Когда помогают бесы

Я открыл глаза, и свет за окном был не утренним, а каким-то сонным, застиранным. Будто день начался, не успев толком проснуться. Я повернул голову. На тумбочке, где раньше лежали часы, сейчас лежала только пыль. Часы я убрал в ящик полгода назад. Зачем? Потому что время перестало делиться на «важно» и «неважно». Оно стало плоским, однородным, как эта серая мгла за окном. «Десять утра» или «четыре дня» — какая разница, если тебе некуда спешить и не к кому идти?

Я поднялся, и тело отозвалось привычной, глухой тяжестью. Усталостью, въевшейся в кости. Как будто я проспал не семь часов, а семь лет, и каждую минуту этого сна таскал на спине мешки с песком.

«Системная ошибка» — промелькнуло где-то на задворках сознания. Старая, стертая до дыр метафора. Когда-то мой мир был системой: чёткой, логичной, с KPI и дедлайнами. Теперь система дала сбой на самом фундаментальном уровне. Я — её главный администратор — сидел перед выключенным монитором и смотрел в пустоту.

На кухне царил не лабораторный, а заброшенный порядок. Чисто, потому что нечем пачкать. Пусто, потому что не для кого готовить. Я включил чайник. Тишина растаяла под напором шипения чайника, будто туман, рассеивающийся в утреннем свете.

В окне отражалось моё лицо — не то, чтобы изможденное, просто... запущенное. Щетина в два дня, потому что вставать и проводить по ней бритвой стало подвигом. Волосы сбились в какую-то невразумительную копну, в которой седина спорила с сальным блеском, и оба — с законами гравитации. Получился непреднамеренный и абсолютно нефотогеничный вариант причёски Бориса Джонсона — такой же, в общем-то, признак системного кризиса, просто в масштабах одной головы. Я не болел. Просто перестал себя обслуживать — как сайт на забытом хостинге: технически онлайн, но контент устарел, ссылки мертвы, баннер — пыльный призрак былой активности. Разница между «живым» и «функционирующим» становилась всё призрачнее.

«Интерфейс не отвечает» — подумалось мне беззлобно. Я был этим интерфейсом. Сломанным мостом между внутренним миром, который превратился в пустыню, и внешним, который продолжал шуметь без меня.

Чайник щёлкнул. Я залил кипятком ложку растворимого кофе, смотря, как чёрные гранулы растворяются, превращаясь в мутную, неприглядную жидкость. Напиток одиночества. Я сел за ноутбук. На рабочем столе — папка «Храм Архангела Михаила. Редизайн». Я щёлкнул. На экране ожила фотография старого храма. Камень, поросший мхом. Треснувшая фреска.

«Создаю интерфейс для чужой веры» — подумал я без иронии, с какой-то усталой констатацией факта. Я соединял кнопки, формы, шрифты. Строил цифровую лестницу, по которой другие могли бы подняться к чему-то светлому. Сам я у подножия этой лестницы сидел на корточках и разглядывал трещины в асфальте.

Я увеличил фото. Глаза святого на потрескавшейся фреске смотрели прямо в объектив. Прямо на меня. В них не было упрёка. Была какая-то бесконечная, спокойная грусть. Как будто он смотрел не на грешника, а на заблудившегося. Мне стало не по себе. Не от страха, а от стыда. Стыдно было сидеть здесь, в своей тихой капсуле отчаяния, и делать вид, что помогаешь другим найти выход.

На экране всплыло напоминание: «Созвон с о. Николаем. 11:00». Я вздохнул. Разговор с батюшкой всегда был одним и тем же ритуалом. Он — тёплый, немного простодушный, пытался заглянуть за мой профессиональный фасад. Он пытался заглянуть мне в душу через веб-камеру, а я просто поднимал межсетевой экран из профессиональной вежливости. Мои ответы были отполированы и стерильны, как README-файл к проекту: «Да, батюшка, адаптивную вёрстку делаем», «Нет, хостинг надёжный, DDoS-атаки не страшны», «Согласен, тёплый цвет кнопки «Пожертвовать» повышает конверсию». Я превращал каждую нашу беседу в техническое совещание, где его вопросы о смысле отскакивали от моих диаграмм Ганта и требований к юзабилити. Он спрашивал: «А вам самому близка эта тема, Андрей?» А я начинал рассказывать про кеширование иконок, чтобы страницы святых загружались быстрее. Самый надёжный фаервол — это поток специальных терминов. И я был в нём гениален.

Я допил кофе. Осадок на дне кружки напоминал ил со дна высохшей реки. Пора было выходить. Не потому, что хотелось, а потому что врач на прошлой неделе, выслушав мои жалобы на постоянную усталость и головокружение, сказал: «Вам нужен свежий воздух и движение. Возможно, просто стресс. Депрессия». Он выписал витамины и успокоительное. Я купил витамины. Успокоительное выбросил в мусорный бак у подъезда. Не признаю химические заглушки.

Перед зеркалом в прихожей я на секунду замер. Отражение смотрело на меня пустыми, выцветшими глазами человека, который давно перестал быть главным героем своей жизни. Он был скорее наблюдателем. Смотрителем пустой квартиры.

Сеанс 14807. Пользователь: Андрей. Статус: активен, но не в сети. Все запросы перенаправлены в никуда.

Я натянул куртку, вышел и захлопнул дверь. Чтобы в этом городе с его шумными набережными и чужими голосами я мог на время притвориться человеком, у которого есть дела.

Дверь подъезда закрылась с глухим, почти осязаемым звуком, как будто тяжёлый занавес опустился. Свежий воздух ударил в лицо. А впрочем, не совсем свежий, а влажный, солёный, густой от запаха моря, мазута и выхлопных газов. Я сделал несколько шагов и остановился, дав глазам привыкнуть к свету. Город гудел на низких частотах, как серверная комната. Гул машин с проспекта, крики чаек, далёкий гудок парома.

Я пошёл вниз, к набережной. Ноги несли меня сами по-старому, стёртому до дыр маршруту. Когда-то я ходил здесь с Катей. Потом — один, но с мыслями о работе, о дедлайнах, о том, что нужно купить к ужину. Теперь в голове был только белый шум, поверх которого иногда проскакивали обрывки фраз, как сообщения об ошибках в лог-файле.

Ошибка 404. Страница не найдена.

Севастополь раскинулся передо мной террасами, ярусами, слоями. Не город, а архив. Груда нагромождённых друг на друга эпох. Вот серые коробки хрущёвок, налепленные на склон, как грибы после дождя. Чуть ниже — массивные сталинки с колоннами, которые пережили войну, но не пережили кризис девяностых и теперь медленно осыпались, словно старые генералы на пенсии. А у самой воды — отреставрированный Приморский бульвар, вылизанный до глянцевой стерильности. Идеальные линии, ровный цвет. Он был безупречен, как шаблонный корпоративный сайт. Красиво, дорого, функционально, но без единого бага — а значит, и без характера, без шероховатости, в которой и живёт душа. Как открытка, которую только что распечатали — яркая, но без истории.

Я видел не дома. Я видел интерфейсы. У каждого — своя устаревшая графика, свои баги, своя история обновлений и сбоев. Однажды, в пьяном угаре после развода, я попытался объяснить это Сергею. «Смотри, — говорил я, водя пальцем по запотевшему стеклу машины, — вот это здание — оно на Symfony, старое, но надёжное каркасное. А вон тот новодел — чистый React, быстрый, красивый и абсолютно пустой внутри». Сергей тогда хлопнул меня по плечу и сказал: «Ты совсем съехал, братан. Надо тебя в систему вернуть».

Я свернул с набережной в узкий переулок, ведущий вверх. Здесь было тише. Тень от высоких стен гасила звуки. И тут я увидел его. Дом. Вернее, то, что от него осталось.

Две соседних сталинки стояли, как обычно, мрачные и надменные. А между ними зияла пустота, затянутая синим строительным брезентом, который выцвел до грязно-серого. Брезент местами порвался, и сквозь дыры была видна внутренность разрухи: груда кирпича, ржавая арматура, торчащая к небу. Но фасад… Фасад устоял. Точнее, его центральная часть. Над грудой мусора парил каменный портал. Два изящных пилястра поддерживали полукруглый фронтон, в центре которого всё ещё угадывался лепной герб — то ли дворянский, то ли купеческий. Камень был покрыт копотью и мхом, но линии его были безупречны — гордый, немой укор всему, что рухнуло вокруг.

Я замер. Это была не красота. Это было упрямство. Какая-то древняя, нечеловеческая логика, заставившая этот камень пережить взрывы, пожары, равнодушие. Он просто остался. Без причины. Без функции. Просто как факт.

В кармане завибрировал телефон. Я машинально вытащил его. На экране — «Серёга (работа)».

Входящий запрос. Источник: прошлая жизнь.

Я принял вызов.
— Андрей, привет! — голос Сергея был таким же, как всегда — громким, насыщенным фоновым шумом офиса, уверенным. — Ты где там? На море, как я погляжу, чайки орут.
— На прогулке, — коротко ответил я, не отрывая глаз от портала.
— Отлично, значит, голова свежая. Слушай, есть тут один проект. Ребята из финтеха, стартап, горы денег. Им нужна человек-оркестр, чтобы всё с нуля выстроить: и процессы, и контроль качества, и команду. Я сразу о тебе подумал. Зарплата… ну, ты меня прости, но в твоих нынешних монастырях таких цифр и во сне не приснится.

Он назвал сумму. Цифра была действительно внушительной. Ровно в пять раз больше, чем я зарабатываю сейчас, ворочая пикселями для храмов. Ровно столько, чтобы снова купить часы. Чтобы снова начать измерять время. Чтобы заполнить эту пустоту деньгами, делами, важными звонками.

— Серёг, я…
— Не отказывай сразу! — перебил он. — Я знаю, ты в своем кризисе среднего возраста, в поисках смыслов. Но, брат, смыслы — они там, где движение. Где драйв. А ты что? На обочине. Возвращайся в систему. Офис, команда, KPI, бонусы… Жизнь, блин!

Я смотрел на каменный герб над руинами. На его едва различимый девиз. Какая-то латынь, стёртая временем.
— Это не моя система теперь, Сергей.
— Твоя, не твоя… Она работает. А то, чем ты занимаешься — это… это что? Благотворительность для попов?
В его голосе не было злобы. Было искреннее недоумение. Он не мог понять, как можно добровольно выйти из игры, где есть чёткие правила и призы.
— У них тоже есть свои KPI, — сказал я глупо. — Только измеряются в других единицах.
Сергей фыркнул.
— В свечках, что ли? Ладно, не буду давить. Подумай. Предложение крутое. И, Андрей… — его голос на секунду стал тише, почти человеческим, — сходи к врачу нормальному, а? А то ты в последний раз выглядел… ну, как этот твой разрушенный дом, про который ты мне тут рассказывал.

Он сказал «пока» и бросил трубку. Тишина, наступившая после звонка, была гуще прежней. Я опустил телефон и снова посмотрел на портал. Воздух вокруг словно загустел. Я представил себя в том офисе, в дорогой рубашке, с новыми часами на запястье. За стеклянной стеной — команда. На мониторе — графики, рост, зелёные стрелки вверх. Движение. Драйв. Система.

И тут я понял, что чувствую. Это была не ностальгия. И даже не сомнение. Это была пустота. Абсолютная, бездонная. Предложение Сергея было не мостом обратно, а лишь ещё одной формой эскапизма от этой пустоты. Чтобы не видеть её каждый день. Чтобы не видеть этого камня, который остался, хотя всё вокруг давно развалилось.

Я повернулся и пошёл прочь от руин. В ушах ещё звенел голос Сергея, смешанный с гудением города. Я засунул руки в карманы и нащупал там крошки от вчерашней булки. Жизнь, блин.

Соединение с хостом «Прошлая жизнь» разорвано. Причина: отсутствие аутентификации.

Я вышел обратно на набережную, к свету и шуму. Но каменный портал с выцветшим гербом остался у меня за спиной, как немой вопрос, на который у меня всё ещё не было ответа. Только тихий, навязчивый шум в ушах, похожий на гул отдалённого прибоя. Или на предупреждение системы о фатальной ошибке, которую пока ещё можно проигнорировать.

Вечер затянулся, как старая резинка — серый, бесформенный, липкий. Я закончил правки для о. Николая, отправил файлы и откинулся на спинку кресла. В квартире сгущались сумерки, но я не включал свет. Мерцание экрана было единственным источником жизни в этой камере, холодным и немигающим, как глаз киборга.

Именно в этот момент, когда я потянулся за пустой кружкой, мир накренился.

Это не было похоже на обычное головокружение от усталости. Пол под ногами не поплыл, а словно провалился на сантиметр вниз. Одновременно в висках ударил тупой, давящий гул, как будто кто-то запустил внутри черепа тяжелый, не отбалансированный мотор. Я инстинктивно вцепился в край стола. Ладони стали влажными и холодными. В горле подкатил комок тошноты.

Сбой. Внезапная потеря стабильности. Причина: перегрев? Переутомление?

Я зажмурился, дыша ртом, как меня когда-то учили — глубоко и медленно. Через минуту, показавшуюся вечностью, мир постепенно вернулся на свою ось. Гул отступил, оставив после себя лишь тонкий, высокий звон в ушах. Слабость разлилась по телу теплой, неприятной волной, отняв все силы. Я чувствовал себя как старый ноутбук после внезапного отключения электричества: вроде бы работает, но все процессы едва тянутся, и каждый чих системы может стать последним.

Я добрался до дивана и повалился на него. «Стресс» — прошептал я в тишину. Голос звучал хрипло и неубедительно. «Депрессия. Недосып. Семь часов за экраном без перерыва». Рациональные причины выстроились в аккуратный ряд, как солдатики. Они должны были успокоить. Но внутри, в самой глубине, где прячется животный страх, что-то едва уловимо дрогнуло.

Не выдержав, я снова потянулся к ноутбуку, притянул его к себе. Свет экрана в полутьме был слепящим. Я открыл браузер. Курсор мигнул в строке поиска. Я набрал: «внезапная слабость головокружение тошнота».

Выдало миллион результатов. Форум паникёров, статьи на медицинских порталах с рекламой БАДов, пугающие списки симптомов, ведущих к страшным диагнозам. Я прокручивал страницу, глаза скользили по знакомым словам: «анемия», «гипогликемия», «ВСД»… А потом дальше: «опухоль», «рассеянный склероз», «ранние признаки…»

Мышка зависла. Я не стал нажимать. Я просто уставился на эти слова, на эту цифровую пропасть, которая могла засосать меня в бесконечный цикл самодиагностики и страха. Вдруг я с дикой ясностью представил себя в очереди в поликлинике, под белыми стерильными стенами, заполняющим кипу бумажек, слушающим безразличный голос из-за стекла. А потом — холодное кресло, жужжание аппарата, взгляд врача, который уже всё понял, но ещё не сказал.

Нет.
Я резко щёлкнул по красному крестику в углу браузера. Экран погас, отразив моё бледное, искажённое лицо.

«Всё равно не поможет», — сказал я вслух, и мои слова упали в тишину комнаты, как камни в колодец. Система здравоохранения — ещё один глючный, перегруженный интерфейс. На входе — симптомы, страх, надежда. На выходе — очередь, рецепт, ярлык. А между ними — чёрный ящик, в котором твоё тело становится просто набором неисправных параметров. Я не хотел туда заходить. Не сейчас.

В комнате стало душно. Я встал и подошёл к окну, чтобы открыть его шире. Рывком откинул створку. И меня ударило в лицо.

Не ветром. Запахом. Резким, химическим, пронзительным. Формалин. Он висел в ночном воздухе плотной, невидимой пеленой, стекая с крыши соседнего здания — городской клинической больницы. Этот запах — не просто антисептик. Это запах консервации. Вечности в банке. Он выветрил из меня всё. Воздух, мысли, саму возможность дышать.

Это был триггер. Паническая атака, холодная и беззвучная, сжала горло ледяной рукой. Перед глазами промелькнуло не изображение, а ощущение: холодная металлическая поверхность под спиной, яркий слепящий свет лампы, безличные руки в перчатках…

Я рванулся назад, захлебываясь чистым воздухом комнаты, и со всей силы хлопнул окно. Стекло задребезжало в раме. Я стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и давил рвущийся из груди кашель. Сердце колотилось где-то в горле. Вонь ещё стояла в ноздрях, въедаясь в память.

Я закрыл глаза. В темноте под веками плясали зелёные круги. Где-то внизу, за окном, город гудел своей бессмысленной, живучей жизнью. А в моей комнате теперь висел невидимый шлейф смерти. И слабость в ногах, и этот гул в голове — они больше не были просто «усталостью». Они стали молчаливыми союзниками того запаха. Первыми тихими шагами чего-то неотвратимого, что только что постучалось в мою дверь, а теперь ждало за порогом, растворяясь в ночи, но не уходя до конца.

Я так и не включил свет в тот вечер. Сидел в темноте, слушая, как тикают водяные трубы в стене. И пытался не думать о том, что настоящий сбой, возможно, только что перешёл из категории «софтверной» ошибки в категорию «аппаратной». А это, как знает любой технарь, почти всегда приговор.

Тьма в комнате была не абсолютной. Её разбавлял тусклый оранжевый свет уличного фонаря, просачивавшийся сквозь щель в шторах. Он отбрасывал на противоположную стену длинную, искаженную тень от спинки стула — сломанный крест, стрелу, направленную в никуда. Я сидел на краю кровати, и формалин все еще стоял на языке, горьким химическим привкусом страха.

Нужно было отвлечься. Зацепиться за что-то настоящее. Я протянул руку к нижней полке книжного стеллажа, к тому самому, где за коробкой с кабелями и стопкой старых журналов лежало прошлое. Мои пальцы нащупали шершавую кожаную обложку.

Я вытащил блокнот. Он был тяжелым, плотным. На обложке — вытисненная золотом, почти стершаяся надпись: «Эскизы и заметки». Я открыл его. Запах старой бумаги, графита и сладковатого клея ударил в нос, перебивая на мгновение призрачный формалин. Я включил настольную лампу, и под ее теплым желтым светом ожили линии.

Здесь не было сайтов. Не было интерфейсов, пикселей, дизайн-систем. Здесь жили формы. Четкие, уверенные штрихи фасадов, которые я зарисовывал, будучи студентом. Тончайшая вязь лепнины на карнизах особняков. Арки, колонны, пропорции. На полях — пометки, расчеты, цитаты из Витрувия: «Прочность. Польза. Красота».

Я перелистывал страницы. Вот проект беседки для парка, который так и не построили. Вот эскиз реконструкции портала того самого разрушенного дома — моя юношеская попытка «починить» прошлое на бумаге. Моя рука тогда вела линии без сомнений. Каждый штрих был утверждением: мир можно понять, измерить, улучшить. Хаос — это лишь непрочитанный порядок. Руины — это чертежи для будущего здания.

Я провел пальцем по пожелтевшей странице, по контурам капители. Это был язык, на котором я когда-то думал. Язык гармонии и смысла. Теперь я думал на языке ошибок, сбоев и пустых запросов.

Что случилось с тем парнем? Он не умер. Он просто… апгрейднулся. Оптимизировался до неузнаваемости, пока не стер сам свой исходный код. Он верил, что создает системы, которые упорядочивают жизнь. А в итоге создал такую сложную систему для себя, что она сама его и похоронила под слоем метрик, KPI и бессмысленных действий.

Глаза начали слипаться. Слабость, будто черная вата, заполняла все тело. Я аккуратно закрыл блокнот, положил его на тумбочку и выключил свет. Тень от стула снова стала черной, безликой дырой в полумраке.

Сон навалился сразу, тяжелый и без сновидений. А потом — провал. И в этом провале, в густой, бархатной тьме, отличной от тьмы комнаты, появились глаза.

Не светящиеся. Не демонические. Просто глаза. Человеческие. Темные, глубокие, как колодцы. В них не было ни угрозы, ни гнева. Только бесконечная, тихая печаль. Они смотрели на меня не со стороны, а изнутри этой тьмы. Смотрели так, словно видели не мое тело на кровати, а то, что за ним — трещину в душе, пустоту, этот странный холод, идущий изнутри.

Во сне я не испугался. Я замер, встретившись с этим взглядом. И в тот миг мне показалось, что я узнаю эти глаза. Это были не глаза жены, не матери, не старца из храма на сайте. Это были глаза… того самого портала. Каменные, стертые, но все еще хранящие память о форме. Они смотрели с немым укором, с бесконечным сочувствием, с вопросом: «Почему ты сдался?»

Я потянулся к ним во тьме, но они не приблизились. Они просто растворились, растаяли, как чернильная капля в воде, оставив после себя лишь эхо той печали — тяжелое, влажное пятно на душе.

Я проснулся от собственного вздоха. Резкого, как всхлип. В комнате было тихо. Часов не было, но по густоте тьмы за окном я понял — глубокая ночь. Я встал, прошел босиком по холодному полу к окну, раздвинул шторы.

Город внизу не спал. Он мигал. Огни набережной дрожали желтыми червячками в черной воде. Окна в домах-коробках горели редкими, одинокими точками — такие же, как я, люди в своих ячейках. Все работало. Дороги, сети, свет, вода. Великая, сложная, бездушная машина города.

Я положил ладонь на ледяное стекло. От моего тепла вокруг нее образовался матовый кружок, запотевший контур.

«Всё работает, — подумал я, глядя сквозь этот кружок на мир. — Кроме меня».

Фраза повисла в тишине, как констатация факта. Как диагноз. Я был сломанным модулем в исправной системе. Посторонним шумом в отлаженном коде. Трещина, которую я чувствовал с утра, теперь прошла не по штукатурке потолка, а прямо посередине меня самого. Она была невидима, но от нее исходил сквозняк пустоты, куда затягивало все: силы, смыслы, даже страх.

Я стоял так, пока кружок от ладони не растаял, и стекло снова не стало холодным и абсолютно прозрачным. Затем я отвернулся от окна и лег обратно в постель. На тумбочке чернел силуэт блокнота — надгробный камень моей прежней жизни.

Трещина расширялась. И сон с печальными глазами был лишь первым предупреждением, первым дуновением из той бездны, что зияла теперь внутри. Следующим шагом должна была стать паника, бегство, крик. Но ничего этого не было. Была только тишина. Глухая, всепоглощающая, в которой уже слышался далекий, едва уловимый гул обвала. И я, к своему удивлению, не закрыл уши. Я стал его слушать.