Когда кончилось место для жизни

Часть 1 — Он всё ещё ходит


Здесь никто не живёт. Только втягивают воздух, как дым из прогорклой сигареты. Просыпаются, будто заводской будильник щёлкнул в голове, хотя он давно сломан. Идут по инерции, тянутся друг за другом, словно стая зомби, собравшаяся на остановке ещё до рассвета. Слова звучат редко — не чтобы сказать, а чтобы заглушить мёртвое молчание, которое тяжелее бетона.

Он встаёт не потому, что надо — просто тело ещё не сдалось. Оно движется само, как механизм, который забыли выключить. Вода в кране теплее трупа, но холоднее надежды. Она стекает по шее, но не приносит ни бодрости, ни облегчения. Лишь подтверждает: он всё ещё существует. Чайник орёт, как будто ему больно. Пакетик — вторичный, как его завтрак, день и вся жизнь. Хлеб чёрствый, масло тоньше бумаги. Есть не хочется, но надо. Тело просит топливо. Даже голод больше не ощущается как чувство — это просто ещё один пункт в бесконечном списке того, что "надо".

Он надевает пальто. То самое, старое, тяжёлое. Капюшон давно порван, но это неважно. Он натягивает его как маску — скрыть лицо от ветра и от людей. Карманы пусты, но руки всё равно прячутся туда. На улице темно. Но это не ночь. Это утро. Такое же, как вчера. Как год назад. Серое, вязкое, глухое. Воздух влажный и липкий, как грязь под ногтями. Трое у подъезда курят. Не говорят. Даже не кивают. Улыбки вымерли давно, как вид. У одного сигарета еле тлеет, у второго руки дрожат. Третий просто смотрит в землю. Никто из них не ждёт перемен, но и уходить не собирается. Они как фон — как мусорные баки или облупленные стены.

Автобус приходит. Усталый, облезлый. Как собака, которую гонят, но никто не пристреливает. Он заходит. Смотрит в пол, будто там есть что-то кроме пыли и тени. В салоне тепло. Но неуютно. Воздух — спертый, пахнет потом, одеждой и усталостью. Проездной трещит. Не бумага — он сам трещит. Словно ломается изнутри.

Он садится у окна. Рядом женщина. От неё пахнет едой, которая устала раньше неё самой. Никто не говорит. Они едут. Все знают маршрут. Никто не знает зачем. За стеклом — серые дома. Кривые дороги. Люди с пустыми лицами. Входят. Выходят. Всё одно и то же. У всех одинаковые глаза — пустые. В них нет ничего. Он смотрит в окно, не чтобы увидеть. Чтобы не видеть себя в отражении.

Завод встречает его, как пасть. Лампочки дёргаются, будто люди на петле, которых забыли снять. Шум не грохочет — он тянется, вязкий, как дыхание сотен тел. Тела работают не по воле. По привычке. Каждый цех — рой зомби. Одни подают металл. Другие падают на пол. Но место никогда не пустует. Один мёртв, другой встал. Ритм не сбивается.

В раздевалке пахнет сыростью и потом, который въелся в бетон. Он надевает перчатки. Они не защищают. Только прикрывают остатки кожи. Руки трескаются от холода и машинного масла. Он работает. Не потому что надо. Иначе начнёт думать. А думать опасно.

Станок пищит. Металл визжит. Глаза перестают видеть. Уши перестают слышать. Мир становится узким и серым. Как шахта. В которой свет не предусмотрен.

Обед — вода с цветом. Тепло имитирует вкус. Несколько слов с напарником. Пустые. Для галочки. Потом снова шум. Станок орёт, он снова слушает. Пальцы движутся сами. Спина гнётся. Время вязнет. День сливается в серый ком. Он ловит себя на том, что не помнит, когда последний раз смотрел на небо. Или ел что-то тёплое. Или просто чувствовал, что жив. Время существует только в виде смен: до обеда, после обеда, конец дня. Вечером — обратно. Та же тропа. Мимо качелей, на которых никто не качается. Ржавчина как кровь. Мимо подъездов, где окна тёмные, как глаза после смены. Мимо магазина, в котором всегда ничего нет. Реклама гаснет, как и вера в то, что будет иначе. В подъезде лампочка мигает — в такт сердцебиению, которого он уже не чувствует. Лифт не работает, но он и не проверяет. Поднимается пешком. Колени болят, но молчат. Как и он.

Дома — пусто. Даже тишина кажется уставшей. Стены облезли, обои в трещинах. На полу — пыль и пара старых газет, на которых никто не писал ничего нового. Телевизор выключен. Он не нужен. Новости повторяются. Слова — те же, лица — те же. Он садится. Не потому что устал. Просто стоять — это тоже зачем-то нужно. А он не знает зачем. Стул скрипит. Пол холодный. Часы тикать перестали давно, но он знает время. Не по стрелкам — по внутреннему щелчку. Смотрит в стену. Она смотрит в ответ. Никто из них не мигает. В углу паук плетёт паутину. Даже у него есть цель. У него — нет. Он не живёт. Он не мёртв. Он просто не исчез. Он всё ещё ходит. И завтра пойдёт снова. И послезавтра. И после. Пока ноги будут помнить дорогу. Пока не исчезнет совсем. Как остальные. Без крика. Без прощания. Просто исчезнет. Как мебель. Как лампочка. Как жизнь. Только вот в этот раз — он не один.

Утро встречает его не холодом и серым небом, а движением. Люди. Таких, как он, тысячи. Больше, чем машин, больше, чем фонарей. Они текут плотной серой рекой, в которой нет ни берега, ни устья. Шаг за шагом, молча, без крика. Все идут в одном направлении — к заводу. Как будто кто-то дал команду, и они её услышали. Или почувствовали. Он не знает кто они. Но знает — он среди своих. Они не идут на работу. Они идут потому, что не могут не идти. Потому что нет ни жизни, ни выбора, ни поворота назад. У каждого лицо без выражения, походка без цели, тело без голоса. Это больше не очередь, не смена, не толпа. Это — стадо. Живые. Но не люди. Он снова идёт. Как вчера. Как неделю назад. Как в тот день, когда впервые не почувствовал ни усталости, ни голода, ни холода. Только одно — тянущуюся пустоту. Она шла впереди него, как дорога, и не отпускала. Снаружи всё выглядело так же. Тот же воздух, серый и липкий. Те же дома, будто облезшие маски. Но в этот раз было что-то ещё. Что-то в шаге, в тишине. Он заметил это не сразу, но почувствовал — они идут.

Улица была тёмной, но фонари горели. Тускло, будто жгли не лампы, а остатки воспоминаний. И к свету тянулись фигуры. Люди. Молчаливые. Медленные. Тяжёлые. Один в сером пуховике, с отвалившимся рукавом. Другая в халате, в котором когда-то ходила в магазин. Кто-то с пустыми руками, кто-то с сумкой, забыв зачем. Они собирались, как стадо. Без слов. Без цели. Просто потому что утро. Потому что надо. Потому что вчера было так же. И позавчера. И всё это время — они были рядом. Он не видел. Или не хотел видеть. А теперь — уже не отвести глаз.

Он не знал, где они собираются. Но ноги вели сами. За поворотом — остановка. На ней уже стояли. Сгорбленные, молчащие. Кто-то дышал тяжело, кто-то раскачивался взад-вперёд. Как зомби. Без угрозы, без крови, но с той же пустотой в глазах. Автобус пришёл, скрипя, как старый позвоночник. Они не спорили, не толкались. Вошли. Заполнили салон. Пахло плесенью, потом и угасшей надеждой. Он сел. Смотрел вперёд. Никто не говорил. У всех был один и тот же маршрут. Без отклонений. Без сомнений. Станция. Проходная. Завод. Плотный рой серых тел, тихо текущий сквозь турникеты. Они не смотрели друг на друга. Они не вспоминали имена. У них не было лиц — только следы от респираторов, вдавленные в кожу, и глаза, как окна в мёртвый город.Цех открылся, как пасть. Станки загудели сами. Вспышки сварки били по глазам, но никто не моргал. Кто-то встал за пульт, кто-то поднёс железо, кто-то просто стоял. Никто не говорил, не кричал, не спорил. Даже боли не было. Если кто-то порезался — он просто продолжал. Кровь не волновала никого.

А вечером он снова оказался там — у остановки. Люди уже собрались. Стояли молча, как стадо, которое ждёт сигнала. Кто-то тянул дым, кто-то раскачивался вперёд-назад, будто в забытом сне. Лица одинаковые, глаза пустые. Автобус подъехал, скрипя, как старый позвоночник. Двери раскрылись. И вся стая двинулась внутрь. Без слов. Без выбора. Он тоже шагнул. Потому что здесь не было живых. Здесь были только зомби.

Когда кончилось место для жизни — жизнь сменилась существованием. Не жизнью, не борьбой, а тупым мерцанием, как лампочка перед тем, как сдохнуть.

***

Часть 2 — Поздно Платить

Он не умер. Он просто устал. Это случилось не в один день. Просто в какой-то момент больше не осталось сил подниматься. Ни утром, ни вечером, ни вообще.

Его звали Артём. Когда-то он был громким, живым, резким. Хотел жить быстро, красиво. На понтах, с кредитами. В голове шумела реклама — «возьми сейчас, отдай потом». Он брал. Брал, потому что молодость, потому что всё впереди. Телефон, ноутбук, поездка, техника, курсы, одежда. И новый кредит, чтобы засыпать яму старого. Но яма всё равно росла. Как могила. А потом пришло "потом". И оказалось, что оно безликое, как чиновник в окошке. Никакой рекламы больше нет. Есть только тело, которое надо нести на работу. Есть звонки из банка. Есть квитанции. Есть проценты. Есть угрозы. Есть график. Есть долги. Есть долги. Есть долги.

Он начал работать. Сначала восемь часов. Потом десять. Теперь двенадцать. Без выходных. Без жизни. Только чтобы платить. Только чтобы не забрали остатки. Он не жил — он платил. За воздух. За электричество. За воду. За ошибку. Утро. Он встаёт. Будильник уже не нужен. Тело просыпается само. Ровно за два часа до смены. Не потому что выспался — просто иначе не успеет. Умыться. Чай без сахара. Пара ломтей хлеба. И тишина. Комната холодная, облупленная, но уже не замечается.

Он выходит на улицу. Вокруг идут люди. Те самые. С пустыми глазами. Медленно. Плотно. Молча. Он среди них — но он другой. У него ещё болят ноги. У него ещё зудит под кожей раздражение. У него всё ещё включается внутренний крик: «Это не нормально!» Но он его глушит. Потому что кричать бесполезно. Все равно его никто не услышит. В магазине он покупает самый дешёвый кофе. Подходит к кассе. Кассирша зевает.

— Карта есть? — спрашивает она, не глядя.

— Нет.

— Накопительная?

— Нет.

— С вас семьдесят три.

Он протягивает мелочь. Она считает. Сканирует. Молчит. Он молчит. Этот диалог повторяется каждый день. Как ритуал. Как в пустом театре.

Он идёт дальше. По дороге на работу — лица. Без лиц. Люди с усталыми спинами, с трясущимися руками, с мешками под глазами, которые стали частью черт. Он всё ещё замечает их. Он всё ещё пытается их различать. Но они — нет. Они не смотрят. Они уже там, где не важно, кто ты. На работе — бетон. Гул. Пыль. Машины. Станки. Люди в спецовках. Он здоровается:
— Привет, Серёг.

— Ага.

— Как выходные?

— Никак.

Это диалог. Почти. И всё равно — тишина сильнее.

Артем делает свою смену. Как может. Без автоматизма, но уже на грани. Перерывы короткие. Иногда — перекур. Он не курит, но выходит. Просто чтобы дышать другим воздухом. Стоит и смотрит на серое небо. Там нет птиц. Только провода и время, которое уходит мимо него. После смены — снова очередь. Автобус. Люди с пустыми лицами. И он. Единственный, кто смотрит в окно. Видит, как всё становится темнее. Как улицы глохнут. Как фонари не светят — а просто держатся.

Вечером — квартира. Треснутый экран монитора. Интернет, который тормозит. Письмо от банка. Напоминание от ЖКХ. Ещё одна СМС: «Погасите задолженность до…» Он закрывает окно. Просто потому что уже не может.

Он жив. Он ещё жив. Он всё ещё чувствует. Когда кто-то грубит — у него закипает. Когда кассирша улыбается случайно — ему становится больно. Потому что он понимает: в нём ещё осталось что-то. Что-то, за что больно. И это самое страшное. Он не мёртв. Он просто слабеет. Каждый день. Пока однажды не станет, как они. Без боли. Без чувств. Без слов. Только маршрут. Только долг. Только пустота.

Он сидит у окна. Видит, как мимо идут — снова и снова. И думает, как странно, что никому не интересно, кто он. Он — человек. Артём. Он ошибся. Он хотел большего. И теперь платит. Платит за каждый вдох, за каждую лампочку, за каждый глоток воды. Он жив. И это — приговор.

Вечером отключили воду. Без предупреждения. Просто — нет. Кран захрипел, сплюнул грязную каплю и замолчал. Он постоял, смотрел, как раковина остаётся сухой, как пустота становится нормой. Потом взглянул в мутное зеркало. Лицо — бледное, истощённое, как у старика. Ему было двадцать три. Но кожа висела, как мятая простыня. Глаза — пустые. Под ними тени. Не от бессонницы, а от лет, которых не было. В ящике — письмо. Не одно. Целая стопка. С угрозами, с цифрами, с печатями, с вежливым тоном, который всегда предвещает насилие. Каждый конверт — как кирпич в стене, что давит сверху. Он даже не открывает их больше. Смысла нет. Там одно и то же: плати. Плати. Плати.

Он заходит в личный кабинет ЖКХ. Там долг. За газ. За свет. За капремонт. За воду, которой нет. Он не понимает, за что платит. Не получает — но платит. Даже кислород, кажется, стал в счёте. Дышишь — должен. Молчишь — должен. Смотришь в потолок — плати.

Телефон трещит от СМС. Сначала — банк. Потом — коллекторы. Потом — микрозаймы, о которых он даже не помнил. Когда-то оформил на похмелье, «до зарплаты». Теперь сумма — как годовая зарплата. С процентами. С угрозами. «Если не заплатите — будет хуже». Он улыбается. Что может быть хуже?

Он идёт по комнате. Маленькой, обшарпанной, с облезшими обоями и потолком, в котором давно поселилась плесень. Комната, как гроб, только с окнами. И он давно чувствует себя в ней похороненным. Без венков. Без свечей. Только шкаф с одеждой, которую давно не носит. Только стул, на котором когда-то сидел человек. Теперь — оболочка.

Он достаёт верёвку с балкона. Пыльную. Когда-то она была для чего-то полезного. Теперь — как все вещи в доме — стала напоминанием: всё, что ты приносишь в эту жизнь, со временем становится инструментом твоей медленной гибели. Он вяжет петлю аккуратно. Не дрожит. Не думает. Мысли давно закончились. Осталось только молчание. Он садится, глядит в окно. Там, как всегда, идут. Стадо. Работяги, продавцы, курьеры, пенсионеры. Уставшие, согбенные, безликие. Идут. Работать. Платить. Выживать. Молчать. Умирать стоя. Никто не поднимает головы. Никто не замедляет шаг. Они не видят друг друга. И уж тем более — его.

Делает последний шаг. Даже не шаг — движение. Как при включении чайника. Буднично. Холодно. Без эмоций. Он не думает о родителях. Их нет. О друзьях? Разбежались. О девушке? Она ушла, когда перестал дарить. О себе? Он не остался. Когда он исчез — никто не заметил. Соседи не услышали. На работе подумали, что заболел. Через пару дней начали искать замену. Коллекторы продолжили звонить. База данных продолжила считать проценты. Письма продолжали приходить. Почтовый ящик лопался, как живот у раздувшегося трупа. В комнате стоял запах гнили. Не от тела — от всего. От воздуха, от мебели, от жизни. Мухи появились через три дня. Тишина — через неделю. Сначала звенящая. Потом — равнодушная. Окно всё ещё выходило на улицу. И мимо всё так же шли. Вперёд. Молча. Не глядя.

Вечером автобус снова подъехал к остановке. Двери открылись, и стадо шагнуло внутрь. Артёма среди них не было. Но место освободилось. И сразу кто-то встал на его место. Как всегда. Без паузы. Без памяти. Без имени.

Мир не остановился. Он просто закрыл дверь и пошёл дальше.

***

Часть 3 — Тот, кто остался

Она не сдалась. Не ушла. Не стала одной из. Она осталась.

Каждое утро просыпается в холоде. Не от страха — от пустоты. Будильник не нужен. В соседней комнате кашляет ребёнок. Сухо. Хрипло. Это не простуда. Это город внутри него. Воздух. Пыль. Эта жизнь.

Кофе — самый дешёвый. Горький. Без сахара. Без молока. Она пьёт стоя, глядя в окно. Проверяет воду. Собирает рюкзак. Натягивает на сына старую куртку. Бормочет: не перебегай, не разговаривай, не трогай. Он кивает. Он слушает. Всё равно — бесполезно. Привычка.

Она не улыбается. На работе её считают жёсткой. Или странной. Или невидимой. Ей всё равно. Она не для них. Она — функция. Как кран без воды. Как лампочка, что ещё горит, но свет уже мёртвый.

Слова — операции. «Ты ел? Сделал уроки? Помыл руки?» Нет эмоций. Нет права на слабость. У неё нет никого, кроме него. У него — никого, кроме неё. Это не любовь. Это договор. Без права разорвать.

Ночью просыпается. Смотрит в потолок. Слушает дыхание. Если он дышит — день прожит. Ещё один. Она не мечтает. Не ждёт. Считает: кашли. Шаги. Квитанции.

Работа — рутина. Улица — лица. Маршрутка — молчание. Она идёт сквозь это, как нож сквозь мёртвое мясо. Без шума. Без следа. Никто не смотрит ей в глаза. И хорошо. Внутри пусто. Только тревоги. Только цифры. Только мысль: как дотянуть.

Она варит. Стирает. Моет. Платит. Несёт. Каждый день одинаков. Каждый день — бой без победы. Без права проиграть.

Она не герой. Не жертва. Она просто — мать. Единственная причина, почему она ещё здесь, — он. Сын. Остаток. Повод не раствориться.

Иногда он приносит рисунок. Солнце. Дом. Дерево. У них нет солнца. Нет дерева. Но он рисует. И говорит: «Это мы». Иногда приносит одуванчик. Почти мёртвый. Она ставит его в рюмку с водой. Он живёт два дня. И эти два дня жива и она.

Когда он смеётся — редко, но бывает — в ней что-то дрожит. Не надежда. Память. Напоминание, что она ещё здесь. Что она мать.

Она среди мёртвых. Но не мертва. Она идёт. Держит его за руку. Это — её жизнь.

Вечером они стоят у остановки. Стадо сгрудилось вокруг. Пустые глаза. Согнутые спины. Шаги без цели. Она держит его крепче. Автобус подъезжает. Скрипят двери. Люди входят внутрь, не глядя. Она входит тоже. Но не одна. С ним.

Она осталась. Потому что он — ещё жив. И потому что он — верит, что она тоже.

***

Часть 4 — Он просто существует

Он не мёртв. Не жив. Просто существует.

Зовут его Женя. Давным-давно это имя звучало по-настоящему — с эмоцией, с заботой, с теплом. Когда-то мама кричала из кухни: «Женя, суп остывает!» Когда-то кто-то смеялся, обняв его за плечи, когда-то даже писали сердечки рядом в школьной тетрадке. Сейчас — тишина. Никто не зовёт. Никто не помнит. Его имя стало пыльным архивом. Не зовут, не пишут. Только в базе данных мигает строка, как надгробье без цветов.Иногда он повторяет его про себя, не чтобы утвердиться, а чтобы просто убедиться: ещё не исчез.

С каждым днём он становится всё прозрачнее. Не в смысле волшебства или мистики — просто его перестают замечать. В маршрутке сядут рядом, но не посмотрят. На кассе пробьют товар, не взглянув в глаза. Коллеги проходят мимо, не называя по имени. Он словно пустота между событиями. Как фоновый шум, который не мешает, но и не нужен. Женя живёт в квартире, которая со временем стала напоминать архивную коробку — всё старое, всё будто запаковано и забыто. Обои отклеились, шкаф перекошен, чайник свистит странно, будто шепчет. Телевизор работает, но никто его не смотрит. Он включён просто чтобы был звук — напоминание, что тишина не поглотила всё.

Работает Женя в офисе, и эта работа — как полоса на беговой дорожке. Никто не знает, чем именно он занимается. Никто не спрашивает. Никто не вспоминает. Иногда в документах ошибаются в его фамилии или должности. Он не исправляет. Пусть будет как будет. Главное, что фамилия хоть где-то напечатана. Пусть даже с ошибкой.

Он ест то, что под руку попадёт. Спит, когда больше нет сил бодрствовать. Время дня не различает. Иногда открывает окно и вдыхает город — выхлопы, чужие крики, дым с заводов. Говорит себе: «Вот он, воздух. Я здесь. Я дышу.» И закрывает обратно. Потому что всё равно — не для него этот воздух.

Он проходит мимо людей, которые стали частью стада. Те, кто идут по инерции, не глядя по сторонам. Те, кто живут по разнарядке, дышат в ритм с системой. Женю они не трогают. Он вне ритма. Вне маршрута. Даже зомби проходят мимо него. Даже система не замечает. Бывают дни, когда Женя думает: "А был ли я когда-то счастлив?" Но память — как битое стекло: бликует, режет, пугает. Были ли мечты? Может, когда-то он хотел играть на сцене. Или уехать. Или просто любить кого-то. Сейчас — нет. Ничего. Просто цифры в паспорте. Просто дни в календаре. Но однажды… он стоит в очереди. Кассирка кидает взгляд, и вдруг — «Спасибо, Женя». Голос обыденный, усталый, без чувств. Но в этих двух словах — что-то ломается внутри. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате. Он не знает, как она узнала. Может, имя в чеке. Может, по карте. Но это было. Это случилось. Его назвали. Его признали. И в тот вечер он идёт домой не совсем такой, как раньше. Он по-прежнему не улыбается. По-прежнему идёт по маршруту. По-прежнему — незамеченный. Но внутри — пульсация. Слабая. Неуверенная. Что-то, похожее на жизнь. Как будто лампочка моргнула. Как будто пыль с памяти кто-то сдул.

Он по-прежнему живёт в старой квартире. По-прежнему пьёт чай из треснутой кружки. По-прежнему смотрит в экран, где никто не говорит с ним. Но теперь, когда он произносит про себя своё имя — он слышит его громче. Чётче. Словно оно отзывается. Он не герой. Не борец. Не спасённый. Женя просто есть. Просто идёт. Просто держится. И пусть его не видят. Пусть не зовут. Сегодня он услышал своё имя. И этого достаточно, чтобы сделать ещё один шаг. И, может быть, ещё один.

Позже, спустя недели или месяцы — он переселяется. Вынужденно. Новый район, серые дома, лестничная клетка, пахнущая сыростью. Квартира — как коробка из-под телевизора. Пустая, безмолвная. И в первый же вечер сосед говорит вполголоса: «До тебя тут парень жил… Артём. Хороший был. Но не выдержал». Женя молчит. Понимает. Он не спрашивает подробностей. Просто кивает. А потом долго смотрит в потолок ночью, и где-то внутри щёлкает тревога. Эта квартира — финал для одного. Но может не стать таким для другого. Его тоже тянет. Иногда. Иногда сильнее, чем обычно. Бывают вечера, когда он стоит на балконе, курит, и думает: «А если просто… перестать?» И в тот момент всё становится до жути логичным. Долги, серость, одиночество, пустота — всё будто ведёт туда. К выходу без входа. К завершению.

Но потом он гасит окурок. И возвращается внутрь. Потому что даже если никто не ждёт, даже если ни одна дверь не откроется, даже если ничего не поменяется — он может. Ещё шаг. Ещё день. Ещё чай. Ещё фраза. Потому что пока он не ушёл — он жив. А если он жив — можно сделать что-то. Пусть крошечное. Пусть бессмысленное. Пусть только для себя. И когда он идёт утром мимо зомби — он не чувствует себя частью стада. Он идёт отдельно. Не выше, не лучше. Просто иначе. Потому что хочет. Потому что может. Потому что — живой. Пусть на грани. Пусть уставший. Но живой.

Женя идёт утром. Мимо тех, кто стал стадом. Работяги, кассирши, курьеры, пенсионеры. Шаги в такт. Глаза пустые. Движение без цели. Его они не замечают. Он идёт рядом, но будто сквозь. Даже зомби проходят мимо него.

На остановке толпа сгрудилась плотнее. Кто-то кашляет. Кто-то смотрит в асфальт. Кто-то держит за руку ребёнка. Женя стоит рядом. Не внутри, не снаружи. Просто рядом. Автобус подъезжает, скрипит, открывает двери. Стая вливается внутрь. Женя тоже делает шаг. Но не потому что обязан. Потому что может. Потому что так решил.

Мир не стал светлее. Система не исчезла. Серость никуда не делась. Но в этот момент он всё ещё помнил своё имя. Женя. И этого хватало.

Он просто существует. И это — уже сопротивление.