Когда корона не идет тебе.

Внимание ! все описанные в данном художественном произведении события вымышлены, не являются попыткой воссоздать полную историческую, географическую и бытовую достоверность, все совпадения случайны, выводы и мысли являются чистым ИМХО, все желающие высказаться о цветах мундиров и формах треуголок пусть шуруют на исторические форумы. Автор принимает исключительно замечания к художественной части и конструктивные пожелания к увязыванию общей фактологической базы.

NB Желающие создать что-то более стоящее из этой литературной поделки - дарю. Попутно могу предоставить синопсис альтернативного развития событий, в котором ГГ приходит на свидание в Летний сад.

Человек XXI века, нежданным образом оказавшийся в прошлом, хуже приспособится к жизни, нежели человек из прошлого, оказавшийся в XXI веке. Вы скажете, что я преувеличиваю. Однако, судите сами: современный человек настолько окружен удобствами и комфортом во всем, что малейшее отклонение от «нормы» дестабилизирует его, как морально, так и физически. Вот и в набравшем в последнее время популярность литературном жанре «попаданчества» мы постоянно сталкиваемся с неким Главным Героем, который, оказавшись в прошлом (желательно не столь отдаленном, хе-хе), постоянно Творит и Меняет: «изобретает» пулю Минье, железные дороги, канализацию, телефоны, поет современные эстрадные песни, соблазняет пачки женщин, перекраивает карты Европы и даже мира и т.д. Естественно, во всем ему сопутствует успех, ну или посильно преодолеваемые трудности. Несмотря на подобный синдром Мэри Сью, литературный жанр «попаданчества» не теряет популярности, потому что многим читателям интересно «что было бы, если…» Вот это «если» постоянно будоражит умы, особенно когда представляешь себя на месте удачливого «попаданца».

Но возьмите и представьте себе сюжет, в котором «попаданец» будет действовать максимально приближенно к реальности. Какая там пуля Минье, если на горизонте отчетливо маячит призрак деградации и даже смерти ?!?

Обещаю, Мэри Сью придет не сразу и не ко всем….

ГЛАВА 1.

- Ваня, у меня закончилось кофе, - с легкой интонацией капризули прощебетала Олечка, закрывая дверцы кухонного шкафа.

- Угу, - хмыкнул вглубь кружки я, допивая раскаленный чай. Пожалуй, чайно-кофейное противостояние – это единственный пункт, который вносил диссонанс в нашу с Олей супружескую жизнь. За восемь лет брака мы поссорились дай Бог раза три или четыре, а уж после рождения Антохи, названного в честь деда, и вовсе забыли про слово «ссора».

- Буду забирать Антоху от родителей, заскочу в магаз, - развил я мысль, дожевывая пельмени.

- Только давай аккуратнее там во дворе, лампочка в фонаре не горит третий день, я вчера там чуть соседскую «Ладу» не задела, - Олечка обеспокоенно глянула на меня сквозь свою непослушную челку.

- Пусть не ставит свое ведро где попадя, - буркнул я, вставая из-за стола.

Обычный будничный день начинался немного суетливо, и я чуть не забыл дома ключи от машины. Олечка, повторно провожая меня на работу, посоветовала посмотреться в зеркало, мол, примета такая. Ну нафиг, опаздываю я. Некогда.

На работу пришлось добираться сквозь пробку, какой-то умник на внедорожнике пытался свернуть из крайнего правого в крайний левый ряд, забыв про зеркала заднего вида. В итоге я опоздал на 15 минут, и наш мастер цеха, Николай Игоревич (подпольная кличка «Горыныч»), долго бухтел что-то про дисциплинарные взыскания. Ничего, это он по старой, советской памяти, так-то он мужик мировой, всегда в положение входит.

Работаю я электромонтажником, периодически шабашу, на жизнь хватает. Живем мы с Олечкой и Антохой не так, чтобы прям богато, но вполне неплохо. По заграницам, да и в пределах России особо нигде не были, вместо Турции у нас дом родителей в деревне. Раньше я еще думал, что кто-то где-то может общую «нестабильность» упорядочить, но чем старше я становился, тем больше понимал, что это все словесный морок и не более. Главное – это стабильность у тебя самого, в твоей семье. Это мне еще батя внушил, и я ему за это бесконечно благодарен. Поэтому меня мало интересовала политика, как внутренняя, так и внешняя. Друзья и коллеги из-за этого посмеивались надо мной, но потом махнули рукой и отстали. Единственным увлечением, способным вывести меня из равновесия, был хоккей, да и то болел я не за какую-то конкретную команду, а за хорошую игру в целом, чем вызывал когнитивный диссонанс у заядлых болельщиков. Если оставалось свободное от работы и шабашек время, то играл в компьютерные РПГ или читал что-нибудь приключенческое вроде «Мушкетеров» Дюма. Не скажу, чтобы у меня был сильно широкий кругозор, но по электрике я мог смонтировать все что угодно, это да.

Что еще могу сказать я про себя ? Лет мне 28, мужик я среднестатистический, ничего во мне особенного нет: ни блата, ни знакомств, ни силы, ни яркой внешности, ни мускулатуры. В школе отучился на «три»-«четыре», гуманитарием и ботаником не был, больше меня тянуло к точным наукам. На высшее образование не замахнулся, ограничился техникумом. Даже в армии я отслужил в стандартном пехотном подразделении, стрелять научился в рамках норматива. Характер у меня, как выражается Олечка, «неконфликтный», то есть, пока меня сильно не разозлишь, я стараюсь молчать и не вмешиваться. Но не дай Бог, и «тихий мальчик» может превратиться в злобного бульдога, которого хрен оторвешь от какой-нибудь части тела врага. К счастью, таких ситуаций со мной не происходило никогда.

К вечеру, под конец рабочего дня, свершился небольшой аврал в виде перегоревшей секции светильников на складе, и пришлось ехать к родителям за Антохой уже затемно. Олечка, посопев немного в трубку мобильного, вздохнула, но повлиять на свершившийся казус мы оба не могли, так что я прыгнул за руль своего «Вольксвагена».

Не скрою, я торопился, что не в моих правилах. Был очень невнимателен на дороге, несмотря на то, что прошел дождь. Перед въездом на эстакаду был очень «хитрый» поворот, где обычно я сбрасывал скорость. Но я торопился. И увидел летевший в меня свет в самый последний момент. Инстинктивно я вывернул руль, машину мотнуло, тормоз взвизгнул и не сработал. Сердце ушло в пятки, я почувствовал, что машина теряет управление, и тут случился удар…

***

…Мда, больницы у нас хоть и модернизируются, но не все и не везде. Так подумал я, открывая глаза и морщась от боли в голове. Меня окружали стены, покрытые серой известкой, уходящие в сводчатые потолки, которые характерны для дореволюционных построек или строек в стиле «сталинского ампира». Пахло так же известкой и чем-то затхлым. Я повернул голову и тут же ощутил во рту привкус железа. Инстинктивно облизнувшись, понял, что кровь идет из носа, поэтому предпочел повернуть голову вертикально, да еще и чуть запрокинуть. Ох, зря я это сделал. Внутри меня все перевернулось, я съежился в позу эмбриона и меня бурно вырвало.

- Вот видите, ваши лекарства делают только хуже, - сказал кто-то рядом низким сиплым басом, в котором чувствовалось едва скрываемое раздражение.

- Не беспокойтесь, это реакция организма. Он очищается, - в ответившем хлопотливом тенорке слышался какой-то странный акцент, не то прибалтийский, не то польский.

- Возьмите это полотенце, - и мне в лицо уткнулась какая-то видавшая виды тряпица, бывшая когда-то белой. В принципе лучше это, чем ничего, и я вытер лицо. Действительно, после рвоты меня немного отпустило. Я стал видеть мир четче, осмысленнее. Но осмысленнее ли ? Потому что то, что я увидел, меня очень сильно смутило. Показавшийся сначала больничным интерьер таким вовсе не являлся. Равно как не тянули на докторов и те, кто были рядом со мной.

Я находился в какой-то напоминающей келью комнате со сводчатыми потолками, высота которых менялась от клаустрофобичной до вполне приемлемой. В комнате царила полутьма, тоскливо жавшаяся вокруг окна, похожего на бойницу, очень сильно углубленного в толстенную стену. В правом от меня углу был сооружен незатейливый иконостас с сиротливой лампадкой, от которого пахло ладаном и воском. Чуть поодаль находилась узкая высокая конторка или что-то типа того, внутри которой беспорядочно были понатыканы книги разной величины. Рядом с конторкой стояла четырехстворчатая ширма, довольно громоздкая, неуклюжая и уродливая, разделявшая пространство между «молельней» и «прихожей». На полу был не постелен, а небрежно брошен не то ковер, не то половик вроде тех, которые я видел в последний раз в деревнях и которые делали из обрезков пряжи и веревок. Серо-белые известковые стены были без покрытия, в левом «углу» комнаты-кельи на калягузых ножках стояла пузатая печь, рядом с которой в полном беспорядке лежали дрова, но было не топлено. Сам я находился на деревянной кровати, стоявшей на низких ножках, почти впритык к одной из стен. Несмотря на то, что на кровати было два или три довольно мягких матраца плюс довольно плотное одеяло, я отчетливо почувствовал всю неуютность, жесткость, сырость и промозглость, на какую способна была окружающая обстановка. Зябко натянув одело до носа, я во все глаза принялся рассматривать своих визави.

«Номер один», назовем его так для удобства, был довольно высоким и кряжистым человеком лет 40, с топорно срубленным лицом, залихватскими усами и стойким запахом едкого табака. Одет он был в мундир зелено-красного цвета, от одного вида которого меня прошиб холодный пот. Потому что это был мундир, не похожий ни на один из мундиров, которые я когда-либо видел. По крайней мере, в реальной жизни. В своей жизни, на живом человеке. А вот в музее, на картине, на манекене или восковой фигуре, в кинофильмах – да. Почему-то вспомнились фильмы Светланы Дружининой о XVIII веке. На голове у «номера один» было напялено что-то вроде пакли, обсыпанной мукой и оформленного по бокам в крупные «кудряшки». Аналогичный «головной убор» был и у «номера второго», который был так же одет в военный мундир, но сидел он на нем совершенно неуставным манером и выглядел в мундире этот человек примерно как корова с седлом. «Номер два» был катастрофически близорук, постоянно щурил свои маленькие глазки, лицо его было узкое, прыщеватое и нервное. Он постоянно глухо покашливал и дышал как астматик, на вид ему можно было дать не более 50 лет.

- Что за… - попытался я выразить свое отношение к происходящему, но от неожиданности пустил петуха и заткнул себе рот одеялом.

- Ну вот видите, ничего страшного не произошло, - сказал, поднимаясь, «номер два», и я понял, что с акцентом говорил именно он. – Вам нужно просто почаще проветривать. А еще лучше дать ход моему прошению о позволении этому человеку прогулок.

- Вы же знаете, что это совершенно невозможно, - ответил «номер один» уставным тоном.- Конечно, он, - тут «номер один» кивнул в мою сторону, - сущий голубь, но кто знает. Нонче и голуби заимели привычку кусаться.

Тут «номер один» грубо и довольно громко рассмеялся, хлопнул «номера два» по плечу, попутно разворачивая его афронт и придавая направление на выход. Выход был перекрыт тяжелой окованной железом дверью, которая открывалась с ощутимым трудом и с тем особым гнетущим звуком, с каким обычно захлопывают крышку гроба. Мои визави неспешно покинули помещение, дверь закрылась, в замке со страшным скрежетом повернулся сначала ключ. В совершенно очумелом состоянии, я попытался подняться на ноги, но меня мотнуло,и я упал, сильно ударившись коленом об угол кровати. От бессилия, боли и отчаяния, а больше от ощущения, что я схожу с ума, я не просто заплакал.

Я разревелся, стоя на четвереньках, роняя слезы и сопли, отчаянно лупя по ударенной кроватью ноге и пытаясь отогнать липкое осознание непоправимости случившегося.

***

Человеческий организм обладает колоссальной способностью приспосабливаться. Постоянно пребывать в нервном напряжении и стрессе он не может, поэтому я тупо отрубился и очнулся через довольно продолжительное время. Чьи-то заботливые руки уложили меня в постель и убрали испачканные рвотой половики, заменив их на более пристойные, но не менее уродливые подобия «дорожки». Рядом с кроватью оказался низенький столик, на котором находилось нечто, покрытое темной непрозрачной тканью. Под покрывалом я обнаружил несколько керамических блюд, что-то вроде чайника продолговатой формы, армейского вида кружку, а так же медный таз с водой, рядом с которым лежала аляповатая матерчатая салфетка. Немного побродив по своей келье, я нашел и ночной горшок, предусмотрительно спрятанный за ширмой, которая за время моей «отключки» переместилась от кровати ближе к двери и теперь символизировала собой перегородку между входом и своеобразным туалетом. Параллельно я понял, что был все это время одет в очень узкий и неудобный костюм из грубого полотна: рубашку без пуговиц с завязывающимся у шеи воротником, рейтузы, доходящие до лодыжки, длинные носки. Под кроватью обнаружились стоптанные башмаки с квадратными носами и металлическими пряжками. Задумчиво почесав макушку, я тут же застыл в весьма двусмысленной позе.

Согласитесь, каждый человек прекрасно знает свое тело, как зрительно, так и наощупь. Есть, в конце концов, физические ощущения баланса, равновесия, ориентации в пространстве, связанные с твоим собственным телом. До сих пор, находясь в состоянии шока, я не концентрировался на подобных ощущениях, но, увидев настолько «не свои» руки и остальные части тела, понял, что попал. Причем в прямом и переносном смыслах слова. Это не мое тело, не мое место и не мое время. Настоящий «я» погиб в автомобильной аварии, оставив Олечку без мужа, а Антоху без отца.

Не знаю, что чувствуют люди, падающие в пропасть без парашюта, но это были именно такие ощущения. Теперь я понимаю, почему в некоторых обстоятельствах проще застрелиться, но я-то, во-первых, не имею такой «шикарной» возможности, во-вторых… Страх смерти никто не отменял даже в обстоятельствах, когда у тебя в одночасье отнимают все, ради чего ты жил. Своей смертью я никому ничего не докажу, никакого протеста никому не заявлю и ничего не изменю. Конечно, жизнь без определенного «якоря» или цели особо тоже не имеет смысла, но, как показывает практика, «якорь» чаще сам находит тебя, чем ты его.

Именно поэтому вместо бесплодных попыток найти черную кошку в темной комнате, я решил справить естественные надобности, вымыл руки и лицо в оставленном на столе тазу. Не найдя в своей келье никаких предметов, подходящих на роль зеркала, я решил обойтись водой, чтобы получше рассмотреть свою новую личность.

Из воды на меня смотрело продолговатое лицо человека лет 20-25, весьма нездорового вида, осунувшееся, с мешками под глазами и впалыми щеками. Создавалось ощущение, что человек либо недоедает, либо сознательно регулярно голодает. Волосы длинные, темно-русые, тонкие и жидкие, довольно грязные и сальные, свисающие давно не стриженными патлами. На лице жиденькая, но довольно устойчивая растительность в виде длинной бородки и неравномерно отросших усов. Лоб широкий, высокий, надбровные дуги четко очерченные и сильно выступающие, сами брови почти незаметные, реденькие, равно как и ресницы. Глаза водянисто-серого цвета, нос прямой, с узкими ноздрями, губы слегка полноватые и выдающиеся вперед. Если бы я этого человека встретил в своей обычной жизни, то охарактеризовал бы как регулярно и часто болеющего, хилого хлюпика из интеллигентской среды, совершенно ничего не умеющего и оторванного от жизни. На ум так же пришло сравнение с образами юродивых на картинах русских художников. Осмотрев свое лицо, я решил проверить остальное тело. Оно было среднего роста, очень худое, практически костлявое, с длинными руками и ногами. В своей «прошлой» жизни я, конечно, не был толстяком, но и склонностью к худобе не отличался. Скорее всего именно из-за разницы в восприятии собственного телосложения я стукнулся о кровать ногой в тот момент, когда меня накрыла истерика. Сейчас же, относительно успокоившись, я ради освоения в новом положении сделал несколько приседаний, помахал руками и ногами, параллельно сделав вывод о том, что физические силы моего нового тела тоже не блещут.

Начинать жизнь «с нуля» проще, когда ты сыт. Так, что тут у нас на блюдах? На одном – что-то вроде густой каши серо-коричневого цвета, на другом – три ломтя ржаного хлеба, луковица и самая простая металлическая столовая ложка. В продолговатом чайнике жидкость светло-янтарного цвета с легким запахом шиповника. Каша оказалась холодной, безвкусной, но с луковицей в принципе «зашла». Напиток из шиповника показался после каши вершиной кулинарного мастерства. Отобедав, я решил выглянуть в окно, находившееся несколько выше уровня моих глаз, и испытал очередной удар по моей и без того смятенной психике.

Как я уже упоминал, окно в келье было одно, находилось достаточно высоко и больше походило на бойницу, углубленную в стену. Само окно было украшено…железной решеткой. «Все чудесатее и чудесатее»,- пришедшая мне в голову цитата была горькой констатацией еще одного факта, мало подлежащего моему вмешательству.

Я был в тюрьме.

Не имея никакого опыта пребывания в заведениях подобного типа, я все-таки понимал, что они обязывают к определенным правилам. И помимо решеток на окнах тюрьма должна иметь набор таких атрибутов как минимум удобств, а так же непреложно соблюдаемый порядок для всех. Следовательно, в какой-то момент либо я что-то должен делать по чьему-то приказу, либо кто-то должен что-то делать со мной по чьему-то приказу. Вот, еду уже подали, значит наступит час N и я увижу людей, смогу пообщаться с ними… Ага, сейчас, в тюрьме-то, - спохватился я. Здесь каждое взаимодействие строго регламентировано. И не понятно, в каких рамках можно отступать от данного регламента.

Мои мысли лихорадочно скакали, подобно загнанным зайцам, и в итоге я не нашел ничего более дельного, чем попытаться подняться повыше, чтобы разглядеть пейзаж за окном. Поскольку окно находилось выше уровня глаз, нужно было найти какой-нибудь уступ, вскарабкаться на него, а уж потом рассматривать окрестности. Первой под руку попалась кровать, но все попытки сдвинуть ее с места окончились полным провалом. Мало того, что она была очень тяжелой, так, судя по всему, еще и вмонтирована в пол. Опробовав столик для еды на прочность, я счел его сносной опорой; тарелки, таз и чайник перекочевали на кровать, и я отнес столик к окну. Под моим весом он жалобно скрипнул, но выдержал, и я почти без опаски стал рассматривать открывшийся взору пейзаж.

Я увидел высокие беленые крепостные стены, обнимающие пузатые массивные башни, характерные для северо-западной русской архитектуры укреплений. Пейзаж довершало необъятное небо неповторимого бирюзово-серого цвета, расчерченное силуэтами чаек, и свинцово-серая гладь воды, практически вплотную подходящая к отдельным участкам крепостной стены. За окном царил ясный погожий день, пахло сеном, морем и дымом, дул теплый ветерок. Стоя на цыпочках, я особо многих подробностей не видел, но создавалось ощущение лета. «Приплыли», - попытался пошутить я сам с собой, спускаясь на пол и лихорадочно соображая, куда ж это меня занесло: на Соловки или… Собственно, в этот момент больше мне ничего в голову не пришло. На Русском Севере я не бывал, географией сильно не увлекался, равно как и историей, свои представления об архитектуре почерпывал в основном из календарей и открыток. Ну еще спасибо огромному количеству телевизионных передач о путешествиях.

Вернув столик и обеденные принадлежности на место, я уселся на кровати, завернулся в одеяло и стал обдумывать общий план своего «пребывания».

Во-первых, следовало выяснить правила игры. Ну, про игру это я загнул, но мое положение было настолько абсурдным и не поддающимся рациональному объяснению, что термин «игра» вполне казался уместным. Раз я нахожусь в тюрьме, необходимо установить ее регламент и статус моего в ней существования. Разумеется, быстро это не получится сделать, придется наложить на себя определенные ограничения. Что до ограничений, они будут так же полезны в плане выяснения характера, привычек и поведения моего нынешнего тела, чтобы уж совсем не шокировать окружающих своим собственным поведением и привычками, сформировавшимися совсем в иных условиях. «Молчать и слушать», - постановил я сам себе. Кроме того, следовало выяснить кто я, почему я здесь нахожусь, где это «здесь» во времени и месте находится, и есть ли способ отсюда максимально быстро уйти, желательно на законных основаниях. В данном аспекте стратегия «молчать и слушать» приобретала дополнительные плюсы, поскольку того, кто задает слишком много вопросов и кто проявляет слишком бурную активность, в тюрьме очень сильно не любят те, от кого непосредственно зависит судьба и жизнь заключенного.

Во-вторых, следовало очень тщательно изучить окружающую обстановку, начиная с вещей и заканчивая людьми. В-третьих, вспомнить все известные мне случаи и способы побегов из тюрьмы, поскольку на законные способы своего освобождения я как-то не особо полагался, по крайней мере, пока.

Начать я решил с осмотра конторки с книгами. Верх конторки был покрыт покатой деревянной крышкой с упором. Судя по всему, крышка предназначалась для размещения книг при чтении. Ниже находилась полка, где были размещены книги различного формата и объема, расставленные вразнобой. Я решил навести порядок на полке, сложив книги по размеру, но тут в двери заскрежетал ключи, и я счел за лучшее ретироваться в постель.

Из гулкой темноты коридора внутрь моей камеры вошел сначала мой давешний знакомый «номер один», который не очень дружелюбно и быстро осмотрелся, прежде чем пропустить следующего за собой человека. Второй был в гражданской одежде серого цвета, которая усугубила ощущение нахождения в историческом кино или музее: какие-то чулки, птичьего вида суконный сюртук, посыпанная мукой пакля с большими «кудряшками» на голове, странные туфли с крупными пряжками на ногах. Гражданский стал наводить порядок в келье, и по всем его повадкам я понял, что этот человек скорее всего слуга, при этом я заметил, что «номер один» всеми силами старается своим телом загораживать меня от «постороннего». Закончив с уборкой, слуга скорехонько откланялся и был выпровожен из кельи. «Номер один», оставшись со мной наедине, с подозрением осмотрел разложенные вокруг конторки книги, но не найдя ничего предосудительного, хмыкнул.

- Не будет ли на сегодня особых пожеланий, сударь? - обратился он ко мне.

- Нет, все в порядке, мне всего хватает, я доволен, - ответил я, параллельно усиленно вслушиваясь в свой новый голос. Он оказался довольно приятным баритоном. – Мне бы вот разве что помыться.

- Ну, это только четвертого дня, сударь, - отвел глаза «номер один».

Решив оставить данный факт без комментариев, я просто кивнул. «Номер один» еще немного потоптался по келье и вышел, а я продолжил ознакомление с «архивом арестанта». Среди книг оказались: увесистая Библия, напечатанная крупным шрифтом, с богатыми цветными иллюстрациями, на церковнославянском; Псалтырь, более скромная и без иллюстраций, тоже на церковнославянском; несколько Житий святых, совсем простой печати, довольно замызганные и местами даже порванные; маленькая книжица нравоучительного содержания; две или три книги на латыни; Катехизис. В Псалтыри я нашел закладку в виде четок, которые были сделаны из аккуратно и бережно обработанных полудрагоценных камней. По итогу осмотра на полку вернулись книги, которые были расставлены по размеру; Псалтырь я отложил. Судя по всему, почему-то именно этот экземпляр был любим и оберегаем «прежним мной», поэтому я надеялся найти в книге крупицу личной информации. Перелистывая страницу за страницей, почти в середине книги, я нашел на полях еле различимую при свете лампады надпись: «Iῴαннъ».

- Значит, мы с тобой тезки, - сказал я сам себе. Понимая, что в книге так же должен быть обозначен год издания, я внимательно изучил первые и последние листы Псалтыри. На одном из последних листов было указано, что «издано лъта 7260». Будучи простым электромонтажником, я в душе не знал, как определить год в подобном летоисчислении.

Изрядно устав от умственных упражнений, я решил просто пройтись по келье. Так, пятнадцать шагов от окна до двери, десять от одной стены до другой. Не густо. Зато хоть какая-то физическая активность, плюс можно дополнительно согреться, ведь тюремное окно ничем не прикрыто. Судя по стоптанным башмакам, мой «предшественник» тоже любил размяться ходьбой. Меряя свою келью шагами, я параллельно пытался понять, как приспособиться к весьма специфическому быту арестанта. Предоставленная случаем информация находилась в книгах религиозного содержания. Сам я был очень поверхностно верующим человеком. Обычно таких людей как я в храмах называют «захожанами»; я был страшно далек от понимания и знания православия, и далее правильного умения креститься никогда не продвигался. Препятствием являлся и церковнославянский язык. С чего-то нужно было начинать. Еще раз осмотрев книги, я взял Катехизис, который, насколько я знаю, является своего рода «пособием для начинающего православного». Читать в полутьме было совершенно невозможно, тем более, что солнце уже ушло от тюремного окна, а лампада в «красном углу» в смысле освещения мало помогала. Поняв, что с чтением на сегодня ничего не получится, я оказался наедине со своими мыслями. Начав думать о своей семье, я тут же понял, что либо сойду с ума, либо будут беспрерывно биться в истерике, а это совсем не способствует выживанию. Нужно было срочно чем-то отвлечься. Конечно, не дурным колоченьем в двери тюрьмы и криками «выпустите меня». Хотя бы какими-нибудь бессмысленными передвижениями вроде 10 тысяч шагов; в конце концов я стал тупо считать от одного до…скольки получится и в конце концов сбился. Потом я догадался взять четки; после сотого с чем-то счета я подумал, что неплохо бы приспособить четки ко счету времени, тем более, что для чего-то подобного они изначально и служили.

Прежде чем я как следует сумел обдумать данный факт, дверь в камеру вновь отворилась.

- На краул ! – услышал я зычную команду. – Стууу-пай!

Внутрь, чеканя шаг, зашли двое, среди которых был мой старый знакомый «номер один». Они развернулись и стали по обе стороны входа.

- Смирна! – последовала следующая команда.

В камеру вошли еще двое, являвшиеся, судя по отсутствию уставного шага и прочим повадкам, офицерами. Полагая, что мне нужно как-то «по-тюремному» себя вести, я сначала суетливо вскочил, потом попытался встать спиной к стене, параллельно совершенно не зная куда деть руки. Видимо, я выглядел очень глупо и жалко, что ясно читалось в глазах и на лице вошедших.

Один из офицеров держал в руках что-то вроде фонаря с толстой восковой свечой внутри. Он молча поставил его на печку. Другой офицер ограничился беглым обходом и осмотром камеры, не удостоив мою скромную персону даже взглядом. «Обход» закончился, офицеры и сопровождавшие их рядовые удалились, соблюдя необходимые уставные формальности. Я вновь остался один, если не считать компании фонаря.

****

Шло время, заметно темнело, близился вечер. Как я и полагал, не обошлось без неприятностей в виде наличия в тюрьме мышей и клопов. Не скажу, чтобы тех и других было очень много, но вполне достаточно для привыкшего к удобствам «засланца» из XXI века. Мышей пришлось устранять банальным убийством с помощью туфли, брошенной вслед грызуну; клопов я попытался вытрясти из постели, но с переменным успехом. Интересно, здесь положена смена белья? Затем я вернулся к решению задачи отсчета времени с помощью четок. Нужно было найти определенную «точку отсчета». Единичные слова-меры не совсем подходили, потому что в пределах суток или часов масштабы измерения становились слишком необъятными. Нужно было найти нечто среднее, при этом оно должно было занимать всегда одно и то же время. С помощью Катехизиса я выбрал молитвы «Отче наш», «Богородице, Дево, радуйся» и «Достойно есть»; в молитвенном правиле так же полагалось определенное число раз сказать «Господи помилуй».

Увлеченный вычислениями, я не заметил как вновь двери камеры открылись и мне был подан ужин; я опять увидел уже знакомых мне «номера один» и слугу. На ужин была довольно большая соленая селедина, луковица, хлеб, и чуть теплая вода. Мда, от такой еды протянешь ноги. Таз с водой на сей раз не принесли, равно как и столовые приборы, зато было грубое матерчатое полотенце, о которое я тщательно вытер руки перед едой и было уже потянулся за селедкой, но краем глаза заметил, что «номер один» очень странно на меня смотрит, вроде бы даже испуганно. «Что-то я делаю не так»,- сообразил я, быстренько убирая руку от селедки и усиленно делая вид, что передвигаю тарелки по столу. Потом я вспомнил одну старушку из деревни, где был дом моих родителей; она слыла очень верующей и перед едой всегда произносила молитву. Сбиваясь от волнения, я прочел «Отче наш», вкривь и вкось перекрестил еду и принялся наконец поедать селедку, попутно заметив, что «номер один» заметно повеселел. После ужина и уборки в камере я опять остался в одиночестве, фонарь, источавший свет, постепенно начал коптить, свечка в нем стала совсем маленькой и едва горела. За окном так же наступила явная ночь; несмотря на мышиную возню в камере, пришлось лечь спать.

***

Из-за мышиной возни, клопов, мыслей о жене и сыне, я не заснул, а скорее впал в забытье, из которого меня выдернул уж очень сильный шум, который смог донестись до меня сквозь окованную железом дверь и толстые стены. С трудом придя в себя, я стал прислушиваться. Шум шел из тюремного коридора и там происходило явно что-то из ряда вон выходящее, потому что я различил топот множества ног, беспорядочные выкрики и даже стрельбу. Пару раз в дверь что-то гулко стукнуло. Поняв, что дело пахнет жареным, я выскочил с кровати, подбежал к дверям и стал сбоку, попутно захватив от печки полено поувесистей. Шум за дверью тем временем то становился отчетливей, то затихал. В напряженном ожидании с поленом в руках возле дверей я провел не менее часа. Потом я услышал, что дверь в камеру открывается. Видимо, открывавший очень сильно волновался, потому что он долго скрежетал ключом в замочной скважине. Наконец дверь резко открылась и в камеру ворвались двое в весьма растрепанном виде: форма расстегнута, местами испачкана в побелке и саже, на голове нет париков, дыхание сбивается, глаза какие-то бешеные; помимо всего прочего, на их лицах виднелись следы борьбы в виде ссадин и царапин. В руках у одного из ворвавшихся ко мне караульных я увидел саблю, второй держал факел. Не увидев меня в постели, эти двое на мгновение опешили. Тем временем из коридора вновь раздались крики, на сей раз ничем не заглушаемые:

- Сдавайтесь, капитан! Мы гарантируем вам жизнь, только не трогайте узника!

- Идите к черту, - гаркнул в темноту проема один из ворвавшихся в мою камеру людей. – В отличие от вас, подпоручик, я выполню свой долг!

Говоривший воинственно взмахнул саблей, и тут увидел меня, стоявшего сбоку от двери в камеру с поленом в руках. Я отчетливо понял по взгляду и позе своего визави, что он пришел меня убивать. Времени на размышления не было, я ухватил полено покрепче, сделал обманный выпад в сторону и рыбкой нырнул к кровати. От меня подобной прыти явно не ожидали, что позволило мне развернуться и нанести точный удар поленом по голове державшему саблю. Осоловев, тот начал оседать вниз; второй человек тем временем бросил в сторону факел и тоже потянулся к оружию. Время для меня как бы растянулось в одно большое мгновение, в течение которого я сначала сообразил резко дернуть на себя половик, отчего второй человек упал, затем я схватил с кровати одеяло и накинул его упавшему на голову. Для верности я со всей дури заехал противнику кулаком по печени, а затем в солнечное сплетение. От избытка адреналина у меня шумело в ушах, сердце бешено колотилось; я действовал скорее на одних инстинктах. Каким-то звериным чутьем я краем глаза заметил, что у владельца сабли сбоку из кармана мундира очень неаккуратно торчат ключи от камеры. Выхватив их, я со всех ног выскочил в коридор, наотмашь захлопнул дверь и повернул ключ в скважине. Я оказался среди тюремного коридора, полураздетым, в одном башмаке, но зато с ключами в руках. Тем временем откуда-то издалека донесся шум; словно стая галок поднялась на крыло и начала отчаянно галдеть. Стараясь перекричать гвалт, кто-то все время призывал к порядку, кто-то кричал «Молчать!». Пытаясь отдышаться, я вслушивался в беспорядочные выкрики до тех пор, пока не понял, что в тюрьме происходит бунт, но бунт какой-то странный. Тихонько я двинулся вперед по коридору, дошел до лестницы, ведущей вниз. И тут навстречу мне взбежали по лестнице сразу несколько человек в военной форме, по виду очень взволнованные, с факелами и с оружием наготове. Сердце мое едва не остановилось, в отчаянии я попятился. Но увидевшие меня военные отнюдь не стали бросаться ко мне с целью захвата и водворения обратно в камеру; наоборот, они торжествующе заорали, потрясая факелами и оружием:

- Смотрите, смотрите ! Он жив ! Виват !!!!

- Виват!!! – откликнулось откуда-то снизу многоголосое эхо.

- Виват Его Высочеству Иоанну Антоновичу !!!!

- Виват!!! – вновь вторило эхо.

Еще плохо осознавая, что произошло, от избытка адреналина и от неожиданности я потерял сознание, в последний миг ощутив, что меня бережно подхватывает множество рук.