Когда гремит гроза

Пролог

Туман стлался над землёй, будто сама река вылилась на лесную тропу и решила больше не возвращаться в берега. Лес шумел глухо, безветренно — словно не листья шелестели, а шипели тихие голоса, что-то обсуждали меж собой.

Странник шагал осторожно как зверь загнанный чуждое место. Его сапоги вязли в мокрой земле, мох проседал,а корни поднимались, будто старались ухватить ногу и удержать. Каждый шаг отзывался в глубине чащи гулом, как если бы сам лес отсчитывал его шаги.

Он шёл к Великому Новгороду и долгий путь приближался к столь желанному концу, где сиял вечевой колокол, где можно было укрыться за стенами и найти покой, хлеб и ночлег. Но чем ближе был город, тем тяжелее становился путь.

Сначала ему показалось, что тени в тумане лишь обман зрения. Но вскоре он заметил: цветы у дороги разворачиваются не к свету, а к нему самому — точно пытаясь разглядеть его лицо. Одни склонялись, будто приветствовали, другие отворачивались, будто от чего-то нечистого. Травы цеплялись за сапоги и одежду не позволяя спокойно шагнуть.

Он ускорил шаг. И тогда услышал.

Из глубины леса донёсся тихий звон, похожий на отзвук колокола. Это была радостная весть, значит город близко. Но то был не голос веча — то было что-то иное, низкое, ржавое, словно металл звенел в чёрной земле. Звук шёл из корней, из самой почвы, и весь лес подчинялся этому ритму, такому громкому и нарастающему.

— Не тронь… — прошептали травы у ног. Он не сразу понял, что слова звучат прямо в его голове. — Не тронь нас, странник. Путь твой отмечен.

— Кто ты? — Закричал странник. Пытаясь перекричать звон идущий не то из под земли, не то звенящий в его голове.

Ответом стал все тот же неразборчивый шёпот тысячи голосов.

В этот миг впереди мелькнул огонёк — свет фонаря на городской дороге. Над туманом дрогнула надежда: до Новгорода рукой подать. Но между ним и этим светом тянулись корни, вздыбленные, словно змея.

Странник замер. Огонёк мигнул и исчез. Лишь лес остался — и его голоса.

И тогда он понял: прежде чем войти в город, нужно будет пройти испытание. Новгород не пускал чужаков просто так. Не стены защищали его, не люди и не князья. А сам лес.

И если он не примет тебя — никакой колокол веча не спасёт.

Глава I. Сын грома

Великий Новгород стоял, как каменная ладья на волнах времени — древний, шумный, живой.

Уже много веков он дышал так же — равномерно, уверенно, будто сам был существом: вены его — улицы, сердце — торг, а голос — вечевой колокол, надежда и символ народной власти, чей гул знал каждый житель от мала до велика.

Вдоль бурной реки Волхова тянулись ряды ладей — одни пришли из Полоцка с мёдом, другие — с востока, с шелками, оловом, вином. Лица людей были обветрены, руки в мозолях, но глаза блестели, потому что здесь, на стыке рек и дорог, сходились судьбы и богатства.

Над всем этим стоял колокол — тяжёлый, властный, будто город сам говорил с небом.

И всё же за гулом людским, за звоном железа и колокольным дыханием слышалось другое — тихое, но постоянное.

Шёпот земли.

Старики говорили, что в Новгороде даже камни помнят шаги богов.

Волхов — не просто река, а жила, по которой течёт память мира.

Иногда ночью его воды начинали светиться, и те, кто был без страха, видели под поверхностью лица — древние, не людские.

Говорили, что это духи, хранящие город, но иной раз они смотрели с таким холодом, будто взвешивали судьбы живущих.

Юный воин Яромир Перунович стоял у берега, где Волхов отражал тяжёлое северное небо.

Он был высок, статен, с крепкими плечами и прямой спиной — словно выточен из того же дуба, что когда-то слагал священные идолы Перуна.

Волосы — светлые, почти пепельные, спадали на лоб и блестели, будто хранили отблеск огня.

Серые глаза, холодные на первый взгляд, таили в себе глубину — как ледяная вода перед бурей.

В нём было что-то неукротимое, как в самой природе: сила, ищущая выхода, и тревога, что гудела под кожей, будто далёкий раскат грома.

Он дышал ровно, но воздух вокруг чуть потрескивал — незримое напоминание о том, чья кровь течёт в его жилах.

И казалось, сама река слушает его молчание, узнавая в нём того, кто однажды сможет повелевать миром.

Всё началось после смерти отца.

Перун Радомир — воин и плотник, человек, чья сила была не в словах, а в деле. Говорили, что когда он пал в далёкой битве, небо над полем разверзлось, и молния ударила трижды при ясном солнце.

Теперь это небо отзывалось на сына.

Иногда, когда Яромир брал в руки меч, воздух вокруг сгущался. Волосы поднимались на затылке, и из ниоткуда доносился тихий рокот.

Он никому не рассказывал о том, что чувствовал, когда гром гудел над крышей.

Только мать — Милослава — иногда смотрела на него слишком пристально, будто видела то, что скрыто.

Однажды, когда за окном сверкнула молния и стены дома дрогнули, она тихо сказала:

— Ты опять слышал его, да?

Яромир поднял глаза.

— Кого — его? Это просто гроза.

Милослава покачала головой, улыбнулась устало:

— Гроза бывает снаружи, сынок. Но у тебя она — внутри. Я слышу, как она шепчет, когда ты молчишь.

Она подошла ближе, поправила его волосы, как в детстве.

В её глазах отражался огонь лучины — мягкий, но тревожный.

— Ты — мой свет и моя буря, — сказала она тихо. — И если однажды гром позовёт, не беги.

Яромир не ответил. Он лишь сжал кулаки, чтобы не дрогнули пальцы.

Молния за окном осветила их обоих — мать и сына, таких разных, но связанных одной тайной, которую знали только они двое.

Насмотревшись вдоволь на воды Волхова, Яромир повернул домой.

От реки дорога шла в гору — не круто, но так, что ветер с воды всегда бил в спину, будто помогал идти.

Берег у пристани был каменистый, и каждое утро звенели цепи, скрипели ладьи: купцы разгружали бочки с мёдом, воском, рыбой, тканями.

Там всегда толпился народ: монахи с мешками зерна, ремесленники с медными котлами, купцы из Киева и варяги в кольчугах.

Но стоило свернуть с торгового ряда, как шум стихал, и начинался другой Новгород — домашний, деревянный, пахнущий дымом и хлебом.

Улица перед домом Яромира вела вдоль частокола из тёмного дерева, за которым тянулись огороды и конюшни.

Там рос старый дуб — могучий, с выжженным знаком молнии на коре.

Говорили, что в него когда-то ударил гром, и с тех пор дерево стало оберегом.

Когда Яромир проходил мимо, всегда клал ладонь на кору — чтобы почувствовать силу.

Милослава вышла на порог — высокая, стройная, с тяжёлой косой, перевитой алой тесьмой. На груди у неё блестел серебряный крест, под ним — старинный оберег в виде молнии.

Она смотрела на сына долго, не отводя взгляда, будто пыталась убедиться, что перед ней всё тот же мальчик, которого она когда-то качала на руках.

— Опять у реки был, Яромир? — тихо спросила она, наливая молоко в глиняную чашу. — Не ходи к Волхову, дитя. Он зовёт не просто так…

Голос её дрогнул, и она отвернулась, будто стыдясь своей тревоги.

— Может, он зовёт не забрать, а сказать? — спокойно ответил Яромир. — Вода ведь помнит.

Милослава поставила чашу на стол и подошла ближе.

Провела ладонью по его волосам, как делала в детстве.

— Слышишь, что я говорю, сынок? — прошептала она. — Волхов добр только с теми, кого уже любит. А тех, кого любит, он не отпускает.

Она прижала ладонь к его щеке.

— Я уже отдала одного. Не хочу отдать и второго.

Яромир молчал, и лишь где-то за окном тихо плеснула река, будто посмеялась над её словами.

В избу вихрем влетела Лада — младшая сестра, с венком из первых голубых цветов.

— Брат! Смотри, какой венок! Сама сплела — чтобы ты не хмурился! — воскликнула она и надела его ему на голову.

Яромир хотел снять, но улыбнулся.

Лада была для него как луч солнца в сером небе северного города. Когда она смеялась, даже старые стены избы словно светлели.

В дверях появился Радослав, их дядя — воевода, человек с крепкой, выветренной от ветров и сражений наружностью, но с глазами, в которых теплилась забота. Он подошёл к столу, присел на край скамьи и, не спеша, положил руку на плечо племянника.

— Что задумал, мальчик? — начал он мягко, чуть улыбнувшись. — Слово тяжёлое несёшь, а носишь его сам. Не бойся делиться мыслями. Разговор — как меч: им можно резать страх, а можно ранить самого себя, если держать его внутри.

Племянник опустил взгляд, и Радослав продолжил, его голос стал глубже, спокойнее:

— Я помню, когда был твоего возраста, тоже много молчал. Думал, что молчание — это сила. А сила, которая молчит, порой съедает тебя изнутри. Разговор с тем, кто рядом, может стать щитом. Я рядом, всегда.

Он сделал паузу, сжал руку племянника:

— Ты учишься быть воином, но сначала научись быть человеком, который умеет чувствовать. Страх, гнев, сомнения — всё это нормально. Важно, чтобы они не владели тобой. Говори, делись, спрашивай. Не бойся, что тебя осудят. Понимать и прощать — вот настоящая сила.

— А если я ошибусь? — тихо спросил племянник.

— Ошибки? — Радослав рассмеялся тихо, почти нежно. — Они твои учителя. Без них ты не станешь сильнее. Главное — не бояться подняться после падения и идти дальше. А пока иди сюда, сядь рядом. Давай обсудим, что тебя гнет.

Он обнял племянника за плечи, и тишина в комнате стала мягкой, как тепло очага.

— Помни, — сказал он тихо, — каждый, кто учится, сначала растёт через вопросы. Не бойся спрашивать. Я научу тебя, и вместе мы пройдём путь, который кажется трудным. Ты не один.

Яромир промолчал, но за окном тихо грохнуло небо — один короткий удар, будто кто-то подтвердил слова Радослава.

Воевода поднял глаза, на миг насторожился, потом кивнул — так кивают те, кто узнаёт знак, но не решается говорить о нём вслух.

После ужина он сказал:

— Видел сегодня тучу на горизонте, странную. Ветер шёл против неё, а она — против ветра.

— Может, к дождю, — ответила Милослава.

— Не к дождю, — хмуро сказал Радослав. — К перемене.

Когда солнце склонилось за городские стены, Яромир снова вышел к реке.

Луна зависла низко, Волхов мерцал, как жидкое зеркало.

Трава блестела от росы, но если присмотреться, капли двигались сами — складывались в узоры, похожие на письмена.

Ветви старого дуба тянулись в его сторону. Скрипели, будто звали.

Он подошёл. Коснулся коры ладонью — и холод прошёл по телу, как разряд.

Сердце замерло. Земля под ногами дрогнула, в глубине что-то вздохнуло.

— Кровь не спит, — прошептал ветер. — Время идёт.

Свет полоснул по небу — белый, как клинок.

Молния ударила в реку. Вода вспучилась, и в её глубине на миг мелькнуло лицо — человеческое, но прозрачное, с глазами, светящимися, как звёзды. Оно смотрело прямо на него.

Не зло, не добро — просто смотрело.

Проверяло.

Яромир сделал шаг назад, но небо снова дрогнуло.

Молния прошла над ним, не касаясь, и рассыпалась искрами. Несколько упали на землю и не погасли — они скользнули по траве, как живые.

Трава зашептала. Корни под землёй сдвинулись. Всё вокруг дышало.

Он стоял, не смея моргнуть. В висках билось не сердце, а гром.

И вдруг понял: его видят.

Видят все — деревья, вода, небо. Даже сама ночь.

Он прошептал:

— Перун… если ты слышишь…

И в ответ гром не ударил — он засмеялся. Далеко, глухо, как будто бог, услышав, не прогневался — а признал.

Яромир стоял, глядя на этот знак, и не знал, радоваться ему или бояться.

В груди всё ещё звенело.

Мир будто стал чуть шире.