Кофе для своих

Вера Петровна никогда не любила осень. Справедливости ради, она вообще мало что любила: дочку Кристину, внука Патрика, да еще, пожалуй, сливочное мороженое. Все остальное вызывало только легкое раздражение, если вообще вызывало какие бы то ни было эмоции.

И в такую серую питерскую хмарь Вера Петровна хотела бы сидеть на широком подоконнике, уставившись в вязкое хлипкое небо, и пить кофе с мороженым, полностью отдаваясь сонной октябрьской меланхолии. Но колени не позволяли уже акробатических трюков, давление активно (временами даже слишком) выступало против кофе, а неугомонный Патрик (где ж эти ироды имечко такое для дитенка выкопали?!) звонким смехом и топотом дробил меланхолию на мелкие бытовые грустинки. А их, в свою очередь, полагается запивать терпким индийским чаем.

— Чудесный вечер, правда? — донесся от входной двери нестерпимо восторженный вопль.

Повеяло нафталином и духами “Красный октябрь”. Вера Петровна поморщилась, не то от громкости, не то от нахальства старой (во всех смыслах) подруги и отставила чашку трясущейся рукой, чтобы не расплескать напиток, когда жизнерадостный ураган доберется до кухни.

— Неправда, — отрезала женщина, не давая сорвать с себя вуаль болотной тоски.

Елизавета Михайловна еще немного повозилась в прихожей, стуча сапогами по коврику и шурша пакетом с гостинцами, и наконец озарила рыжим сиянием обветшалую узкую комнатку.

— А я тебе говорю, правда! Смотри, какой тортик по акции урвала! После-е-едний! Ну разве не чудо?!

Гостья водрузила на стол “Графские развалины” и гордо их оглядела.

— Можешь даже зубы не вставлять, — рассмеялась старушка, только теперь отметив иронию в названии угощения, — развалины для ворчливой развалины. Ставь чайник, старая.

— Сама приперлась, сама и ставь, — пробурчала Вера Петровна, не оценив обидного юмора.

— Ну и поставлю!

Подруга, ничуть не смутившись, вновь подскочила и завертелась по кухне цветастой юлой. Чайник шипел, чашки звенели, коробка на торте шуршала, а звонкий старушечий голосок напевал незатейливую песенку из далекой юности. Слов Елизавета Михайловна, разумеется, уже не помнила, а потому перевирала и дополняла по собственному вкусу, отчего мелодия перевиралась тоже, и все это сливалось в необъяснимо праздничную атмосферу. Будто за окном никакая не осень, а самый настоящий Новый год.

Восьмилетний мальчишка, безошибочно распознавший в кухонной кутерьме предстоящие угощения, сунул в дверной проем взъерошенную светлую головку, радостно поздоровался с гостьей и под строгим взглядом своей бабушки умчался в комнату. Ждать, когда позовут. А позовут обязательно. Вот только наворчатся всласть, косточки соседям перемоют, и сразу позовут.

— Сядь ты уже, егоза! — не выдержала Вера Петровна.

— Так еще же блюдце с вареньем надо…

— Не надо. Слипнется.

— Ну и ладно, — беззаботно отмахнулась Елизавета Михайловна, — в нашем-то возрасте о чем волноваться? Зубов нет, целлюлит в морщинах не разглядишь, а к стульям приклеемся — так внучка позовем, мигом оторвет.

— Вместе со штанами, ага, — пробурчала хозяйка полухрипом-полусмехом.

— И мы навсегда сломаем его нежную психику, — расхохоталась гостья. — Ладно, без варенья, так без варенья. С чего начнем: с болячек, с ЖКХ али с непутевых детей?

— Про детей не будем. У Патрика уши знаешь какие? Он же потом слово в слово все перескажет.

— Да и пускай.

— Ничо не пускай! Они ж его потом в гости еще год не привезут, а я, может, столько и не проживу еще.

— Проживешь, проживешь. Ты еще меня переживешь. Ну давай тогда я тебе про своих расскажу, хочешь?

— Так ты ж не жалуешься, а хвастаешься! — возмутилась Вера Петровна. — А положено жаловаться.

— Кому положено, тот пусть и жалуется. А мы сами себе положим, что захотим. У меня вот Наташка университет забросила.

— Вот те раз! Она ж у тебя умница всегда была! — Хозяйка пристально сощурилась и даже немного оживилась, узнав, что и у подруги не все так гладко. — Беременная, что ли?

— Окстись, карга! — Елизавета Михайловна перекрестилась. — Не-е-ет. Решила, что не ее это, в животин иголками тыкать и на тот свет отправлять.

— Так она ж на ветеринара училась, а не на живодера?

— А оказалось, один черт. Ветеринары они ж не только лечат, они и усыпляют, если вылечить нельзя. Вот на третьем котейке и сорвалась. Не могу, говорит, больше, на этот ужас смотреть.

— И куда она теперь?

— Пошла на курсы косметологов.

— Да ладно? И кому он нужен, косметолог без образования?!

— Нам, Петровна. Нам нужен! Будем с тобой красивые ходить и мужиков штабелями укладывать.

— Тьфу на тебя! Я думала, в кои-то веки жаловаться собралась, а ты опять хвастаешься! Нет в тебе совести.

— Была б вредная и негативная, жаловалась бы, а я…

— Чокнутая и позитивная, — закончила за нее Вера Петровна и сделала еще глоток чаю.

— Не чокнутая, а жиз-не-ра-дост-ная!

— В наши годы — один черт.

— Ну давай тогда ты жалуйся.

— Тебе пожалуешься, как же. Опять так все вывернешь, что геморрой одуванчиком покажется.

— Обязательно выверну. Как же не вывернуть, коль выворачивается. Ты ж сама, дура этакая, выбираешь тоску вместо радости.

— Ну-ну, и диабет вместо сладости. Расскажи лучше, чего ты сегодня такая нарядная. Как на свидание собралась, чес слово.

— Иду в кофейню слушать Баха. Там в одной…

— Ну все. Я так и знала. Деменция.

— И вовсе никакая не деменция.

— Да откуда в кофейне Бах?

— А ты дослушай и узнаешь!

Вера Петровна, порой, могла создать трещину даже в самом непробиваемом оптимизме. И теперь, когда подруга впервые нахмурилась, глаза ее блеснули, как у сытого довольного кота. Это была победа похлеще скандала в ЖЭКе, такое не грех записать и повесить в рамочку.

— Ну давай, порази меня.

— Гуляла я как-то на Ваське.

— Гуляла она, гулена. Так и скажи: шла от врача.

— Гуляла, — с нажимом повторила Елизавета Михайловна, не давая сбить себя с толку, — гуляла и заблудилась.

Рот Веры Петровны открылся, но гостья не дала вставить очередную колкость.

— И в одном из узких переулков увидела на арке шильдик с чашечкой.

— Кого?

— Шильдик. Вывеска такая выперучая. Ну, которая не по стене здания идет, а поперек.

— Шильдик. Тьфу. Это панель-кронштейн вообще-то, деревня.

— Да какая разница?

— Для грамотных людей большая.

— А для воспитанных вообще никакой. Они, воспитанные, не перебивают. — Елизавета Михайловна скрестила руки на груди, закрываясь от нападок собеседницы, и продолжила: — Так вот, увидела я его и удивилась. Крохотный такой, с ладошку, не больше. Без очков бы ни по чем не разглядела. И для кого повесили? Интересно стало, что ж это за кофейня такая, которую прячут, а не выпячивают на полдома.

— Ты со своими интересами долго не…

— И завернула я в арку. Внутри дворик, самый обычный, какие везде на Ваське. А на левой стене снова чашечка. Только теперь баллончиком нарисованная. По трафарету, что ли? Аккуратная, в общем.

— Вандалы и бандю…

— И стрелочка. Я и пошла. Раз за угол завернула, другой. И все по знакам. Прям как в сказке или шпионском детективе. Аж сердце замерло…

— А там труп.

— Типун тебе на язык! Там дверь оказалась, с такой же чашечкой, а рядом окно, большое-пребольшое, и на нем с той стороны подушки всякие накиданы и гирлянда висит. Я за ручку потянула, а оттуда тако-о-ой запах!

— И оказалось, что это опиумная курильня. И с тех пор тебе везде мерещится Бах.

— Кофе там. Кофе, понимаешь? Стойка длинная, за ней мальчишка рыжий, в веснушках весь, а над его лохматой головой доски развешаны с длиннющим списком разных кофь.

— Кого? — поперхнулась Вера Петровна.

— Кофь. Ну, кофеев всяких. Ма-а-аленькая такая кофейня, на три столика и один подоконник с подносом. Такой низенький, что туда бы даже ты залезла. А у дальней стены пианина.

— И за ней Бах. Собственной персоной.

— Ты реши давай, ты грустная или ехидная? А то я под тебя подладиться не могу.

— Я реалистично настроенная.

— И пессимистично выкроенная, — хмыкнула Елизавета Михайловна, уловившая в тоне подруги тщательно скрываемый интерес. — Тогда никто не играл. Так, какая-то музычка из колонок шла, легкая и ненавязчивая. А за пианиной — никого. И посетителей тоже — никого. Я с чашкой глисе, или как там его, с мороженым, в общем, на подоконник уселась, сколеоз свой в подушки зарыла и чуть не задремала. Это с кофе-то! До того хорошо было!

— Так при чем тут Бах? И вообще, ты в такую погоду опять по Ваське блуждать собралась?

— Да дослушай ты! Я тогда как из кофейни вышла, сразу адрес себе на бумажке записала. Не помню уже, какой, да и не важно…

— Как это, не важно? А куда ж ты…

— Не важно. Слушай. Приехала я домой и адрес этот в компьютере на картах искать стала. Интересно же, куда меня так занесло. Может, автобус какой ходит, чтобы снова столько ногами не топать. Все по буковке переписала, весь Васильевский остров носом по экрану исползала. Нет такого. Не то что дома, переулка этого нет. Ну, думаю…

— Деменция.

— Именно так я и подумала. И стала искать по остальному городу. Три дня рыскала, чуть с ума не сошла. Нету. Молчи, Петровна, вижу, что опять хочешь гадость сказать. Потерпи. Дальше короче будет. Через месяц после того занесло меня в Гатчину. Это когда мы с Наташкой ездили ей костюм косметологический выбирать.

— В Гатчине? А ближе что…

— А ближе — дорого. В общем, купили мы этот костюм и проголодались. Дочь предлагала в телефоне посмотреть, но я сказала, что не спортивно. И мы просто гуляли, благо погода хорошая была. Бродили, бродили недалеко от дворца, поглядели на рестораны для туристов, ужаснулись ценникам, и решили свернуть в переулки, где общепит поскромнее. Там дворики такие, куда все паркуются, кому возле парка мест не хватило. Не колодцы совсем, так, провинция. И вдруг вижу — возле арки шильдик с чашечкой.

— Это не…

— Да пофиг, Петровна, по-фиг! Шильдик — значит, шильдик. Я ж рассказываю. Завернули в арку, там опять знак на стене. Поворот, еще один — и вот она, заветная дверь и то самое окно с подушками!

— Сетевуха это, — проворчала хозяйка, облизывая ложку с кремом.

— А там, за стойкой, тот самый мальчишка, рыжий и весь в веснушках. Поздоровался. Давно, говорит, не заходили. И кофе налил, с мороженым.

— Мало ли деньги нужны, вот он и…

— А я спросила! Рассмеялся, сказал, что нет в Питере такой кофейни, да быть не может. Это его, дескать, родителей маленький бизнес. Кофе для своих. Кто находит — тот потом становится постоянным гостем.

— Думаю, наврал он тебе.

— И Наташка так же подумала. Почти рассердилась, да я ее успокоила. Хочет, мол, людей дурить — так пусть дурит. Не со зла же, а так, смеха ради. А в сентябре я с ногой лежала на Суворовском, помнишь?

— Я ж тебе апельсины килограммами таскала, пока ты свое бедро сращивала!

— На которые у меня аллергия, — рассмеялась Елизавета Михайловна, — я их все медсестрам скормила.

Вера Петровна обиженно засопела.

— Да брось дуться! Знаешь, как приятно было? А что не съела — то мне в карму пошло. Зачтется при реинкарнации. Так вот. Выписалась я и поковыляла к остановке.

— А чего тебя на машине не забрали?! Позвонила бы мне, я бы Сережку Кристинкиного отправила.

— Да чего там идти-то? И належалась я на десять лет вперед. Ну его, еще людей дергать. Посмотрела по карте, да потопала. Где свернула не туда — так и не поняла. Решила сократить путь дворами и наткнулась на…

— Шильдик, — язвительно закончила подруга.

— Именно! Только в этот раз там еще парочка сидела, наших лет, жевали чего-то, болтали… Знаешь, так мило…

— Знаю, — насупилась пожилая вдова, так до конца и не оправившаяся от потери.

— Извини. В общем, стойка та же, мальчик тот же, но теперь за пианиной сидела девушка. Худющая такая, вот-вот просвечиваться начнет. И играла Моцарта.

— Хоспади! Кто ж в кофейне Моцарта играет?

— И я удивилась! Спросила парнишку, а он сказал, что так всегда, когда кто-то из гостей последний раз приходит.

— Уезжают что ли? И как? Заранее записываются? А если соврут?

— Не знаю, — вздохнула Елизавета Михайловна и поковыряла ложкой оставшийся нетронутым кусочек торта.

— Так с чего ты взяла, что сегодня снова будут играть?

— Знаю и все. Я ж к чему это. — Гостья отложила ложку и печально улыбнулась. — Доктор мне много плохого сказал. И времени отмерил гораздо меньше, чем хотелось бы. И добавил, что помочь мне может только чудо. Большое и настоящее.

— Ну в чудесах ты мастер!

Подруга попыталась ободряюще улыбнуться, но вышло жалко и неуверенно. В маленьких поблекших глазках заблестела влага.

— Помоги мне, Петровна. Поверь в чудо со мной. Иногда одной веры мало, а двух — с лихвой хватает.

— Это в какое, например?

— Да хотя бы в кофейню. Я сегодня туда пойду, а там будут играть Баха. Веришь?

— А как ты ее…

— Я найду. Она рядом где-то, за углом практически.

Елизавета Михайловна помолчала, размазывая по блюдцу ароматный крем, и подняла на хозяйку полный надежды взгляд.

— Веришь?

— Верю, — едва слышно прошептала старушка и сжала холодными пальцами руку подруги.

Минута молчания, наполненного смыслом и воспоминаниями больше и острее, чем все разговоры за всю их долгую жизнь, стала настоящей симфонией последнего прощания.

И было тем вечером еще много смеха, измазанный в торте детский нос, упавший стул, разлитый чай и перевернутое варенье, которое Вера Петровна все-таки позволила поставить на стол.

И были мокрые осенние листья, и нескончаемые лужи под прохудившимися сапогами, и шильдик с чашечкой, маленький и едва заметный.

И, разумеется, тем вечером играли Баха.