Когда гаснет свет

Петербуржцы делятся на две категории: тех, кто уже побывал в травмпункте в дачный сезон, и тех, кто просто ещё не успел.

Дача для жителя культурной столицы — это не столько зона отдыха, сколько ежегодный экзамен по прикладной травматологии.

В дачный сезон травмпункты работают в режиме военного полевого госпиталя: кто-то, вдохновленный стаканом «Столичной», штурмует крышу и терпит фиаско вместе с лестницей; кто-то пытается заставить работать электропилу и платит за это пальцами; а кто-то, движимый инженерным вопросом «почему морозилка разморозилась», проникает в электрощиток и обретает новый, специфический опыт ожоговой терапии.

В общем, работы у Марфы, покровительницы скорой помощи, в этот период — невпроворот.

Я тоже решил не оставаться в стороне от статистики травмпункта и подошел к вопросу творчески. Мой эпизод случился в момент триумфального переноса нового холодильника, доставленного OZON-ом. Не распакованный, пахнущий пластиком и надеждой, он стал моим троянским конём. Надорвался я так, что даже древние герои, таскавшие камни для пирамид, позавидовали бы. Ночью организм заявил, что он не согласен на такой героизм, и потребовал немедленной капитуляции. Боли были такие, что хотелось немедленно написать завещание.

Утром поликлиника. Врач осмотрел меня, задумался и вызвал скорую. Когда врач вызывает скорую для пациента, пациент начинает понимать, что его жизненный путь, возможно, был не лишён ошибок.

Скорая, а там уже дежурная больница. Первое, что меня спросили, когда переступил порог царства Гиппократа в его самой аскетичной ипостаси: «Сколько вам лет?». Хотя в карточке из поликлиники, которую я бережно, как свиток с завещанием, прижимал к груди, был мой полный анамнез: рост, вес и группа крови. Но нет. Видимо, медицинская наука требует независимой верификации возраста методом прямого опроса.

Я осмотрелся. Обстановка навевала тоску: стены, расписанные плесенью в стиле абстрактного экспрессионизма, и вереница тележек с пациентами, которые смотрели в потолок с философским смирением. Охрана в приемном покое выполняла функции не столько стражей порядка, сколько операторов колл-центра, отслеживая, чтобы никто из вновь прибывших не дезертировал. Особо буйных граждан, которые пытались блеснуть ненормативной лексикой, успокаивали, сочетая методы классической филологии с приемами самбо.

В глазах молодых пациентов читался ужас. Казалось, они только что вышли из интернета в суровую реальность и такого поворота судьбы не ожидали. Старшее поколение, воспитанное в СССР, наоборот, погрузилось в ностальгическую эйфорию. В этой обстановке им виделся отблеск молодости, некая преемственность бытия. На лицах медперсонала читался один вопрос: "Когда же закончится эта смена?"

Подошла моя очередь. Начали с УЗИ. Медбрат, с засученными рукавами взялся за датчик. Казалось, он вдавливает его в мой живот не ради познания, а ради личной сатисфакции, вычерчивая там свои загогулины. Моя защемленная пупочная грыжа, главная героиня этого дня, превратилась в эпицентр боли. В голове пульсировала одна мысль: выжить и не быть утилизированным как неисправный холодильник.

В таком же духе прошли и другие обследования.

Тут зазвонил телефон.

Жена, Ирина, знала, что я был в поликлинике. А о том, что уже нахожусь в больнице и тешу себя надеждой выбраться от сюда ещё не знала. Через пару минут позвонил сын, находящийся за тысячи километров, на мое скорбное сообщение о возможной «утилизации» отреагировал с прагматизмом технаря: «Рано, отец. Попробуй отремонтироваться». Дочь и внучка позвонили в тот момент, когда Ирина, прорвав все кордоны охраны с ловкостью разведчицы, уже стояла у моей казенной койки.

Вердикт был единогласным: бежать. Дежурная больница казалась бесплатным сыром в мышеловке, и запах этот был слишком тоскливым.

Пока врач оформлял мое освобождение (явно с чувством легкой досады от упущенной выгоды), мы в смартфоне уже нашли пристанище: платную клинику с рейтингом 4,8. Идеальная картинка.

Промозглый питерский ветер, встретивший меня на выходе, сдул не только остатки больничного запаха, но и тревоги.

Уже через час я оказался в платной клинике. Контраст был такой, будто меня перевели из романа Достоевского в каталог IKEA. Всё блестело. В холле пахло кофе и каким-то дорогим, почти лекарственным воздухом. Администратор улыбнулась так, словно я был её единственным клиентом на сегодня. Но, заполняя документы, она трижды переспросила мою фамилию, хотя она уже была в компьютере. «Простите, система немного тормозит», — сказала она, и её улыбка на миг стала статичной, как у куклы.

Спустя минуты я уже сидел в кабинете хирурга. Вокруг было чисто, светло, и пахло не хлоркой и борщом, а деньгами и уважением. Даже стены выглядели так, словно у них был высший медицинский диплом.

Хирург, говоривший тихим, размеренным голосом дипломата, не стал меня утешать. Диагноз был суров: срочная операция, иначе кишки начнут проявлять опасную самостоятельность. Но пока он объяснял про сеточку и риски, его пальцы безостановочно теребили край стерильного халата.

После этого в разговор вступили дети. Финансово. Хирург заметно повеселел. Я впервые понял, что скорость выздоровления иногда напрямую зависит от скорости банковского перевода

Он пообещал через два часа мне под наркозом заправить кишки на место и вставить укрепляющую сеточку, чтобы они больше не выпадали.

Меня проводила в палату медсестра. Её речь была отлажена, как инструкция по безопасности. «Вот ваша палата, вот кнопка вызова, не волнуйтесь».

Палата, рассчитанная на двоих, была прекрасна: чистые стены, душ с туалетом, удобные кровати, холодильник и телевизор на стене. На кровати лежали халат, шапочка, обтягивающие чулки. Из-под матраса торчали тапочки — уборщица, очевидно, устала о них спотыкаться. На тумбочке лежала чья-то забытая электрокардиограмма.

Обследования прошли быстро. Вспоминать историю всех своих болезней пришлось для терапевта. Терапевт — интеллигентная женщина — разговаривала так, будто мы обсуждали не мою грыжу, а судьбу русской литературы. Она сказала, что результаты будут через полчаса. И они сразу попадут в руки хирурга и анестезиолога для принятия решения по операции. Во всём чувствовалась забота.

Перед операцией зашёл анестезиолог. Вежливый, немного отстранённый. Спросил про аллергии, кивая, но, когда я упомянул старую травму спины, его брови чуть дрогнули, а взгляд на секунду ушёл в пустоту, будто он мысленно листал учебник десятилетней давности. «Учтём», — сказал он, уже снова собранный.

Перед операцией я был почти счастлив. Не успел переодеться в тесноватую медицинскую одежду, как объявили: через полчаса операция, завтра домой. Я уже мысленно сидел дома на диване с ноутбуком на коленях. Сообщил о скором возвращении семье, посыпались смайлики с сердечками. И всё-таки, внутри шевелился червячок недоверия: так хорошо не бывает...

Когда на кровати из палаты меня привезли в операционную сердце трепетно застучало. Операционная впечатляла: новое оборудование, мигающее светодиодами, компьютеры, идеальная чистота. Медики в хорошем настроении шутили. Меня уложили на стол, руки пристегнули мягкими ремнями, перед лицом установили ширму. Нежный женский голос сзади: "Иголочки тонкие, сознание уйдёт медленно, как от хорошего вина..."

Я уже почти поверил в медицину, как в искусство, расслабился и закрыл глаза.

И тут... погас свет. Полностью. Вся операционная мгновенно превратилась из научной фантастики в дачный посёлок после грозы.

— А что случилось? — спросил тот самый размеренный голос хирурга. В нём впервые появилась трещина.

— Электричества нет, — ответила реальность.

Индикаторы потухли. Я лежал и думал, что на сайте клиники стоило бы размещать не только фотографии хирургов, но и портрет электрика. Причём, возможно, первым номером.

Анестезиолог спросил медсестру, державшую ласково мою голову сзади – «Укол сделали?». Получив отрицательный ответ, он облегчённо вздохнул.

Хирург вышел в коридор выяснить ситуацию. В соседней операционной на столе с незаконченной операцией лежал человек.

Анестезиолог философски заметил:

— Минут пятнадцать у него есть…

Когда о твоей жизни говорят в терминах гарантийного срока — это отрезвляет.

Через десять минут свет дали. Но я уже не был уверен, что он не отключится снова, когда меня разрежут и воткнут инструменты. Медсестра попыталась успокоить: «Всё под контролем». Но её рука на моём плече дрожала.

Укол — и провал. Очнулся от похлопываний по щекам: "Операция прошла успешно".

В палате меня ждал ужин. Бульон и чай — больше нельзя.

Через некоторое время зашла терапевт с удивлённым лицом: "Вам уже сделали операцию?" В руках — результаты анализов и заключение о возможности операции. "Извините, не нашла хирурга вовремя. Но в целом ваше здоровье позволяло...". Она улыбнулась виновато-симпатичной улыбкой. Возможно, её взяли сюда именно за эту улыбку.

Сон был кошмарным - операционная с мигающим светом, врачи с бубном и громадный, ещё не похмелившийся, электрик. Что-то чёрное давило на живот. Утром обнаружил, что послеоперационная рубашка порвалась по шву. Не выдержала.

Когда я, собравшись с силами, пытался встать, зашла медсестра: "Извините, но перед операцией не успела взять кровь на глюкозу. Давайте сейчас?" Прибор показал 7.3 — повышенный уровень. "А обычно у вас какой?" — "5.6". — "Давайте запишем ваши 5.6, а то меня уволят". Я молча посмотрел на неё. В этот момент я понял, что главное в медицине — это не показатели, а взаимопонимание.

Через час я уже был дома на своём старом, просиженном диване, рядом сидела жена, играл медленный блюз. Вопросов было много, ответов ноль.

Я думал о том, что дачный сезон — это не про огурцы. Это про хрупкость человека, силу семьи и удивительную способность нашей медицины сочетать героизм, хаос и бухгалтерию.

А холодильник?

Он до сих пор стоит нераспакованный.

---------------------------

P.S. Рассказ написан по собственному опыту. Кстати, прошло время. Показатель этой платной клиники с 4,8 скатился и стал хуже, чем у той бесплатной дежурной больницы.