Код "Вия"

---

СИНОПСИС РОМАНА «КОД ВИЯ»

Москва, ближайшее будущее. Гениальный программист Алексей Сомов, столп рациональности, уверенный, что вселенная — это изящный код, оказывается в ловушке долгового ада, куда загнал семью его младший брат. Отчаявшись, он совершает профессиональное предательство: похищает из ультрасовременного хедж-фонда «Квант-Капитал» ядро легендарного алгоритма «Сердце Аргуса» — математического демона, приносящего его владельцам безумные прибыли.

Но украденный код оказывается неподвластен логике. Он написан на странном метаязыке, в узорах которого мерещатся древние руны, а файлы излучают неестественный холод. Сразу после кражи начинается цифровой ад: глюки в системах, загадочные сбои, а затем — первая смерть. Коллега Алексея умирает от внезапного отказа органов прямо за рабочим терминалом.

Его находит пожилой риск-менеджер фонда, Марат Ибрагимов, хранитель тайн из другого времени. Он раскрывает ужасающую правду: «Сердце» — не алгоритм. Это цифровое заклятье, сдерживающая печать, заключенная в код. И Алексей не украл формулу успеха. Он выпустил на волю древнюю безымянную Сущность, архаичное зло, пожирающее не данные, а саму реальность.

Теперь рациональному миру Алексея приходит конец. За ним по пятам идут: неумолимый следователь Анна Шилова, уверенная, что ведет дело о промышленном шпионаже; пробудившаяся тень, которая манифестирует себя через искажения в коде, тени на стенах и «мертвые зоны» в небе над мегаполисом; и болезнь брата, похожая на старинную порчу.

Чтобы остановить то, что он выпустил, Алексею придется поверить в невероятное. Отправиться из стерильных дата-центров в глухую деревню в Поволжье, к отзвукам забытого фольклора. Объединиться с теми, кого считал врагами. И понять, что единственный способ победить цифрового демона — принести в жертву самое рациональное, что у него есть: себя самого. Цена ошибки — не крах рынка, а расползающаяся дыра в самой ткани бытия.

Это технотриллер, где враг — баг в мироздании. Это мистический хоррор, где древнее зло говорит на языке Python и C++. Это история о том, как далеко может зайти гений, чтобы спасти тех, кого любит, и что он разбудит на этом пути.

---

КНИГА ПЕРВАЯ: ЦИФРОВОЙ ГРЕХ

Глава 1. Холодный код

Копирование заняло три минуты сорок две секунды.

Именно столько времени Алексей Сомов сжимал в кулаке ледяную дрожь страха и острое, щемящее чувство стыда. Экран терминала, утопленный в стойке серверной, мерцал холодным синим светом, отражаясь в его очках. Прогресс-бар, давно ставший анахронизмом, полз с каменной медлительностью: 87%... 88%...

Он мысленно повторял это как мантру: «Не ворую. Спасаю. Не ворую. Спасаю». Спасаю Вадима. Спасаю от долгов, от этих уродов с их «тихими методами взыскания», от разбитых коленок и выбитых зубов, которые были только началом. Спасаю мать от инфаркта каждый раз, когда звонят с неизвестного номера. Он покупал им время. Всего лишь время. А время в мире «Квант-Капитала» стоило дорого. Почти столько же, сколько ядро алгоритма «Сердце Аргуса».

Серверная гудела ровным, низким гудом — звук абсолютной, стерильной чистоты. Воздух пах озоном и холодом. Здесь не было пыли, здесь не было эмоций. Только логика, воплощенная в кремнии и свете. Его стихия. Его религия.

89%... 90%...

Лекс повернул голову, глянув на массивную дверь с биосканером. Ничего. Тишина. Ночь с воскресенья на понедельник была мертвым временем в фонде, даже для таких фанатиков, как он. Все, кроме дежурного охранника на первом этаже и, возможно, старого Ибрагимова, который, как призрак, иногда бродил по этажам, будто что-то выслушивая в тишине.

Марат Фаридович Ибрагимов. Главный риск-менеджер. Человек-загадка, говоривший странными, вычурными фразами. «Математика — это язык, на котором Бог написал вселенную, Алексей. Но есть и другие языки. Древние. И они тоже работают». Лекс всегда отмахивался, считая это чудачеством старого гения. Сейчас мысль о нем заставляла ныть под ложечкой.

Динг.

Звук был тихим, но в гробовой тишине серверной прозвучал как выстрел. 100%. Копирование завершено.

Алексей резко выдернул миниатюрный, закамуфлированный под брелок SSD-накопитель из порта. Устройство было холодным. Ледяным, как будто его только что вынули из морозильника. Он поморщился, сунул «брелок» в карман джинсов, ощущая сквозь ткань неестественный холод у бедра.

Руки сами собой потянулись к клавиатуре. Чистка логов. Маскировка следов. Он был профессионалом. Он знал, как сделать так, чтобы системные аудиты показали плановое тестирование резервного копирования. На это ушло еще двенадцать минут. Каждая секунда — игла под ногтем. Он работал быстро, автоматически, часть мозга отстраненно наблюдала за дрожью в кончиках пальцев.

Когда последняя команда была выполнены, он глубоко, с присвистом выдохнул. Готово. Грех совершен. Пятница, которую уже не отмоешь.

Он встал, и колени на мгновение подкосились. Нужно было уходить. Сейчас.

Дверь серверной беззвучно отъехала в сторону, пропуская его в слабо освещенный коридор двадцать восьмого этажа. За стеклянной стеной лифтовых холлов лежала ночная Москва — море холодных бриллиантов, пронзенных нитями магистралей. Его город. Город кода и денег. И сейчас он предал и то, и другое.

Лекс направился к лифтам, но на полпути замер. Из-за угла, из темноты переговорной комнаты, доносился звук. Тихий, монотонный. Шепот.

Кровь застыла в жилах. Он прислушался. Да, шепот. Невнятный, на грани слышимости, будто кто-то читал вслух очень старый, потрепанный текст. Голос был хриплым, знакомым.

Ибрагимов.

Лекс прижался к стене, затаив дыхание. Он не должен его видеть. Не сейчас. Не с этим холодным грузом в кармане.

— ...не тронь, не буди, не взывай... печать цела, ограда замкнута... — долетали обрывки.

Потом шепот оборвался. Воцарилась тишина, еще более зловещая.

Алексей, сжав зубы, сделал шаг от стены, чтобы пройти к лифту быстрым, уверенным шагом. Но в этот момент погас свет.

Не полностью. Погасли основные плафоны, оставив его в густой, почти осязаемой тьме. Зажглись аварийные светильники у пола, отбрасывая длинные, уродливые тени. Кондиционеры замолчали, и в наступившей тишине гудит только кровь в ушах.

И тогда он увидел это.

На глухой стене напротив, в свете зеленоватого аварийного огонька, заплясали тени. Не его тень. Они были другими — угловатыми, рваными, как будто кто-то сломал источник света и трясет его обломками. Тени складывались в узоры, на мгновение напоминавшие то ли криптографическую сетку, то ли спутанные корни, то ли искаженные, неизвестные руны.

А в кармане накопитель стал таким холодным, что боль пронзила бедро, как от ожога.

Лекс замер, не в силах оторвать глаз от стены. Разум лихорадочно искал объяснение. Сбой электропитания. Преломление света. Парейдолия — свойство мозга видеть образы в хаосе. Логично. Рационально.

Тени дернулись и резко пропали, как будто их кто-то выключил. Основной свет щелкнул и зажегся снова. Кондиционеры вздохнули, возобновляя свой гул.

В коридоре никого не было.

Алексей стоял, чувствуя, как потная рубашка прилипла к спине. Он судорожно сглотнул, нажал кнопку вызова лифта. Двери открылись мгновенно.

Войдя в кабину, он обернулся. Коридор был пуст, ярок и безжизнен. Как всегда.

Когда лифт тронулся вниз, он вытащил накопитель. Темный пластик был покрыт инеем, который тут же начал таять от тепла его пальцев, оставляя мокрые следы.

«Глюк, — жестко сказал он себе вслух. — Сбой системы. Нервы. Все».

Но где-то в самой глубине, в том месте, куда не добирался свет рациональности, уже шевелился червячок сомнения. Холодный, как этот проклятый «брелок».

А на двадцать восьмом этаже, в темноте переговорки, Марат Ибрагимов стоял у стекла, глядя в ночь. В его руках была старая деревянная чотка, и пальцы перебирали бусины с неестественной скоростью. Его лицо, освещенное снизу мерцанием города, было пепельно-серым.

— Проснулась, — прошептал он в стекло, за которым ничего не было, кроме своих собственных отражений и бесконечной черноты. — Поехали, мальчик. Поехали по первой колее. Дай бог, чтобы до второй ты дожить успел.

Он повернулся и посмотрел в сторону давно закрывшейся двери серверной. Его глаза, обычно мутные, теперь были острыми и невероятно старыми. В них отражался не свет города, а что-то иное. Глубина. И пустота.

— Что же ты наделал, рационалист наш...