Когда нечисть плачет ( или драма на болоте)

«Лесной вечер: или как нечисть устроила драму»

Часть первая: Кикимора и её суп

Кикимора сидела у котла. Болото — тихое. Туман — густой. И только бульканье супа нарушало тишину.

— Этот рогатый увалень снова прошёл мимо, — ворчала она, помешивая варево прутиком от сухой ивы. — Глянул на болото, фыркнул… и погнался за какой-то белкой с лентами!

Бросила в котёл третью лягушку — сначала задние лапки.

— Неважно, — бормотала. — Ты ещё умотаешься. А у меня есть… суп.

В котле шипело зелье:

— Эх, Леши… — вздохнула она, пробуя бульон. — Горький, как твоя неблагодарность. Лучше добавь мёда. Нет, подожди… пепел от старого костра. Значит, он помнит прошлый год, когда мы вместе собирали грибы. Ты тогда улыбался! Ну… почти.

Осторожно капнула росу из паутины в котёл — связь, как говорят. Нить от болота прямо к его бороде.

— Пусть он меня не любит, — шептала она, оборачивая котёл мхом. — Пусть он просто вспомнит, что болото не пустует. Что кто-то ждёт. Готовит. Надеется.

И где-то в чаще Леший вдруг почувствовал непреодолимое желание посмотреть в сторону болота.

Часть вторая: Леший и девки

Лешему вдруг потянуло — не мхом, не сыростью, а дымком с болота. Тоненьким, сладковатым… с привкусом мухомора и чего-то очень личного.

— Эх, — вздохнул он, почесав бороду, в которой гнездилась мышь, — Кикимора опять варит. Ностальгия, чёртова…

Уже прикрыл глаза, представил, как выходит к котелку, как она ворчит, но подаёт ему деревянную ложку…

И тут — трещина в кустах.

Не лось. Не кабан.

Девки.

Шикарные. Ядрёные. В коротких сарафанах, с корзинками, смеются так, что у дуба кора трескается от зависти. Одна — в ленточках, другая — с родинкой над губой, третья… третья вообще глянула прямо в его сторону — и Лешему показалось, что ветер стих.

— Ох, блин, — пробормотал он, спотыкаясь о собственный мох. — Ну зачем прямо сейчас?!

Но что делать — инстинкты берут верх.

Он — лес. А лес не может терпеть, когда в него входят с таким смехом и не просят разрешения.

Лешему стало жарко под корой.

И он, конечно, пошуршал.

Сначала — тихо: ветку сломал, гриб под ногу подкинул.

Потом — громче: тропинку завёл в кусты, мостик над ручьём «случайно» перекосил.

Одна девка аж вскрикнула — «Ай, куда я?!» — и упала прямо в мох.

Лешему сердце подскочило в горло.

— Вот сейчас, — думает, — сейчас она останется. Стемнеет. Я выйду. Скажу: «Не бойся, я — хозяин». А она…

Но нет.

Подруги её вытащили, засмеялись, даже не оглянулись.

— «Поехали в инстаграм! Тут же идеальное освещение!» — кричит одна, выставляя телефон в луч заката.

Лешему сжал кулаки (из корней).

— Ну ладно, — шепчет, глядя, как тропинка сама возвращает их к дороге. — Гуляйте.

А ночью…

А ночью у Кикиморы будет компания.

Потому что теперь ему тоже надо сварить суп.

Только не приворотный.

А обидный.

Часть третья: Банник в расцвете сил

Банник сидел в чулане за печкой уже с утра.

Слышал, как девки на тропе смеялись, как Лешему за ними шуршал — дурак лесной, всё не учится.

А он-то знал: они придут не к нему — но они зайдут к нему. Обязательно.

И вот — запах дров, треск берёзы, дым пошёл ровно, как по маслу.

— Начинается, — прошептал Банник, облизнув губы (да, у него есть губы — когда он хочет).

Дверь скрипнула.

Вошли — румяные, взъерошенные, с искрами в глазах.

Сняли всё. Без церемоний. Потому что баня — не музей, а храм счастья.

Банник замер в пару.

Сердце — не то чтобы в пятки, а прямо в поддувало.

— Господи, — думает, — да тут три счастья сразу! Как выбрать?

Одна — с косой до пояса, другая — с веснушками, как брызги солнца, третья — вообще села на лавку и запела… ну, то, что в бане не поют, но он сделал вид, что не слышал.

Схватил веник. Свежий, душистый, с листьями, что вчера ещё на дереве шептались.

— С кого начать? — шепчет, дрожащим от волнения голосом. — С той, что поёт? С той, что смеётся? Или… с той, что смотрит прямо в пар — как будто чувствует?

Он делает шаг…

И тут — хлоп! — дверь снова открывается.

— Девчонки, вы где?! — кричит чей-то голос. — Машина ждёт!

Всё.

Банник втянул голову в плечи (он умеет).

Девки — в полотенца.

Пар — осел.

Счастье — уехало на «Рено».

Он сидит в углу, сжимает веник так, что листья плачут.

— Ну ладно, — вздыхает. — Значит, завтра.

А сегодня — вымою пол.

И печку протру.

И… новый веник заготовлю.

На всякий случай.

Часть четвёртая: Домовой и веник на стуле

Весь день Домовой дул в щели, чтоб хозяйка чихала.

Собирал пыль в кучки — чтобы она ругалась.

Дразнил кота, чтоб тот опрокинул вазу с сушёными травами.

Потому что без неё в доме — пусто. Даже тишина какая-то… чужая.

А тут — скрип калитки.

Смех, усталый, но счастливый.

И запах…

— Ох, — выдохнул Домовой, прячась за плинтус. — Лес. Баня. Берёза. Живость.

Они вошли — румяные, с мокрыми волосами, с веничком, брошенным на стул, как свидетель подвига.

Кто-то пел. Кто-то смеялся, что «Леший точно за мной бегал».

Кто-то обняла кота — и кот, недовольный весь день, вдруг заурчал, как чайник.

Домовой выглянул из-под печки.

Сердце у него — не в груди, а в половице, но сейчас оно бьётся в такт их шагам.

Он подкрался к стулу, на котором лежал веник.

Осторожно — лапкой-тенью — коснулся листочка.

Там ещё тепло. И капелька пота. И смех, впитанный в древко.

— Эх, — шепчет он, — опять ушли без меня.

Но… пахнет домом, который ждут.

Он улыбнулся (в доме на секунду мигнул свет).

Потом — подбросил угля в печку, чтобы вода быстрее закипела.

Поправил подушку на диване — чтоб удобнее было упасть.

И прошептал в угол:

— Спи спокойно, кот. Сегодня они вернулись.

А значит — всё будет хорошо.

Часть пятая: Русалка и её парень

— Опять этот Лешак по лесу шуршит, — бурчит Русалка, проводя гребнем по мокрым прядям. — Слышишь, как девок заводит? Хихикает, как будто впервые видит юбку. Да брось, старый… У тебя с этими глазами — только мох да кора.

Она смеётся, откидывая волосы. Капли летят дугой, вспыхивая на солнце, как брызги ртути.

— А у меня — свежеутопленный.

Юный. Глаза ещё не помутнели.

Сам принёс венок из кувшинок, да так аккуратно — будто я царевна.

Не то что эти, что кричат «ааа, русалка!» и падают в воду с раскрытыми ртами.

— И уж точно не как Водяной в прошлом году, — вздыхает, морщась. — Целое лето «ухаживал».

Холодный такой, скользкий… Прямо аж мурашки.

На нём пиявки так отожрались — стали больше, чем та «подарко-древность», что он мне принёс.

— Подарил, — передразнивает, — череп чудовища! С плесенью! Говорит: «Редкость, тысячелетняя!»

Ну скажи на милость — зачем мне это? Я ж не Кикимора — супчик не варю.

Не Банник — в парной не сижу.

Я — девушка, между прочим!

Хоть и с хвостом.

— А мой-то… мой вечерами байки рассказывает.

Про штуку, что весь мир показать может — другие страны, города, где дома до облаков.

Говорит, есть такие звёзды, на которых люди живут.

Да разве такое возможно?

Она улыбается, глядя в воду.

— Ну, байки они и есть байки…

Но говорит так — аж заслушалась.

Голос тихий, как течение после дождя.

И глаза — как будто сам верит.

— Пусть даже неправда…

Зато красиво.

Русалка вздыхает, но в голосе — тепло:

— Ладно, пусть Лешак бегает. Пусть Водяной плесенью кичится.

А я пока посижу. Послушаю, как мой парень шепчет мне про луну…

и как вода обнимает мои ноги, будто говорит: «Ты красива. Ты достойна. Ты — не одна».

Она улыбается.

Солнце играет на волне.

Где-то в лесу — снова смех.

Но теперь он уже не её забота.

Часть шестая: Водяной на камне, а душа — на мели

Сидит Водяной на валуне своём, что в самом сердце подводного леса, где даже солнце не смеет глядеть прямо — только лучики зеленоватые, как усталые духи, пробираются сквозь толщу воды. Ил под ним — не ил, а целый ковёр дум невысказанных, грёз несбывшихся, да обид давнишних. Водоросли вокруг — будто бы девицы скромные — колышутся в такт течению, словно вздыхают: «Ох, батюшки… опять он за своё».

А он — смотрит.

Точнее — злобно пялится сквозь муть на поверхность, где Русалка, проклятая сердечница, в третий день подряд крутится возле нового… свежеутопленного.

— Ужо, — ворчит Водяной, кулаком (точнее, плавником) по камню стукнув. — Ужо ты у меня, ласточка ненаглядная…

Он-то за ней годами вьётся, как уж у проруби — тихо, настойчиво, с достоинством. Целые оды сочинял ей про луну в пруду, про перламутровые сны, про то, как он её зеркалом из чешуи смастерил… А она — хлоп хвостом, да в сторону: «Ах, Водяной, ты добрый, конечно… но скучный. Как ил под пяткой».

А теперь — смотри-ка! Приволокла какого-то юношу, что вчера ещё по берегу с девицами шептался, а нынче — глаза остекленели, пузырьки пускает, а Русалка возле него кружит, как пчела над первым цветком. И байки ему рассказывает — про жемчужные дворцы, про говорящих окуней, про то, как она однажды луну украла, чтобы свет ей ночью не мешал спать. И он, зараза, слушает! Аж челюсть отвисла — хоть водоросль вешай.

— Да что в нём такого? — шипит Водяной сквозь зубы, что давно уже не чистил (а зачем? — кто его, кроме рачков да улиток, видит?). — Лицо смыто, голоса нет, в груди — вода, а не сердце… А она — аж рот раскрыла! Будто он ей сказку про рай на дне рассказывает!

От злости вокруг Водяного муть поднялась — такая, что даже призрачные мальки, что обычно около него вертелись, как надежды у тонущего, — разлетелись в панике. Ветви ивы над головой затрепетали, будто жалеют — или, наоборот, хохочут.

— Ну, погоди, красавица, — бурчит он, сжимая кулак. — Пущай пока глазами любуется… А скоро — глаза его перестанут видеть, память — запямятует, голос — заглохнет, как у старого жаба. Тогда-то и приду я… С чашей тины, с песней забвения, с обещанием, что не бросит…

И замолчал. Только бульканье да плеск далёкого хвоста доносится сверху.

— А может… — задумчиво почесал он мох на затылке, — к Кикиморе сходить? У той, чай, зелье ещё не выдохлось… Приворотное… Или… отворотное — для него, хвастуна?

Но тут же махнул плавником:

— Нет. Не по-царски. Водяной — не ведьма. Он — страж глубин, хранитель тайн, повелитель течений! А не…

(тут он запнулся, вспомнив, как вчера под камнем искал блестящую пуговицу — «авось понравится»).

— Ладно, — вздохнул он, и вздох его поднял целое облако ила. — Пущай пока влюблена. А я подожду. Вода — терпелива. И если не сегодня, так завтра…

(и тут в голосе его — почти поэзия):

— …она вспомнит, кто ей луну в пруду зеркалом дарил… Кто молчал, когда она плакала… Кто знает, как шепчет осока в полночь…

И снова — взгляд наверх.

Русалка смеётся — тихо, звонко, как ключевая вода по камням.

Свежеутопленный пытается держаться за иву… и тонет.

А Водяной — сидит.

Думает.

Ждёт.

И медленно, очень медленно, улыбается.

Потому что знает:

всё, что уходит под воду — рано или поздно становится его.

Часть седьмая: Болотник и его мечты

Сидит Болотник посреди трясины — не на троне, нет, а на мокрой кочке, которая больше похожа на могилу, чем на сиденье. Вокруг — тишь да муть. Поговорить не с кем, разве что с жабами. А те, как водится, молчаливы: сидят, глазами хлопают, будто всё знают, да молчат — из вредности.

Из леса доносится смех — звонкий девичий. Леший опять кого-то водит. То ли заблудил, то ли заколдовал — какая разница, если сердце бьётся чаще. А вот Русалка и вовсе на берег выползла. Значит, поёт. Греется под Ярилой. Солнышко сегодня ласковое, золотое… да только до болота его луч не достаёт — тени здесь густые, как старая заварка.

И тут — нюх!

Потянуло дымком, да таким вкусным, по-домашнему. Грибочки, травки, чуть перчика из ведьминого мешка… Да это же Кикимора суп варит! Опять.

— Ох уж эта… — буркнул Болотник, глядя в чащу. — Всё Лешего охмурить хочет. Да на что он ей сдался? Гуляка он, поганец. За каждой юбкой волочится! Девки его любят — страсть! А она — сиди, жди, глаза на мокром месте держи…

Сплюнул он — ил брызнул.

Жаба, гревшаяся на соседней кочке, в ужасе бултыхнулась в воду — бульк!

Но тут… вздохнул. Взгляд устремился вдаль, словно сквозь тину и туман он что-то увидел.

— Ах, как же она… прекрасна…

Голос — не голос, а шелест камыша под водой.

— Волосы — как осока, струятся по течению… глаза — огромные, шальные… а статная — мечта, а не женщина…

Замолчал. Покачал головой. Мох с ушей свисал.

— Вот так… мечта… Сиди теперь, мечтай.

Но тут в животе заурчало. И не от тоски — от голода.

А в нос снова ударил аромат того супчика.

— Эх… — поднялся он, нехотя, но уже с огоньком в глазах. — Пока Леший за девками гоняется… пойду-ка я к Кикиморе. Чай, накормит голодного, приласкает… сказку расскажет, может, и…

(тут голос стал тише, почти шёпотом)

— …и разглядит того, кто столько лет о ней мечтает…

И с этой мыслью — шустро вскочил!

Прыг — с кочки на кочку!

Шлёп — мимо трясин!

Жабы в ужасе разбежались — кто в ил, кто под корягу.

А Болотник — бегом, почти весело, к кромке болота, туда, где над котелком вьётся дымок, где Кикимора, ворча, помешивает ложкой и загадывает, что Леший наконец-то «остепенится»…

Не зная, что сегодня — его день.

Или хотя бы день горячего супа.

Часть восьмая: Шишига, Кикимора и болотные сплетни

Жила-была в глухомани, где даже волки обходят стороной, Шишига. Не ведьма-ведающая. Не бабка-бабушка всему лесу, хоть никто её дедушкой не звал.

Хатка у неё — не избушка на курьих ножках, нет. Та давно упала — ибо ноги-то сгнили, а она не стала чинить. Теперь живёт под корнями старого дуба, что сам по себе наполовину — в земле, наполовину — в небе, и не знает, то ли он жив, то ли покойник. Как и она.

На дворе — вечер. Костёр потрескивает, но не хворостом, нет. Сушёными обещаниями горит. Тех, кто пришёл ночью, поклялся, что «никому не скажет», а утром — разнес по всей округе, что «Шишига руки точит да в котле детей варит».

— Эх, люди… — буркнула она, подбрасывая в огонь очередную «я тебя люблю навеки» — записку, написанную углём на бересте. — Любовь-то у вас — как роса: к полудню и след простыл.

И тут — шурш-шурш! — из тумана, будто из-за угла подружки, вынырнула Кикимора с чайником в одной руке и свежей порцией сплетен — в другой.

— Эй, старая! Чай заварила! Травки свои добавила… ну, ты знаешь — чтоб язык не прилипал к нёбу, когда правду говоришь.

Шишига даже не открыла глаза. Только кивнула в сторону пня:

— Садись. Раз уж принесла чай, значит, сплетни — горячие.

Кикимора уселась, подбросила в костёр щепку — и сразу понеслось:

— Представляешь, Русалка опять на берегу! Сидит, как на балу, хвостом помахивает, поёт… А свежеутопленный возле неё крутится — глаза на лоб полезли! Я б, на её месте, такого бы в тину — раз! — и ноги смыть. А она — рот раскрыла, будто он ей сказку про рай рассказывает!

— Ну, это ж Русалка, — хмыкнула Шишига. — Та не мужа ищет. Та — кто ей в ухо шепнёт: «Ты — самая». А свежеутопленный — пока не оглох, — всё шепчет.

— А вот Болотник! — Кикимора понизила голос, будто кто-то слушает из-под мха. — Вчера мимо бежал — почти бегом! Я аж испугалась: не пожар ли? Оказалось — к моему супчику! Ох уж этот… мечтает, что я его замечу. А сам — весь в иле, как старый чайник.

— А ты? — прищурилась Шишига. — Сама-то приворот вчера варила, да не Лешему, а… себе?

Кикимора покраснела — настолько, насколько может покраснеть ведьма с зелёными щеками.

— Ну… мало ли! — буркнула. — А вдруг он сам придет, а я — чистая, свежая, с запахом морошки и уюта…

(тут голос дрогнул)

— А он… опять за девками!

— Да брось! — Шишига захохотала, и от смеха у неё с плеч слетел жук-плавунец. — Леший — не мужик. Он — лес. А лесу — дай волю, он и с грибами флиртовать будет! Это же его природа!

— Ну и пусть! — Кикимора надулась, как лягушка. — Только вот девка новая из деревни — всё к болоту ходит. Цветы кидает. Говорят, заговор на любовь читает. Ага! Как будто Лешему до неё!

— Ой, да пусть читает! — махнула Шишига. — Пущай Лешего как луну любит — издалека и без надежды. Тогда хоть ты отдохнёшь.

— А я и не надеюсь! — фыркнула Кикимора, но глаза блестели. — Просто… поговорить хочется. А то в хате — тишина, да кот на печи храпит, как утопленник.

— Ну так я тут! — мягко сказала Шишига. — У меня хоть костёр из обещаний, да чай — настоящий. И язык — острый, но не злой.

Кикимора улыбнулась. Налила чай.

И пока пар шёл над чашками, а где-то в лесу Леший опять кого-то «терял», две ведьмы болтали — не о любви, не о приворотах…

А просто — о жизни.

Потому что даже нечисть иногда хочет быть просто услышанной.

От автора

Цикл «Болотные сплетни» — это попытка взглянуть на славянскую нечисть не как на монстров, а как на живых существ со своими характерами, привычками и чувствами.

В народных поверьях духи местности — это