Кодекс кепки. Путь к звёздам.

Вечер в подмосковном Шеметово был тем самым временем суток, когда дворы оживают особой, сонной жизнью. Солнце уже спряталось за панельными гигантами, оставив после себя лишь грязновато-розовую полоску на западе. Воздух, днём прогретый до состояния лёгкого марева над асфальтом, теперь остывал, пахнул пылью, тополиным пухом и сладковатым дымком от чьих-то шашлыков за гаражами. Где-то за спиной, за забором, гавкала собака — монотонно, без злости, просто потому что вечер. На асфальте перед подъездом, тем, что с выбитым стеклом в двери, ещё сохранились нарисованные мелом классики. Линии уже стёрлись, но углы квадратов ещё угадывались, как память о дневных играх.

Именно у этого самого подъезда, на холодный бетонный выступ первого этажа, опирался спиной Валера Ковалев, известный во дворе как просто Вал.

Он сидел на корточках — не потому что устал, а потому что это была поза. Поза наблюдателя, поза человека, который контролирует территорию, не прилагая к этому видимых усилий. Колени торчали в стороны, руки свободно лежали на них, спина была прямая. Чёрная бейсболка с потрёпанным козырьком была надвинута на самые брови, а из-под неё выбивались короткие, непослушные волосы, торчащие в разные стороны. На нём был его стандартный «доспех»: старый, но чистый чёрный спортивный костюм с тремя белыми полосками. Униформа. Его щит и меч.

Прямо перед ним, на покосившейся лавочке, велся спор. Не просто спор — философская дискуссия вселенского масштаба.

— Я тебе тысячу раз говорил, — сипел Пашка «Скльпель», худой, как вешалка, парень с пронзительными глазами, вечно сжимавший в руке что-то острое. Сейчас это был ключ от дома, которым он тыкал в воздух, как стилетом. — Терминатор! Он же железный! Его не остановить! Он программу выполняет, он целеустремлённый! Рэмбо — он просто мужик с пулемётом, его штык-ножом можно ткнуть, и всё!

— Дурак ты, Пашок, дурак, — лениво, с набитым ртом, бубнил Вован «Шпон». Крупный, мясистый, он занимал две трети лавочки, медленно пережёвывая булку с сосиской. — Рэмбо — он душевный. Он один против всех пошёл. Он за правду. А твой Терминатор — бездушная железяка. Его даже вилкой в розетке можно закоротить — и кыш, нету твоего героя.

Пашка аж подпрыгнул.

— Какая вилка?! Какая розетка?! Он в расплавленном металле выжил! Ты фильм вообще смотрел или только жрал?

— И смотрел, и жрал, — невозмутимо ответил Вован, откусывая ещё кусок. — И знаю, что человек всегда круче машины. По понятиям.

«По понятиям» — это был аргумент, не требующий возражения. Но Пашка был из породы тех, кто возражения требует всегда.

— Какие понятия?! — взвизгнул он. — У нас тут научная фантастика! Кибернетика! А ты мне про душу…

Валера наблюдал за этим спектаклем, не шевелясь. Уголок его рта дёрнулся в едва уловимой усмешке. Вся его вселенная сейчас помещалась здесь: эти три панели асфальта, покрашенная зелёной краской лавочка, подъезд за спиной и фонарь над ним, который мигал с раздражающей регулярностью, будто подмигивая происходящему. Здесь он был царём. Не потому что сильнее всех — хотя драться он умел отлично. Не потому что умнее — школьные учителя давно махнули на него рукой. А потому что умел говорить. Вернее, гнать. И его слушались.

— Хватит базара, — сказал Валера тихо, даже не повышая голоса.

Но сказал он это с такой интонацией, с какой полководец отдаёт приказ перед атакой. Пашка замолчал на полуслове, а Вован перестал жевать, замер с полной щекой.

Оба посмотрели на Вала.

Валера медленно поднял голову, и свет мигающего фонаря упал на его лицо: крупные, добротные черты, нос «картошкой», который в пятнадцать лет ему сломали в разборке за велосипед и который сросся слегка криво, придавая физиономии выражение вечной, немного пьяной заинтересованности. На скуле тускло белел старый шрам — не драка, просто упал с забора, но он лелеял его как боевую награду. Серые глаза, хитрые, с постоянным прищуром, изучали дружков.

— Рэмбо, — произнёс Валера весомо, — он, конечно, душевный. Один в лесу, с ножом, против целой армии. Уважаю. Мужик. Но…

Он сделал драматическую паузу, достал из кармана костюма поломанную зубочистку и начал ковырять в зубах.

— Но Терминатор — это вам не просто железяка. Это аппарат. Он пришёл из будущего. У него задача. Он её выполняет. Без соплей, без эмоций. Чистая работа. Это, братва, профессионализм высшей пробы. Рэмбо — он для души. А Терминатор — для дела. И чтобы его вилкой закоротить… — Валера флегматично посмотрел на Вована, — его сначала надо догнать. А он, между прочим, бегает быстрее машины. Ты, Вован, от дивана до холодильника без одышки добежишь?

Вован покраснел и обиженно хрустнул булкой.

— Я не про бег, я про принцип!

— Принцип у них один, — философски заключил Валера, выплюнув зубочистку. — Выжить и сделать своё дело. Просто методы разные. Один — художник, другой — сантехник. Оба нужны. Спор беспонтовый.

Внутренний монолог Валеры тек плавно и самодовольно: «Вот же ж трава эти кенты. Сидят, пыль гонят, а жизнь мимо проходит. Хорошо, что я тут, порядок навожу. Без меня бы они тут друг друга за спорами сожрали. Чувство, будто табуном управляешь. Только табуны умнее».

Казалось бы, инцидент исчерпан. Но Пашка, нервный как оголённый провод, не мог так просто сдаться.

— Значит, по-твоему, сантехник круче художника? — вскричал он.

Вован, почуяв продолжение банкета, оживился:

— Да! Ты чё, Вал, искусство прешь?

Конфликт назревал с новой силой. Вован даже приподнял свою тушу с лавочки, крошки от булки посыпались на асфальт. Пашка в ответ сжал ключ так, что костяшки побелели.

И тут Валера совершил свой коронный трюк. Он не закричал. Не встал. Он просто медленно, с театральным вздохом, процитировал строчку из старого боевика, который они все знали наизусть. Произнёс её низким, спокойным голосом, полным непререкаемой уверенности:

— «Спор — это когда каждый остаётся при своём мнении. А драка — это когда у кого-то его отбирают. Вы мнения свои хотите потерять?»

Повисла тишина. Даже фонарь на секунду перестал мигать. Пашка разжал пальцы, ключ со звоном упал на асфальт. Вован тяжело опустился обратно на лавочку, отчего та жалобно скрипнула.

Они успокоились. Авторитет был непоколебим. Закон двора работал.

«Вот так-то, — ликовал про себя Валера. — Словом, а не кулаком. Хотя кулак тоже лишним не бывает. Но пока и так сработало. Чувство — будто на троне сидишь. Только трон бетонный и в подъезде пахнет кошачьим».

Время тянулось лениво. Обсуждали новые кроссовки, которые якобы видели у пацанов из соседнего двора («китайская подделка, в натуре, полоски кривые»), вспоминали, как в прошлое воскресенье чуть не подрались с командой из-за футбольного поля («нормас разошлись, по понятиям»). Небо окончательно потемнело, стало бархатно-чёрным, в нём замигали первые, бледные звёзды. Их тут, в свете городской зари, было видно всего несколько штук. Валера иногда на них смотрел — без мыслей, просто так. Какие-то далёкие точки. Как гвоздики, вбитые в потолок мира.

В животе у него предательски заурчало. Обед был давно, а булка Вована выглядела всё привлекательнее.

— Чё базарить-то, — наконец провозгласил он, поднимаясь с корточек. Суставы хрустнули мелодичным караоке. — Пошли доширак закинуть. А то желудок на бунт поднимает.

— Поддерживаю, — тут же отозвался Вован, сметая последние крошки.

Валера отряхнул штаны, похлопал себя по карманам, проверяя содержимое. Мелочь звенела бодро. В кармане зашуршал пластик — та самая, легендарная пачка «Доширака» с говяжьим вкусом, его главный стратегический резерв на случай внезапного голода.

— Погнали, — кивнул он, и троица двинулась в сторону углового ларька «Продукты-24», чьё жёлтое освещение манило сквозь сумерки как маяк для всех окрестных голодных душ.

Валера шёл чуть впереди, привычной развалистой походкой человека, который никуда не спешит, потому что весь мир уже у его ног. Он копался в кармане, выуживая монетки, мысленно прикидывая, хватит ли на три порции, или придётся занимать у Вована. «Хотя у Вована всегда есть. Он как скаред, копит. На чёрный день. А чёрный день у него — это когда закончилась еда в холодильнике».

Он оторвался от дружков на пару шагов, погружённый в финансовые расчёты, как вдруг… двор изменился.

Не сразу. Сначала просто стало очень светло. Не так, как от фонаря. Фонарь давал жёлтый, тёплый, пыльный свет. А это был свет холодный, сиреневый, мерцающий. И он шёл сверху.

Валера поднял голову, щурясь.

Над крышей пятиэтажки, прямо над трубой, откуда обычно валил безобидный серый дым, висело фиолетовое пятно. Оно было похоже на огромную медузу, сделанную из энергии: переливалось, пульсировало, от него во все стороны расходились волны какого-то едва слышного, низкого гудения. Этот гул нарастал, заполняя всё пространство, заглушая лай собаки и далёкий гул трамвая.

— Э… пацаны, — неуверенно обернулся Валера. — У вас там в булке чего не того не было? А то у меня перед глазами…

Он не успел договорить. Фиолетовая медуза вдруг вытянулась вниз плотным, сконцентрированным лучом. Он был похож на столб из жидкого аметиста. И этот столб накрыл Валеру с головой.

Ощущение было страннейшее. Не больно. Не страшно. Как будто его вдруг окунули в тёплую, густую газировку. Тело стало невесомым. Ноги мягко оторвались от асфальта. Пачка доширака выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим шлепком упала на землю, последняя связь с реальностью.

Реакция Валеры была мгновенной и абсолютно в его стиле. Паники — ноль. Возмущения — море.

«Опера! — пронеслось в его голове. — Налоговая с новой приблудой! Или ОМОН! Читал в интернете — у них теперь лазеры для разгона толпы! Но я ж один! И я не толпа! Нарушение прав!»

— Э, мужики! — заорал он в сияющую пустоту над головой, уже медленно поднимаясь к крыше. — Нельзя так! Конституция нарушается! Презумпция невиновности! Я мирно шёл, лапшу покупал! У меня свидетели есть! Пашка! Вован! Вызовите адвоката! Пусть ордер покажут!

Он пытался размахивать руками, но они двигались медленно, как в плотном киселе. Внизу, на земле, застыли две фигурки. Пашка с раскрытым ртом и выпученными глазами, Вован с недоёденной булкой, замершей на полпути ко рту. Они смотрели вверх, на товарища, парящего к небу в столбе фиолетового света.

— Ва-а-а-а-лера! — донёсся до него тонкий, истеричный голос Пашки.

— Летишь… — пробурчал Вован, и булка наконец выпала из его руки.

А потом крыша приблизилась, резко поплыла навстречу, и чёрный провал вентиляционной шахты поглотил его. Последнее, что он видел, — это жёлтый свет ларька «Продукты-24» и маленькую белую пачку на тёмном асфальте.

***

Переход из фиолетового сияния в полную темноту был мгновенным. Не было ни звёздного тоннеля, ни полёта сквозь галактики. Был хлопок, как от лопнувшего воздушного шарика, уши заложило, и его жёстко, без всяких церемоний, швырнуло на холодную, ребристую металлическую поверхность.

— Ой, блин! — вырвалось у Валеры, когда он приземлился на бок. Больно стукнулся локтем и бедром. — Аккуратней можно, я ж не багаж! Хамло!

Он откашлялся, сел, потирая ушибленные места. Глаза постепенно привыкали к полумраку. Он находился в какой-то камере. Небольшой, метров пять на пять. Стены, пол и потолок были из серого, матового металла, который отдавал лёгким, едва уловимым пульсирующим светом, будто по нему бежали токи низкого напряжения. Воздух пах… странно. Озоном, как после грозы, и чем-то ещё, сладковато-кислым, совершенно неземным. Было прохладно. И тихо. Так тихо, что в ушах звенело от этой тишины. Только где-то в глубине, сквозь металл, доносился низкий, ровный гул — будто работал гигантский холодильник или летел самолёт.

«Ну вот, — подумал Валера, оглядываясь. — Ментовский спецфургон новенький. На ремонт денег нет, а на такие штуки — есть. Бюджет пилят».

Он поднялся на ноги, отряхнул спортивный костюм. Кепка, слава всем силам, осталась на месте. Он поправил её, придавив козырек, — жест успокоения. Всё в порядке. Кепка на месте — значит, и он на месте.

Камера была пуста. Ни стула, ни унитаза, ничего. Только в одной из стен была дверь. Вернее, не дверь, а решётка из толстых, тёмных прутьев. За решёткой — коридор, слабо освещённый тем же пульсирующим светом.

И в этом коридоре стояло нечто.

Валера присмотрелся. Спиной к нему, метрах в трёх от решётки, стояла… фигура. Примерно его роста, но шире в плечах. На ней была какая-то грубая, темная одежда, похожая на комбинезон. А голова… голова была не человеческая. Она была вытянутой, покрытой крупной, похожей на змеиную, чешуёй зеленовато-бурого цвета. Из-за спины существа доносился противный, чавкающий звук. Оно что-то ело. Что-то большое, сочное и, судя по звуку, хрустящее.

«Ну да, — мысленно фыркнул Валера. — Охранник. В костюме. Наверное, психологическое давление. Хотят запугать, чтоб сознался. А в чём сознаваться-то? В том, что на детской площадке урну опрокинул? Или что у Артёма из девятого подъезда велосипед на полчаса «одолжил»? Смешно».

Он подошёл к решётке, ухватился за холодные прутья. Металл был приятно прохладным.

— Э, зеленый! — громко, с наездом, крикнул он. — Ты че, затычку проел? Или тебя на работу глухонемых наняли? Поворачивайся сюда, когда с тобой старшие разговаривают!

Существо замерло. Чаваканье прекратилось. Медленно, очень медленно, оно повернулось.

И Валера увидел лицо. Вернее, морду.

Вытянутая, чешуйчатая голова с гребнем из жёстких шипов от лба к затылку. Два больших, янтарно-жёлтых глаза с вертикальными зрачками, как у кошки. Плоский нос с двумя щелями. И большой, безгубый рот, в котором оно сейчас держало недоеденную конечность какого-то существа, покрытую хитиновым панцирем. Сок капал на комбинезон.

Глаза охранника сузились. Он выплюнул остаток еды на пол — та с глухим стуком отскочила в сторону — и сделал шаг к решётке. Его движения были плавными, немного механическими.

— Шшшш-ш-что? — прошипело оно. Голос был низким, скрипучим, будто два камня терлись друг о друга. Но говорило оно на русском! Пусть и с чудовищным акцентом, будто слова выковыривала из горла лопатой.

«Ага, — торжествовал внутренне Валера. — Значит, моя. Наши опера. Костюм, конечно, крутой. Голливудский уровень. Денег, видать, отмыли немало».

— Что, что, — передразнил Валера. — Освобождения требую. По какому праву? Основания? Ордер? Адвоката! И «Сникерс» мне дайте, я с утра не ел! А то на вас управу найду, в прокуратуру накатаю! У меня дядя в ГИБДД работает!

Охранник склонил голову набок, как собака, слышащая странный звук. Его вертикальные зрачки расширились, потом снова сузились. Казалось, он не столько понимал слова, сколько улавливал интонацию. А интонация у Валеры была одна — наглая, требовательная, полная уверенности в своей правоте. Тон, каким говорят с младшими, провинившимися подчинёнными.

— Ты… груз, — проскрипел охранник, тыча в его сторону толстым пальцем с коротким когтем. — Молчать. Ждать.

— Какой ещё груз?! — вспылил Валера. — Я личность! Гражданин! Валера Ковалев! Я старший… — он на секунду запнулся, но тут же нашёлся, — …района! Ты меня за кого принял? Я не какой-то там «груз», я человек! Понимаешь? Гомо сапиенс! Венец творения!

Охранник, которого, как выяснилось, звали Кри (по крайней мере, так было написано на потрёпанном жетоне на его груди), казалось, был окончательно сбит с толку. Обычно «груз» мычал, плакал, пытался сжаться в комок. Этот же орал, требовал «Сникерс» и называл себя каким-то «вено́м творения». Кри почесал когтем за ухом, отчего чешуйки зашелестели.

— Ты… странный, — констатировал он. — Тише. Скоро хозяин придёт.

— Какой хозяин?! — Валера потряс решётку, но та даже не дрогнула. — Ты что, меня в рабство вздумал? Да я тебе… я тебе… я тебе такое закачу! У меня друзья! Вован! Пашка! Они меня ищут!

Внезапно где-то вдали раздался тяжёлый, металлический скрежет, и гул нарастил частоту. Корабль (хотя Валера всё ещё был уверен, что это очень продвинутый спецфургон) явно куда-то двигался.

Кри насторожился, посмотрел куда-то вглубь коридора.

— Молчать, — ещё раз прошипел он Валере и, развернувшись, зашагал прочь, его тяжёлые ботинки глухо стучали по металлическому полу.

Валера смотрел ему вслед, всё ещё вцепившись в прутья.

— Иди, иди! Следствие веди! — крикнул он в спину. — Я тут посижу, подумаю, в какой суд на вас подавать! И чтоб соляру мою вернули! — добавил он уже скорее для себя, вспомнив про мелочь, оставшуюся в кармане.

Он отступил от решётки, снова осмотрел камеру. Всё так же пусто, серо и непонятно. Он присел на корточки в центре комнаты, в своей коронной позе. Поза «авторитета в ожидании». Спина к стене? Нет. Спина к двери? Тоже нет. Он сидел посередине, открытый, демонстрируя, что ничего не боится.

Внутри, конечно, было не так спокойно. Мысли крутились, как белка в колесе. «Новый метод допроса. Держат в одиночке, охранника в страшном костюме подставили. Ждут, пока сломаюсь. Классика. Но они не знают, с кем связались. Я, Вал, на районе не одну такую психушку прошёл. Щас главное — не показывать страха. Гнать волну. Требовать. Они любят, когда им докучают — быстрее отпускают».

Он вытащил из кармана мятый бумажник. Две сотни рублей, немного мелочи, потёртая фотография с выпускного (он там стоял сбоку, с ехидной улыбкой), и карточка из магазина «Пятёрочка» с тремя накопленными баллами. Ничего ценного. Телефон, слава богу, остался дома — заряжать забыл. «Значит, прослушки нет. Плюс».

Он засунул бумажник обратно и вздохнул. Тишина давила. Гул стал фоном, белым шумом. Он закрыл глаза, пытаясь представить, что сидит не в странной камере, а у себя во дворе. Что вот-вот придут Пашка и Вован, и они продолжат спор про Терминатора, и будет смешно, и он снова будет всем заправлять.

Но когда он открыл глаза, его окружал всё тот же пульсирующий серый металл.

«Ничего, — сказал он себе мысленно, поправляя кепку. — Всё под контролем. Развели тут театр один. Посмотрим, кто кого. У меня понятия железные. А у них — только костюмы дурацкие».

И, решив, что на сегодня демонстрация силы и достоинства закончена, Валера Ковалев, он же старший района, устроился поудобнее на холодном полу, закинул руки за голову и принялся ждать. Ждать «хозяина», следователя, режиссёра этого бредового реалити-шоу — неважно. Он был готов. С «Сникерсом» или без.

Главное — кепка не слетела. Значит, корона на месте. А пока корона на месте, он всё ещё царь. Даже если царство в данный момент представляло собой клетку три на три метра где-то в недрах летящего непонятно куда и непонятно на чём инопланетного корабля-невольника. Но об этом Валера, конечно, ещё не догадывался. Он просто считал, что жизнь, как всегда, подкинула ему очередную несправедливую, но интересную задачку. А решать задачку — это его конёк.