Код Ордела

Траурная процессия была безупречна, как и всё в Гаваарде. Длинная вереница мужчин в сером, двигалась по сияющему белизной залу усыпальницы, где воздух был стерилен и лишен запахов, а единственным звуком, кроме их шагов, был едва слышный гул энергетических полей. Шелк и тончайшая шерсть, скроенные по последнему слову портновского искусства, мягко шуршали в такт размеренному, почти механическому шагу.

Идаг шёл впереди всех. Ещё не старик, но уже и не молодой человек, чьё лицо застыло в маске приличествующей случаю скорби. Он чувствовал на себе тяжёлые, оценивающие взгляды членов Совета, партнёров по синдикату, дальних родственников, пришедших поглазеть на финал истории великого Шебада. Под этим пристальным вниманием его плечи были правильно сгорблены, взгляд — потуплен. Он изредка подносил платок к сухим глазам, делая вид, что смахивает несуществующую слезу. Игрушка, которую он сжимал в кармане брюк, — миниатюрный стресс-кибер, — была влажной от пота его пальцев.

«Вот и всё, братец, — беззвучно шевелились его губы, пока публичная маска скорби оставалась недвижимой. — Великий Шебад. Промышленный титан. Муж гаваарки». Последнее слово всегда отзывалось в нём едкой горечью. Он смотрел на капсулу из матового белого полимера, где покоилось тело его брата. Тело человека, который осмелился пойти против устоев, выбрав в жёны хрупкое, умное существо, и тем самым запятнав их родственную кровь. И не просто выбрав — он переехал с ней в этот холодный, рассудочный мир, оставив Идага разгребать последствия своего «романтического жеста» в Карведеле.

Капсула плавно, на антигравитационной платформе, въехала в прозрачную сферу дезинтегратора. Идаг почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от горя, а от предвкушения. Ещё мгновение — и не будет даже праха. Не будет этого вечного упрёка в лице того, кто был сильнее, удачливее, кто позволил себе слабость и всё равно выиграл.

Теперь ему предстояло решить несколько проблем, но это была сущая мелочь. И прежде всего – разобраться с вдовой и племянницей, которых, за двадцать лет он не разу и не увидел. Была надежда, что девчонка пошла в отца. Сильная, высокая и покорная. Тогда можно будет устроить ее брак с нужными людьми, и она окажется хоть в чем-то полезной! Хотя… она уже совершила один полезный поступок – родилась не мальчишкой.

Раздался ровный, мелодичный гул. Внутри сферы вспыхнуло ослепительное сияние, беззвучное и безжалостное. Тело Шебада, великого промышленника, мужа Лерамины, отца Агес, превратилось в облачко энергии, которое тут же было поглощено системами утилизации. Чисто, стерильно, эффективно. По-гаваардски.

Идаг зажмурился, делая вид, что не в силах вынести это зрелище. Он видел, как плавился и испарялся полимер капсулы, а за ним — плоть и кости. Сгорай. Сгорай же наконец!

Гул стих. В сфере не осталось ничего. Абсолютная пустота.

Процессия замерла на мгновение, выдерживая паузу, полную искусственного траура. Затем старейшина, ведущий церемонии, кивнул. Всё было кончено.

Идаг медленно выпрямил спину. Маска скорби сползла с его лица, уступив место выражению усталой деловитости. Один за другим к нему подходили соболезнующие — члены Совета в безупречных серых мантиях, партнеры брата. Они пожимали ему руку, говорили плавные, отточенные фразы о потере, о наследии, о непреходящих ценностях. Идаг кивал, отвечал благопристойным шепотом, чувствуя, как затекают мышцы на его щеках от искусственной почтительности.

— Брат ваш был столпом прогресса, — произнес худой, как жердь, гаваардец с глазами-сканерами.

— Он оставил после себя не только предприятия, но и идеалы, — вторила ему женщина с серебряными волосами, уложенными в сложную архитектурную композицию.

Идаг мысленно смеялся. Идеалы? Да он променял идеалы на пару умных глаз и хрупкие кости. Внешне же он лишь глубже опускал голову, принимая эти пустые слова как должное.

Когда последний из соболезнующих растворился в стерильной белизне зала, Идаг резко, почти грубо, дернул рукой — и к нему бесшумно подкатился слуга-автоматон с его плащом. Накинув его на плечи, Идаг быстрым шагом направился к выходу, не оглядываясь на пустую сферу дезинтегратора. Позади оставалась не только смерть брата, но и тягостная необходимость притворства.

Его личный глидер, угольно-черный каплевидный аппарат, уже ждал на приватной площадке. Идаг грузно упал на кожаное сиденье, и машина, не издавая ни звука, оторвалась от земли и понеслась над сияющими улицами Гаваарда. Внизу проплывали стройные башни из хрусталя и стали, парящие мосты, сады с генетически выверенной флорой. Все здесь дышало холодным, нечеловеческим совершенством. Идагу претила эта рациональная красота. Ему было душно в этом мире, лишенном грубых, простых страстей Карведеля.

Он сжал переносицу, пытаясь прогнать напряжение. Предстояла неприятная, но необходимая встреча. Поверенный его брата, старый Гарон, был таким же гаваардом до кончиков пальцев, как и все здесь. Человек-закон, человек-буква. С ним предстояло говорить о самом прозаичном — о наследстве.

Глидер приземлился на вершине одной из самых высоких башен, где располагалась контора Гарона. Идага встретил в атриуме сам поверенный — сухопарый, с лицом, испещренным морщинами-схемами. Его глаза, цвета остывшего свинца, смотрели на Идага без особой теплоты.

— Мои соболезнования, господин Идаг, — произнес Гарон, и его голос звучал как скрип перелистываемых страниц юридического фолианта.

— Благодарю, Гарон. Давайте опустим формальности. У нас есть дела.

Они прошли в кабинет с панорамным остеклением, откуда открывался вид на бескрайний, отлаженный до мелочей город. Гарон занял место за столом из матового металла.

— Согласно последней воле вашего брата, — начал он, не глядя в бумаги, — всё его промышленное состояние в Карведеле, а также контроль над синдикатом, переходят к вам, как к единственному кровному родственнику мужского пола.

Идаг почувствовал, как в груди разливается знакомое, сладкое тепло. Наконец-то.

— Однако, — Гарон поднял глаза, и в них мелькнула тень чего-то, что Идаг счел за осуждение, — существует два неотъемлемых условия. Во-первых, вдовья доля госпожи Лерамины. Она невелика, но гарантирует ей пожизненное содержание. Во-вторых… приданое вашей племянницы, Агес.

Идаг нахмурился.

— Приданое? Она ведь еще не замужем.

— Именно так. До момента ее замужества или достижения ею двадцати пяти лет эти средства находятся в доверительном управлении и неприкосновенны. Более того, они защищены чипом жизни. Пока Агес жива, вы не можете распоряжаться этими активами. Только управлять ими. И только в ее интересах.

Вдовья доля — сущие пустяки, с которыми можно было бы смириться. А приданое какой-то девочки? Он мысленно уже махнул на это рукой — мелкая неприятность на фоне обретенного могущества.

— Что ж, условия ясны, — проговорил он, с трудом скрывая удовлетворение. — Полагаю, сумма приданого не столь значительна, чтобы омрачать нашу сделку?

Гарон, не меняясь в лице, достал из стола голографический свиток. Лучи света сложились в колонки мерцающих цифр.

— Согласно финансовой оговорке, внесенной лично вашим братом, — его голос был ровен и бесстрастен, — приданое мисс Агес составляет... — Он сделал крошечную паузу, которая показалась Идагу вечностью. — ...сорок семь процентов от общей ликвидной стоимости наследуемого вами состояния. За вычетом, разумеется, вдовьей доли.

Воздух вырвался из легких Идага, словно от удара. Он замер, не в силах оторвать взгляд от холодных, сияющих цифр. Почти половина. ПОЧТИ ПОЛОВИНА всего, что он считал своим по праву! Это была не досадная мелочь. Его эго, уже предвкушавшее безраздельную власть, содрогнулось и завыло от бессильной ярости.

— Этого не может быть! — хрипло вырвалось у него. — Это какая-то ошибка!

— Ошибки нет, — Гарон невозмутимо свернул свиток. — Ваш брат был весьма... предусмотрителен. И оставил для вас лично это.

Поверенный протянул ему небольшой запечатанный конверт из плотной бумаги. Пальцы Идага дрожали, когда он вскрывал его.

Внутри лежал лист, на котором всего одна фраза была выведена твёрдым, размашистым почерком Шебада:

«На большее не надейся! Если бы мог, я бы лучше отдал всё будущему зятю, чем тебе, мерзкий слизняк!»

Идаг задрожал. Унижение и ярость сжали его горло, превратив дыхание в свист. Он скомкал записку в кулаке, ощущая, как буквы жгут ему ладонь. В этот момент холодная ненависть к брату, ледяная и совершенная, слилась воедино с жгучим презрением к его жене и дочери. Эта девчонка, это ничтожество, стала оружием в руках мертвеца, чтобы уязвить его из могилы.

Цифры и оскорбление жгли ему изнутри, но годы притворства закалили его. Он сделал над собой усилие, выровнял дыхание и посмотрел на поверенного взглядом, в котором теперь читалась лишь деловая озабоченность.

— Что ж, — произнес он, и голос его звучал почти ровно, лишь легкая хрипота выдавала напряжение. — Остается прояснить последний формальный момент. Кто назначен опекуном моей племянницы до ее совершеннолетия или замужества?

Гарон, ничуть не удивившись вопросу, вновь обратился к голографическому интерфейсу. Несколько секунд тишины, прерываемых лишь тихим гудением прибора.

— Любопытно, — наконец произнес он. — В завещании вашего брата вопрос об опекунстве прямо не оговорен. В таких случаях, согласно своду межрасовых законов Карведеля и Гаваарда, действует норма, по которой опекунство над несовершеннолетней наследницей автоматически переходит к ближайшему кровному родственнику мужского пола. — Он поднял на Идага свой свинцовый взгляд. — То есть, к вам, господин Идаг.

На мгновение в душной атмосфере кабинета повисла тишина, густая, как смоль. Затем Идаг медленно, почти церемониально кивнул.

— Я понимаю. Бремя ответственности тяжелое, но я готов его нести. Принесите бумаги, я их подпишу.

Процесс занял не более десяти минут. Идаг ставил свою размашистую подпись на серии документов, чувствуя, как с каждым росчерком пера петля затягивается туже.

Выйдя из кабинета Гарона, он не стал вызывать глидер. Ему нужно было пройтись, переварить обретенное. Стерильный воздух Гаваарда обжигал легкие. Он шел по бесшумным мостовым, и в его голове, словно шестеренки в отлаженном механизме, начали поворачиваться холодные, безжалостные мысли.

Опекун. Полная опека. Это значило, что он будет решать, где ей жить, с кем общаться, на ком жениться. А главное — он контролировал ее до самого момента замужества. Того самого замужества, после которого несчастные сорок семь процентов его состояния должны были уплыть в руки какого-то неизвестного мужлана, подобранного по его, Идага, усмотрению.

Мысль была невыносима. Отдавать такую сумму? Делиться властью? Никогда.

И тогда решение пришло, кристально ясное и неизбежное, как восход второго солнца над пустынями Ордела. Оно было настолько простым, что он удивился, как не додумался до него сразу.

Агес должна исчезнуть.

До брака. Чип жизни, этот дьявольский прибор, показывал бы, что она жива, а значит, средства оставались бы в его управлении — нет, в его собственности — навсегда. Он мог бы ими распоряжаться, одалживать под их обеспечение, становиться все могущественнее. А со временем, когда все забудут о жалкой полукровке, можно будет инсценировать ее несчастную смерть, и средства окончательно перешли бы к нему как к единственному выжившему родственнику.

Он не просто хотел денег. Он хотел тотального контроля. И смерть племянницы была единственным ключом, который отпирал эту дверь. Ее существование было дырой в его броне, слабостью, которую мог использовать любой враг. Ее небытие делало его неуязвимым.

Уголки его губ поползли вверх в беззвучной улыбке. Он посмотрел на сияющие башни Гаваарда, но видел уже не холодную красоту, а поле для будущей игры. Игры, в которой его племянница была всего лишь пешкой. Пешкой, которую предстояло снять с доски.