Кодекс чести: Берлин за 24 часа

Учения шли по плану. Шестерка спецназа ГРУ отрабатывала зачистку условного объекта в тридцати километрах от полигона. Майор Громов вёл группу классически — два на фланге, двое в центре, снайпер на возвышении, связист позади. Радиообмен минимальный, жесты чёткие, дыхание ровное. Ветер шевелил иглы сосен; запах бензина и пороха держался в горле, как предвкушение.

А потом мир сломался.

Сначала — тишина. Абсолютная, такая, что можно было услышать собственное сердце. Радио замерло. Воздух натянулся, словно струна, и вокруг базы вспыхнул синий свет — не ослепляющий, а плотный, как жидкость, которая засасывала в себя формы. Громов успел крикнуть команду, но звук застыл у него в горле — не потому, что он не хотел говорить, а потому что мир не принимал слов.

Когда свет сгас, они стояли в лесу.

Не в том лесу.

Сосны были те же, но воздух пах иначе — гарью, сыростью и чем-то древним, что цепляло глаза и заставляло сглотнуть. Громов поднял руку; движение было лаконичным, как удар ножа по верёвке. Никто не запаниковал. Спецназ не знает паники — он приспосабливается. Связь — мёртво. GPS — пустой экран. Оружие — тёплое в руках, магазины полны.

Из глубины леса донёсся разговор.

Немецкая речь, грубая и усталая, как скрип сапог на гравии. Через минуту сквозь еловые стволы показался патруль — шесть солдат Вермахта в поношенной форме, с винтовками Mauser 98k на ремнях. Они шли легко, почти беспечно, как люди, которые давно перестали бояться.

Громов дал знак. Бесшумно.

Группа двинулась как тень. Двое обошли справа, двое — слева, шаги будто проглатывали листья. Снайпер Волков остался на высоте, прицел приставлен к виску командира патруля. Через полминуты всё было кончено: шесть немцев лежали на земле — обезоружены, связаны, с кляпами во рту. Ни выстрела, ни крика — только приглушённый хруст веток и дыхание людей, доведённых до краёв.

Громов нагнулся к одному из пленных. Лицо молодое, лет двадцать, глаза — широко распахнутые, полные ужаса, как у мальчишки, впервые увидевшего настоящую смерть. На рукаве — свастика. Холод прошёл по спине каждого.

— Чёрт, — выдавил связист Рыбин, поглаживая трофейную винтовку. — Это не реконструкция.

В этот момент планшет Громова ожил сам по себе. Экран засветился и показал спутниковую карту Берлина — не современного, а того, что был в 1945-м. В центре мигала красная точка с пометкой «211-А».

И сразу — сообщение, сухое и холодное:

«ОПЕРАЦИЯ "ПАДЕНИЕ БЕРЛИНА"

ВРЕМЯ 24 ЧАСА

ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬ 211-А (ГИТЛЕР)

ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ — ВТОРИЧНО»

Громов медленно поднял взгляд. На горизонте, сквозь дым, угадывались очертания разрушенного города; запах пороха и горелого дерева смешался со стальными нотами паники. Он прошептал, будто проверяя себя:

— Берлин. Апрель сорок пятого.

Мир скрежетнул, переломился, и война вдруг приобрела другие правила. Все планы, все привычные ходы стали бесполезны — впереди был город, где истории встречались с настоящим, а шесть человек в лесу держали в руках ключ к времени.