела всё более. Изо рта её то и дело вырываться кашель.

Маар Славка при каждом звуке вздрагивал. Виль делал своё дело — бациллы выплёскивались из него, разлетаясь на всех присутствующих. Теперь не нужно было иметь ранку, чтобы заразиться. Лёгочная форма распространялась воздушно-капельным путём. Со всех сторон разносилось тяжелое сопение. Поражалась кожа. Лимфатические узлы раздувались, реагируя на проникновение чужеродного элемента, всё сильнее затрудняя дыхание. Баба Оля захрипела...

Славка издал нечеловеческий вопль, разрывая на теле одежду. С такой силой, словно хотел выбраться наружу из клетки собственного тела. Сопротивляясь каждому своему движению, он поднял бабушку на руки и, пнув дверь ногой, вышел из душевой комнаты.

Глаза светились дьявольским огнём, тело передвигалось со скоростью бешеного вепря, когда он пронёсся через весь город и, ломая входные двери, остановился на пороге больницы. Дежурные с воплями выскочили из приёмного отделения и закрыли за собой двери.

Только тогда Славка пришёл в себя.

— Помогите... помогите, — не находя в себе сил, шептал он. Прошло не менее пяти минут, как медперсонал прислушался к слабым стонам и решился выйти из укрытия. Но то, что они увидели, поразило их ещё больше: подросток и старушка были в ужасающем состоянии.

— Помогите бабушке! Это язва...

— Сибирская язва? — спросил один санитар у другого.

— Похоже на Сибирскую язву. Эпидемическое положение... Освободите ковидные палаты. Чувствую, двумя больными дело не обойдётся... — дал распоряжение дежурный врач.

10.

Дульсинея ехала всю ночь. Только утром, сойдя с поезда, она, потягиваясь, вышла на привокзальную площадь и огляделась в поисках автобусной остановки. Было около семи. Город просыпался медленно, но с электричек уже тянулись вереницы дачников с большими охапками букетов в руках.

Первое сентября.

— Ох, ох! Городские чаще стали пользоваться цветочными ларьками, но старушки всё ещё надеются продать свои астры, гладиолусы и цинии, выращенные на приусадебном участке, чтобы хоть немного заработать, — заохала она, видя, как из цветочного магазина выходит женщина с букетом роз в красивой голубой упаковке и, презрительно поглядывая на бабушек, расставляющих свежесрезанные астры в трёхлитровые банки, морщась, быстрее пробегает мимо, торопясь домой к одетому с иголочки отпрыску. А к бабушкам спешат мамочки попроще...

— Не все готовы выложить кругленькую сумму за шикарный, но никому не нужный букет, который утонет в море цветов, подаренных учителю, и засохнет так же, подобно другим...

Она уже подходила к остановке, когда увидела нужный автобус. В этот час мало кто спешил в спальный район, и в автобусе был всего один единственный пассажир...

— Марик! Марк! Погодите! — Дульсинея почти перегородила автобусу дорогу, но водитель, не замечая её, развернулся на кольце привокзальной площади и, набирая скорость, помчался прочь. Дульсинея встретилась с Марком взглядами и увидела лишь темноту. Темнота светилась и во взгляде водителя.

— Неужто опоздала? Да не может быть!
Дожидаться следующего автобуса женщина не стала и побежала искать такси. Нужно было торопиться. Она упала на заднее сиденье автомобиля, вынула из кармана листок с записанными на нём рунами и начала повторять.

— Главное сказать это всё верно. Я знаю, у меня получится. Скороговорки же получается тараторить, частушки, и это выучу!

***

Наталья не спала всю ночь и когда в дверной звонок позвонили, она рванулась открывать.

— Мама? Мама, ты зачем здесь? Марка не ночевал дома! Не знаю даже, где его искать. Друзей у него нет. Оббегала весь район: ничего! А сегодня же первое сентября! Он даже не одет!

— Я видела его на вокзале. Он сел в автобус. Ваш сто семьдесят седьмой? Значит, должен был приехать.

— Где же он? И что делал в городе?

— Линейка школьная во скока?

— В восемь тридцать.

— Сейчас восемь. Есть чего перекусить?

— Конечно. Я, пока Марка ждала, приготовила от волнения всё, что в холодильнике было. А что делать-то? Руки, ноги дрожат. Он же никогда вне дома не ночевал. Я последнее время так была занята, что даже не в курсе, чем он занимался, — заплакала Наталья. — А вдруг связался с плохой компанией? Алкоголь, наркотики...

— Да уж...

***

В спортзале было тихо. На окнах висели цветные перетяжки «ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ», «ПОЗДРАВЛЯЕМ С НАЧАЛОМ НОВОГО УЧЕБНОГО ГОДА» и шарики. Зал украсили ещё накануне, и вряд ли кто-то придёт сюда до начала мероприятия. Кочемар посмотрел на выбитую дверь и одним движением руки вернул её на место. Внутри вскипело негодование:

— Что ещё за сюрприз? — прошипел он.

В душевой тоже стояла мёртвая тишина. Люди лежали на полу. Видно было, что многих бьёт озноб, и, забывшись в бредовом состоянии, они сбились в одну кучу, чтобы согреться. Все: и маары, и их подопечные. Виль, как распятый на кресте Иисус, всё ещё висел, пригвожденный чёрной паутиной к стене. Нет. Много чести. Скорее Иуда. Ничего такого он не хотел. Так уж получилось. Как получилось. Само собой...

Непонятно, жив он был или мёртв, Кочемара это не волновало. Он прикажет, и Кощей сделает всё, что будет нужно. Силой Мары он поднял их на ноги и приказал. Если армия Богини мира Навье как-то по особому должна выглядеть, то, наверное, именно так: больные, агонизирующие тела с мертвецки бледными лицами выстроились перед Кочемаром с чернеющими впадинами пустых глаз и держались в вертикальном положении только силой магии. Маары держались крепче, питаясь темной энергией госпожи. Даже Виль соскользнул на пол и пытался принять вертикальное положение, когда за дверью послышался шум...

***

Зал наполнялся народом. На торжественную линейку пришли первоклашки и их родители. Учащиеся девятых, десятых, одиннадцатых классов, учителя... Продираясь сквозь толпу, в зал забежала Дульсинея. Она одёргивала всякого подростка, что хоть мельком напоминал ей Марка. Детей оказалось слишком много, и Дульсинея готова была в отчаянии кричать, звать Марка. Пусть все примут её за сумасшедшую. Не страшно!

«А, может, я паникую зазря? Не заметно, чтобы им всем здесь кто-то или что-то угрожал. Может, всё-таки стоит успокоиться и подождать?» — она кусала губы, стуча костяшками пальцев. Внешне угрозы не существовало, но Дульсинея чувствовала повисший в воздухе шлейф колдовства, магии... беды...
Наконец все построились в ожидании вступительной речи директора. Наступила секунда тишины, и вдруг кто-то включил слишком громко сотовый телефон:

—...Сегодня утром в городскую больницу номер... в микрорайоне Солнечная долина и ряд больниц города за помощью обратилось несколько человек с признаками заражения Сибирской язвой... Микробиологические исследования подтвердили наличие у зараженных опасной болезни. В районе объявлено чрезвычайное положение...

По залу прокатился рокот голосов. Все стояли не шелохнувшись, пока в зал не вбежала директор, завуч и медсестра.

— Внимание! Дорогие первоклассники и родители... среди зараженных есть учащиеся нашей школы...

Дверь душевой с шумом распахнулась, накренилась и упала, сорвавшись с петель. И Дульсинея увидела его...

Марк прошествовал в центр зала. Под ногами клубилось чёрное облако. Кто-то рванулся к выходу, но входные двери захлопнулись, образуя сплошную стену. Следом в зале появились маары и их пленники. Зрелище было зловещим настолько, что родители поспешили прикрыть детям глаза. Послушались визг и стон падающих без сознания.

Кочемар сделал ещё одно движение рукой, и люди в зале остолбенели.

— Не стоит бояться. В моём мире покой и вечная благодать. И здесь будет то же самое — покой. Не будет страждущих. Не будет больных. Толстых и голодающих не будет. Все равны в моём мире. Примите это как дар! Великий дар!

Кочемар отдал приказ, и маары пошли вдоль плотно стоящих рядов, выдыхая смердящие чёрные споры.

«Да что же это я? Как же быть...» — Дульсинея чувствовала необыкновенную скованность. Мысли путались, руки, ноги одеревенели: «Балванчик как есть! А я хотела... дурёха. На кого руку подняла!»
Даже реши она воспользоваться амулетом, ничего бы не получилось. Кочемар высматривал бабку в толпе. Он знал, что она должна быть здесь. Где ещё ей быть? Если кто и сможет помешать, так только она. «Сил у Дульсинеи с кот наплакал, но выкрикнуть заклинание достаточно. От Гороховых ей тоже малёк перепало. Всё ж одной крови...»

Он шёл следом за маарами, высматривая соперницу, но Дульсинея увидела его первой. Каким-то чудом ещё одна кровинка, Гороховская Наталья, умудрилась схватить её сзади за руку, вырвавшись из-под власти Кочемара. В Дульсинее поднялась тёплая волна и прокатилась по всему телу. Она вздохнула и, выбрасывая из кармана руку с заклинанием, крикнула: Кочемар!

Когда он обернулся в её сторону Дульсинея уже стояла напротив с печатью Мары в руках и боясь самое себя читала громко, речитативом:

Манназ… Тейваз Альгиз
Хагалазы+Турисазы
Иса Эйваз, наутиз
Йеры+Иса Наутиз-райдо-наутиз ...повторяя по несколько раз, как положено ...Наутиз-райдо-наутиз...

Не помня себя, Дусьсинея впечатала амулет Марку в грудь так, что он дымился, а подростка трясло, словно пораженного столбняком.

Закончив с заклинанием, она замерла, не зная: что же дальше? А дальше произошло то, чего она не могла себе вообразить. В зал, ломая входные двери, ворвались вооруженные люди. Следом медики в герметичных костюмах. Присутствующие из одного ступора впали в другой...

***
Несколько дней всем, кто оказался в центре заварушки, так и пришлось провести в спортзале. Их разделили по внешним признакам заражения на три группы, сделали тесты и начали выпускать наружу только через пять дней. Всё это время над ними стояли люди с автоматами, что само по себе было неприятно. Трое подростков пытались сбежать, и надзор решили не ослаблять.

Марк сидел всё это время тихо, как кутёнок. Камер наблюдения в спортзале не было, поэтому... и никто не мог сказать внятно: что всё-таки произошло? Почему люди оказались заперты изнутри?

В микрорайон ввели войска. Въезд и выезд ещё некоторое время был воспрещен до полного исчезновения носителей... Положительно сказался на эпидемии запас антибиотиков у населения.

Баба Оля прожила ещё несколько дней, и Славка не отходил от неё ни шаг до самой смерти. От язвы её вылечили, а смерть наступила от естественных причин. Были ещё жертвы...

***

Марк изменился. Повзрослел, став серьёзным и временами даже мрачным. В деревню больше не ездил и с бабушкой Дусей старался не общаться. У одноклассников Марк вызывал двоякое впечатление. Видимо, где-то на подкорках отложился грозный образ Кочемара... кошмара первого сентября.

Только Наталья временами страшилась сына. Она не забыла раннее утро в спортзале. Ночные кошмары не оставляли, и когда долго не удавалось заснуть, она видела, как из комнаты сына по ночам выползает нечто...

Иногда и сам Марк... оказывается где-то утром далеко от дома в пижаме и не может вспомнить, как он там очутился...