Кода

Омеги определённо ценили красоту. Любое из их творений всегда оказывалось произведением искусства. Относительно средств они не скупились. Да и стала бы в них стесняться цивилизация, обладавшая ресурсами, достаточными, чтобы переплести сетью путей и дорог столь великое множество звёзд и планет Галактики (и не только лишь её одной)?

Облачные Башни на Тиле. Парящий над жаркой пустыней Альфы Каэли IV километровой высоты монокристалл Указующего Перста. Арочная Галерея у вершин Орлиных Гор Роланда. Властелин Колец – концентрическая система мегалитов, чьи камни украшены восхитительной красоты и недостижимой детализации резьбой, в самом сердце Долины Полнолуния на Эсте-В. Кафедральные эоловы органы на Моргане и вихревые свитки Комплекса Диминуэндо на М-006613. Одиннадцать Нефритовых Монахов, преклонивших колено перед статуей Рубиновой Королевы, которая будет высотой с небоскрёб, и лик её устремлён от Мыса Элизии к водам Энтропийного Моря, что омывают Южный Полярный Континент Бойна-122Ас. Все они – неоспоримые шедевры архитектурного искусства. Даже если объект одинок и признаки любой жизни отсутствуют как физическое явление на тысячи километров окрест, и даже если восхищаться ими определённо некому. Избыточный ли это перфекционизм, одержимость Творца, или любовь к каждому созданию рук своих?

Совпадение ли, что чувство прекрасного схоже и у людей и у Омег? Или есть сие – свойство разума, универсальное для всех точек Вселенной?

В сегодняшнем случае сооружение, всё же, напоминает храм. Впрочем, форма не совсем обычная. Свитые крутой восходящей спиралью широкие сращенные стебли, вырезанные из единого массива отливающего тёмной синевой камня, сужающиеся кверху, и титанической высоты сверлом вворачивающиеся в небо. Все поверхности гладки до идеала зеркала. Разумеется, глыба не была случайным созданием природы – «скала», из которой всё это вырезано, явно искусственного происхождения. Не иначе предварительно выращена, также, как создают сверхчистые кристаллы в «камерах роста». Дефектов в скульптурных элементах, действительно, исчезающе мало. Так везде, какой из объектов в любом из миров не возьми.

Что-то машинное есть в этом ансамбле, если смотреть издали.

Но у подножья сооружения, и до той высоты, которой достигают кроны леса – всё почти по «классике». Широкие лестницы, резные колонны, пилоны, карнизы, проёмы, галереи. Монументально очень – ни отнять, ни прибавить. Форма «сверла» отдана только своду, хотя высотой он сам многократно превышает основание, из которого «произрастает». Вездесущий лес заявляет свои права на этот участок реальности. Колонны и балясины увиты сиреневого оттенка плющом, лианы свисают с краёв карнизов, трава наползает на ступени, кроны деревьев ведут штурм через световые амбразуры наверху.

Проём главного входа сторожат Привратники, облачённые в балахоны статуи ростом в полдюжины человеческих. Фигуры антропоморфны, пусть и выглядят несколько худощавым в пропорциях. Глаза светятся изумрудной зеленью. Живые, если наперёд не знать об обратном. Лица – не морды чудовищ, не рыла рептилий, а действительно лица – вполне могут сойти за человеческие, если намеренно не вглядываться в них долго, ища различия. Даже настроение в них можно прочесть, появись на то желание. Края одежд оторочены золотым орнаментом, сама «ткань» блестит тонкими нитями узоров серебра и бронзы. Опять-таки детализация… Кажется, что стоит ненадолго отвернуться, и эти стражники вдруг оживут и сойдут со своих мест.

Вверх по ступеням. Из-за высокого роста кажется, что привратники слегка кланяются, когда проходишь меж ними. Быть может, стоит отвесить поклон им в ответ? Алеф лишь улыбается. Шагает прямо по выбранному курсу, к тёмному прямоугольному провалу входа. Афина же, вертится на ходу, запрокидывает голову, чтобы заглянуть в изумрудную зелень глаз статуй. Рассматривает другие детали – их здесь миллионы. Отступает куда-то в сторону, петляет меж инсталляций. Как маленькая девочка, прямо-таки: «хочу посмотреть это, и это, а ещё – вот это».

– Не отставай, – с напускной строгостью в голосе пытается он вернуть её с небес на землю. – Не забывай, что нас всего двое. Потеряешься, где я тебя искать буду?

– Вот же, зануда, – откликается Афина, тем не менее, послушав и ускорив шаг. – И как ты вообще попал в эту «профессию»? Посмотри, красота-то какая, а? Грех не остановиться и не полюбоваться. Прямой, как палка. Выбрал направление, и идёшь себе, ничего вокруг больше не видя. Нельзя же так!

– Не самый-то я «зануда» среди нас, заметь.

Вообще-то, их здесь трое – с ними ещё Ильхам, но тот занят обустройством лагеря. Не то, что ему совсем плевать на «новые яркие игрушки». Скорее, он терпеливее остальных – не бежит вприпрыжку, а предпочитает размеренность, основательность в своих действиях, предпочитая подготовить сначала фундамент, а уж потом действовать. Эти древности, сколь восхитительными они ни были, всё равно никуда отсюда не денутся. Не видит смысла, в общем, в спешке как таковой.

– Нашёл с кем сравниться. На Ильхаме так и вовсе клейма негде поставить. – Она догоняет, наконец, своего товарища.

Их даже не трое. Шестеро. Илья, Соня и Кип пока на орбите.

Как же всё буднично получается, вместе с тем думает Афина. Беззаботно даже. Всё равно, что отдыхающие в парке. На планете, где никогда не бывали. Дикой планете. И никто не бывал. Полагалось бы передвигаться с чрезвычайной осторожностью, с тщательной подготовкой предварительно, прислушиваясь к каждому шороху, и в военная экипировка – тоже бы не помешала. А вдруг, вон там, в тени, поджидает хищник? Конечно, даже с собой и прямо сейчас у них в арсенале с избытком средств, чтобы у этого самого хищника отбить всякую охоту ими интересоваться, а после того он обходил бы их по самой широкой дуге. Но всё-таки. Теряешь неизбежно всякую бдительность, когда смена мест становится столь частой.

Однако же, она сама не в силах удержаться и не отвлечься. С такой концентрацией бросающихся в глаза образов, просто невозможно ни на чём не остановить взгляд, не обратить внимания на тот или иной элемент. На эти художественные полотна, которыми украшены стены. На фигуры каменных птиц, устроившихся на выступах и взирающих на них сверху вниз, будто с насеста, на их раскинутые крылья, придающие прямым углам, где стыкуются стены с потолком, иллюзию «сводчатости». В этой композиции нет некрасивых деталей - все они прекрасны.

«Светлячки» (или, «мошкара», если так удобней), что носятся по воздуху, будто сами по себе, выхватывают из сумрака коридора барельефы и орнаменты. Чётко, с особым старанием исполненные изображения животных, цветов, массивы знаковых символов, украшающие сплошь все поверхности, куда не направь взгляд… золото, серебро, эмаль…

Коридор не особо протяжённый. Полсотни шагов, не более. Выходит коридор в зал, залитый дневным светом. Узких проёмов в стенах не хватило бы для того, чтобы здесь стало ярко, как днём – свет проникает по мицелию из оптоволокна, что вплавлен в «породу», подобно капиллярам и сосудам в живом теле.

Зал огромен. Даже больше, чем огромен.

– А вот и она – наша Штучка, – останавливаясь на границе между коридором и собственно залом, как-то даже слишком буднично констатирует Алеф.

А вот, Афина всё никак не может к такому привыкнуть. Всегда дух захватывает, будто в первый раз.

– Эгей! – сложив ладони рупором у рта, громко кричит Алеф в пространство. А потом ждёт, когда вернётся эхо.