Когда приходит дьявол

Оглушительный, как грозовой раскат, гул заполняет раскалённое, мерцающее пространство. С пульсирующей болью ядовитым пауком он заползает в уши и проникает вглубь моей дрожащей плоти. Жгучим кипятком растекается по всему телу, затем вспыхивает и, подобно взрыву, разрывает оболочку, вырывается наружу и сливается воедино с пылающим пространством. Жар окутывает потяжелевшее тело и я не могу пошевелиться. Раскалённый воздух вибрирует, светится и давит на грудь, не давая вдохнуть. Я слышу свой сиплый хрип. Он становится всё дальше... всё тише, пока не исчезает вовсе. В глазах темнеет. Я слышу последние удары своего сердца, словно бой далёкого барабана, затихающего в холодной пустоте.

***

Тихон возвращался домой, в родную деревню. Он прошёл уже, кажется, вёрст сто. Три версты он пробежал, когда встретил медведя, который, похоже, почуял запах крови ослабевшей жертвы. Тихон верно служил царю двадцать лет, но после очередного сражения за ничтожный, забытый богом клочок земли его служба внезапно завершилась.

Был замечательный солнечный день, какой бывает в конце лета, когда осень ещё не вступила в свои права, но и лето уже угасало. Их отделение под ритмичный бой барабанов шло в атаку. Был замечательный солнечный день, чтобы жить, но они ровными шеренгами шли умирать.

Две армии должны были сойтись за холмом, на поле, покрытом ковром густой тёмно-зелёной травы, и, как жернова, перемолоть друг друга, оросив траву кровью и устелив её телами павших воинов, которые, разложившись, послужат удобрением и подарят жизнь новым росткам. И когда почва оттает после трескучих зимних морозов, вырастут новые травинки — ещё выше, ещё зеленее.

Две армии столкнутся, и сочная зелёная краска жизни смешается с красной липкой краской смерти и сольётся в жёлто‑коричневые тона, став предвестием затихающей звонкой музыки лета и наступающего шёпота осени.

Две армии яростно схлестнутся в смертельной схватке. Словно они не просто центральные пешки в шахматной партии, которых отправили умирать первыми во имя царя, а будто каждому солдату лично важен этот жалкий осколок земли. Тихон не умел играть в шахматы, но много раз видел, как играли начальники, когда они стояли лагерем. Так же он не умел ни читать, ни писать. Зато Тихон умел метко стрелять — а здесь, на поле брани, это было куда важнее, чем выводить непонятные закорючки или двигать фигуры по шахматной доске. Хотя генерал утверждал, что шахматы важнее.

Был замечательный солнечный день, когда грохот пушек потряс округу и расколол небеса. Послышался приближающийся оглушительный свист, и солнце закрыли десятки пушечных ядер. Они обрушились на землю, сокрушая первые шеренги. Один снаряд отпрыгнул от земли и полетел прямо на Тихона.

Он закрыл глаза и приготовился умереть. Но пушечное ядро пронеслось мимо, обдав его дыханием раскалённого воздуха. Солдат упал и напоролся плечом на торчащий штык ружья мёртвого сослуживца. Тихон лежал в поле рядом с мёртвым товарищем и смотрел в голубое небо, по которому медленно проплывали ватные облака. Для них обоих война закончилась, только для каждого по‑своему.

Очередная ночь застала его в пути. Это была уже третья ночь за его долгую дорогу домой. Две предыдущие он ночевал, устроившись на своём поистрепавшемся кафтане под открытым небом, так он собирался поступить и сегодня. Над застывшими верхушками деревьев висел холодный диск охотничьей луны. Охотничьей её всегда называл отец Тихона. Следующее полнолуние после урожайной луны, когда сбор урожая окончен и мужики занимались добычей зверя. Отец не раз брал его с собой на охоту. Тихон и сейчас надеялся, что по возвращении они вместе сходят на белок или лисиц, и он продемонстрирует отцу свою приобретённую в многочисленных боях меткость. Но прошло уже целых двадцать лет, пока он служил в армии, и он понимал, что родители уже порядочно состарились. А возможно, и вовсе... По телу пробежала дрожь. Становилось очень холодно. Пар от дыхания, густой, как табачный дым, вырывался изо рта и растворялся в холодном лунном свете. Тихон уже выбирал место, где постелить свой кафтан на осеннюю остывающую землю, над которой стелился туман, когда внезапно лес закончился, и он вышел к деревне. Небольшая, залитая серебристым лунным светом деревня стояла на самой опушке леса. Солдат здоровой рукой постучался в первый, стоящий ближе остальных к дремучему лесу дом, сопроводив для надёжности громкий стук криком:

— Хозяин, открывай, впусти переночевать!

В доме послышались шорохи, и из-за закрытой двери раздался грубый, неприветливый голос:

— Ступай своей дорогой, путник. Тебе здесь не место.

— Мужик, я за тебя кровь проливал на войне. Чтобы ты мог спокойно скот пасти и землю обрабатывать, — возмутился ветеран.

— Ты за царя кровь проливал, а мне нет разницы, кому оброк платить, — раздражённо ответил голос, а после небольшой паузы и уже как-то обречённо добавил: — Уходи, солдат, это место проклято!

— Не боюсь я ни чёрта, ни лешего, — воодушевился Тихон. — Мне места много не надо. Хоть и на полу лягу. Третий день в пути. Хоть бы одежда немного просохла.

После небольшой паузы лязгнул засов, и дверь отворилась. В сенях стоял угрюмый мужик с длинной чёрной бородой. В одной руке он держал зажжённую свечу, другую прятал за открытой дверью.

— Меня Генрихом звать, — представился бородатый и кивнул головой. — Заходи, на лавке спать будешь.

В доме было тихо, лишь изредка потрескивали дрова в печи, да завывал ветер в окнах. Генрих усадил ночного гостя за стол. Свечу, которую хозяин держал в руках, он поставил тут же и удалился. Тихон оглядел скудное убранство дома: давно уже не белая, вся в копоти печь занимала половину пространства. У окна стоял массивный деревянный стол, рядом с ним — лавка, на которую хозяин усадил гостя. На полках теснилась глиняная посуда. У двери стоял топор.

Через минуту Генрих вернулся, поставил перед Тихоном тарелку с кашей и бросил кусок чёрного хлеба. В доме вместе с Генрихом жила его семья — жена и трое детишек. Дети уже спали, только самый маленький проснулся от громкого стука и крика незваного гостя. Теперь женщина носила его на руках и тихо напевала колыбельную:

Котик по снегу ходил

Тёмной ночью под луной,

Он мяукал и грустил,

Он искал тропу домой

Самых маленьких ребят,

Тех, что по ночам не спят.

Злой мороз кусал за ушки —

Пора в кроватку, мои крошки.

Котик лапки согревает,

Малыш сладко засыпает.

Мяу-мяу, баю-бай,

Мяу-мяу, засыпай.

Пламя свечи подрагивало, разгораясь то сильнее, то почти угасая, оставляя на стенах причудливые тени. Пустая глиняная тарелка, вся в хлебных крошках, стояла на столе. За окном, освещённый луной, виднелся покосившийся сарай. Тихон смотрел через окно на сарай и слушал тихий монотонный голос хозяина, звучащий в унисон пению.

— Это началось летом. Сначала стали пропадать куры и утки. Мы не придали этому значения, решили, это охотится лиса или куница. Стали закрывать птиц на ночь на замок. Когда Афанасий утром нашёл сломанный замок, мы собрали совет, чтобы решить, что делать дальше. Пётр рассказал, что слышал про деревню, в которой домашнюю птицу и скот охватил мор. После, когда погибли все хозяйственные животные, мор перебросился на людей, и вся деревня, до единого человека, вымерла. «Кто тогда это тебе рассказал, если все умерли?» — возразил Афанасий. Мы договорились по очереди вести дежурство по ночам.

В первые три ночи ничего не происходило. На четвёртую ночь дозорные увидели его — огненного дьявола. Он медленно ходил по деревне между домов в поисках жертвы. Когда часовые вышли из укрытия и окликнули его — он убежал. Позже он вернулся снова, но стал осторожнее. Теперь он не ходил свободно по деревне, он прятался. Иногда его встречали в черноте сарая, иногда видели сидящим в тени деревьев при полнолунии.

Со временем люди перестали выходить из домов по ночам и даже вечером. Ночью выходили только дозорные. Демон по-прежнему забирал животных, хоть и делал это гораздо реже. Слухи о том, что когда закончатся звери, дьявол будет забирать людей, расползлись по всей деревне. Людей охватило безумие. Жители соседних деревень стали избегать нас, как прокажённых. Путники обходят нашу деревню стороной. Ты вышел из леса, если бы шёл по дороге — увидел бы табличку с надписью: «Дальше Бога нет». Её поставили жители соседней деревни. Мы её несколько раз ломали, но они ставили новую. Потом приехал староста и сказал, что бросит в тюрьму каждого, кто осмелится убрать этот указатель. Ужас поселился в нашей деревне. Люди боялись за себя и за свои семьи. Некоторые стали ночевать в церкви, другие оставались дома и верили, что когда мор зверей закончится, дьявол уйдёт. Но прошлой ночью дозорные не вернулись — дьявол забрал их...

Генрих закончил свой рассказ и ушёл спать, повелев ни в коем случае не смотреть в окно. Ребёнок уснул, и супруга хозяина тоже давно спала. Свеча догорела и погасла, погрузив дом в нервную, молчаливую темноту. Только из узкого окна падал тонкий луч серебристого лунного света.

Тихон неподвижно сидел на лавке и, не послушав наставления хозяина дома, смотрел в окно на разваливающийся сарай и вслушивался в ночь. Глаза его постепенно тяжелели, мысли путались. Лунный свет дрожал в глазах, превращаясь то в призрачные фигуры, то в зыбкий силуэт... Тихон вздрогнул и резко вырвался из окутавшей его липкой паутины сна. Ему показалось, что он увидел огненного дьявола. Но во дворе никого не было, только, как и прежде, одиноко стоял тёмный силуэт сарая. Солдат догадался, что это усталость и воображение играют с ним злые шутки. Сон медленно овладевал им и, словно в колодец, затягивал в чернеющую глубину. Мир вокруг растворялся, лишь серебристый луч луны оставался последним маяком в темноте. Вскоре Тихон окончательно погрузился в сон, не заметив, как за окном что-то шевельнулось в тени покосившегося сарая...

Солдат проснулся от шума, доносившегося с улицы. Он вскочил с лавки и бросился к окну. Рядом с сараем бродил огненный дьявол. Он ходил вокруг постройки, а затем стал разглядывать замок на дощатой двери.

Дьявол был в сажень ростом, весь ярко-оранжевого цвета, с невероятно огромной белой головой — без рта, носа и ушей, с одним только большим чёрным глазом на всё лицо. Ужас охватил солдата, но он пытался сохранять самообладание.

Дьявол двигался очень медленно, покачиваясь из стороны в сторону, как ходят моряки. Тихон слышал его громкое сопение. Внезапно дьявол посмотрел в сторону дома. Тихон рывком присел под узким окошком и замер, слушая удары своего разрывающегося от страха сердца.

Идти в атаку на верную смерть под стук барабанов, плечо к плечу с сотнями таких же рекрутов, не так страшно, как сейчас. На войне ты знаешь, чего боишься и от чего можешь умереть. А здесь пугает неизвестность. Что это за существо? Если это правда дьявол, может быть он забирает людей прямиком в ад?

Сопение становилось всё ближе. Тихон лежал на полу под окном и боялся пошевелиться. Внезапно в комнате стало темно — чудовище стояло у окна и заслоняло собой лунный свет. Испуганный солдат слышал его тяжёлое дыхание прямо над собой. Вдруг он увидел, как в окно просунулась толстая огненная рука чудовища.

Солдат мгновенно позабыв чувство страха, выхватил из-за пояса свой боевой нож и воткнул его в руку чудовища. Раздался дикий вопль, и рука тут же исчезла в проёме окна. Тихон окончательно потеряв страх выглянул на улицу. Чудовище исчезло, но по траве в направлении леса тянулся след крови.

«Значит, не дьявол. Обычный смертный», — заключил солдат, глядя на капли красной жидкости на траве.

В комнату вбежал Генрих, крепко сжимая в трясущихся руках топор.

— Оружие есть? — поинтересовался осмелевший от маленькой победы над чудовищем Тихон.

— Только это, — сказал Генрих, показывая свой топор.

— Давай его сюда, — протянул руку солдат. — Ранил я вашего демона, пойду добивать.

— Благослови тебя Бог! — с этими словами Генрих вручил солдату топор.

Солдат медленно шёл по кровавым следам, оглядываясь по сторонам и напряжённо всматриваясь в черноту ночи. Чтобы успокоить нервы и развеять страх, он вполголоса повторял услышанную накануне колыбельную:

Котик по снегу ходил

Тёмной ночью под луной,

Он мяукал и грустил,

Он искал тропу домой

Самых маленьких ребят,

Тех, что по ночам не спят.

Злой мороз кусал за ушки —

Пора в кроватку, мои крошки.

Котик лапки согревает,

Малыш сладко засыпает.

Мяу-мяу, баю-бай,

Мяу-мяу, засыпай.

Воодушевление от первой победы прошло, и страх вновь медленно смыкал свои лапы у его шеи. Он пробирался сквозь густые заросли тёмного, сырого леса. В чаще среди деревьев было куда мрачнее, чем в деревне. Свет луны почти не проникал сквозь переплетённые ветви и листву.

Вдруг ветер принёс человеческий стон. «Значит, дьявол успел кого-то схватить», — догадался солдат и ускорил шаг. В темноте он ударился о что-то ногой, и раздался глухой шум. Тихон положил топор на землю и нащупал предмет — гладкий и круглый. Поднял его повыше, чтобы рассмотреть, и увидел что держит в руках… голову чудовища! Ужаснувшись, он отшвырнул её прочь. Та, с глухим стуком, ударилась о камень и стон резко прервался.

Тихон замер, боясь даже дышать. Невдалеке, там, откуда доносился стон, хрустнула ветка. Солдат не дрогнул, хоть внутри него всё сжималось от ужаса. Он сидел, вслушивался в каждый шорох и всматривался в еле различимую в темноте голову чудовища — и тут его осенило: это не голова, а боевой шлем. Значит под шлемом скрывался обычный человек, которого Тихон ранил. Но зачем он носит эту массивную броню, если она даже не защитила его от удара ножом? Неужели только лишь для того, чтобы вселять ужас в противников? Тихон только сейчас заметил большие красные буквы, выведенные на шлеме, которые он сразу принял за растекающиеся пятна крови. Читать он не умел и подумал, что, может быть, это обозначение рода войск или название царства, из которого тот прибыл.

Спустя время стоны продолжились. Тихон поднял топор и, украдкой стараясь не шуметь, пошёл на звук. Там, среди деревьев, в оранжевом костюме сидел человек. Теперь, когда обезумевший от ужаса мозг больше не дорисовывал несуществующих деталей, Тихон отчётливо видел что это всего лишь испуганный человек.

Не медля ни секунды, он бросился на чужеземца с топором. Чужак услышал приближающегося Тихона слишком поздно и топор с хрустом вонзился ему в плечо. Вторым ударом солдат хотел пробить грудь врага, но тот успел увернуться, и топор, просвистев в воздухе, лишь разрезал костюм, обнажив тело чужеземца. На его груди Тихон увидел православный крестик.

Тихон отбросил в сторону топор, уже занесённый над головой для решающего удара. Чужак упал на спину. На искажённом лице застыл немой ужас и страдание. Одной рукой он держался за окровавленное плечо, сквозь пальцы сочилась густая красная жидкость. Другую, раненую, руку он пытался вытянуть перед собой в инстинктивной попытке остановить нападение.

Когда Тихон увидел нательный крестик, он понял: перед ним такой же человек, как и он сам. В армии генералы утверждали, что их противники — жестокие тираны, поклоняющиеся Бафомету, желающие поработить всех людей и уничтожить их города. Что они не жалеют ни женщин, ни детей, что их сердца чернее самой тёмной ночи. И Тихон верил им. А теперь он увидел перед собой самого обычного человека. Чужак что-то пытался сказать. Тихон встал на колени и наклонился, чтобы расслышать. Он говорил очень тихо, но солдат всё же уловил слова:

— Я просто хотел… есть, — он закашлялся.

— Я долго блуждал по лесу… пока не вышел к деревне…

— Не моё… это не моё время. Я не знаю, как… как сюда попал…

С этими словами он облизал сухие потрескавшиеся губы и его лицо застыло, навеки отразив гримасу страдания.

Солдат встал, осмотрелся и в последний раз посмотрел на чужака. Тело, застывшее в луже собственной крови, напоминало Тихону сцены с полей сражений. Он так устал от войны, а только покинув армию — уже на третий день вновь оказался втянутым в смертельную схватку. Казалось, война преследует его и не желает отпускать. Может быть, бесполезно от неё бежать? Может быть, она поселилась внутри него самого?

Немного помедлив, он направился обратно в деревню, по пути забрав с собой шлем, который больше никогда не послужит своему бывшему хозяину.

Генрих стоял на пороге своего дома. Заметно нервничал и переступал с ноги на ногу.

— Уж думал, не увижу тебя больше, — угрюмо проговорил хозяин дома.

— Дьявол ваш, — Тихон сделал долгую паузу и бросил шлем на землю перед Генрихом, — человеком оказался.

— Тело его найдете по кровавым следам, с полверсты вглубь леса, — продолжал Тихон, пока опешивший собеседник стоял с отвисшей челюстью.

— Человек не человек, а коли сотворил такое с нашим поселением, то всё одно — дьявол! — наконец пришёл в себя Генрих.

— Думаю, это вражеский шпион, — задумчиво произнёс Тихон, не слушая Генриха и глядя сквозь него куда-то вдаль, — на шлеме что-то написано, надо бы прочитать.

Из-за верхушек деревьев медленно выползало большое красное солнце. Тихон подставил лицо под его тёплые утренние лучи и закрыл глаза. Пора возвращаться домой, — устало подумал солдат.

В это время Генрих колотил в дверь соседского дома:

— Прохор, выходи, дело есть! — крикнул он. — Прохор очень крепко спит, — это он, ровным голосом, сказал уже солдату, подошедшему к нему.

Дверь резко распахнулась, и Генрих чуть не влепил сонному мужику кулаком по лицу. Старый тощий Прохор стоял в одних лишь штанах, которые, казалось, держались на его костлявом силуэте лишь благодаря какому-то волшебству, и прижимал под мышкой курицу. Солдат подумал, что тот, похоже, даже не заметил, как только что мог лишиться последних оставшихся зубов.

— Отпусти курицу, Прохор, дьявол мёртв, — умиротворённым голосом проговорил Генрих.

— О‑о‑о… — только и протянул Прохор, широко открыв беззубый рот в улыбке. И Тихон отметил, что за потерю зубов ему бояться уже не стоит.

— Прохор, — Генрих взял шлем из рук солдата и протянул его старику, — прочитай, что написано.

Старик, увидев голову дьявола, испугался, отшатнулся и выронил курицу. Та с кудахтаньем бросилась бежать, но, выбежав во двор на траву, залитую утренним солнцем, словно позабыв, что только что спасалась со всех ног, стала мирно клевать землю. Солдат с Генрихом одновременно посмотрели на курицу и перевели глаза обратно на Прохора. Тот успокоился и осторожно взял шлем. Покрутил его в руках, потряс, постучал по нему…

— Так что написано? — прервал его занятие Генрих.

Прохор посмотрел на буквы и прищурился, отчего его дряхлое лицо прорезали глубокие морщины.

— Сэ… сэ… сэ…

— Ну «сэ» — это понятно, что дальше? — нетерпеливо перебил его Генрих.

— Так тут три раза написано «сэ»! — огрызнулся старик.

— А что это значит? — впервые вмешался в разговор Тихон.

Прохор посмотрел на солдата так, словно до этого его не видел.

— А это ещё кто? — обратился он к Генриху с опаской в голосе.

— Это он дьявола убил, — успокоил его сосед. — Так что значит «сэ — сэ — сэ»?

— А я почём знаю? — раздражённо ответил старик. — Не мешай читать!

Он снова поднёс шлем к сморщенному лицу и прищурился. Потом, словно что-то вспомнив, отстранил шлем и обратился к Генриху:

— Пока я читаю, ты за этим присматривай, — он указал взглядом на солдата, — а то ещё чего доброго курочку мою украдёт.

— Читай, Прохор! — прикрикнул на него Генрих.

— Сэ — сэ — сэ — рэ. Всё! — закончил чтение Прохор, поднял глаза на гостей и повторил: — СССР!

***

Высокий генерал в серой шинели, с суровым лицом и усталым взглядом, стоит в промозглом лесу у покорёженного спускаемого аппарата. Некоторые деревья сломаны упавшей капсулой. Генерал поднимает голову и смотрит вверх — туда, откуда упал аппарат, туда, где верхушки столетних стволов упираются в низковисящее дождливое небо. Верхушки слегка покачиваются от ветра. Пропитанный влагой осенний лес, тяжёлый и глухой, будто затаил дыхание. Тишину лишь изредка нарушает редкий крик вороны. Чужеродный для этих безлюдных мест кусок железа, словно нож, вонзился в плоть древнего исполина, бросая вызов его могуществу. Человек бросает вызов силам природы, судьбе и богам, хоть до сих пор не познал свою собственную природу — того, что живёт внутри нас, что скрывается в глубине сознания. Не раскрыл тайну той тьмы, что таится во внутренней бездне и выползает наружу, когда человек сталкивается с тяжёлыми испытаниями и оказывается в безвыходном положении. Именно тогда проявляется его истинное лицо — не то, что он показывает миру, а то, что прячется в глубине души.

К генералу подбегает солдат и подносит руку к козырьку:

— Товарищ генерал, разрешите обратиться!

— Давай, — лениво бросает генерал.

— Товарищ генерал, мы нашли космонавта… Он мёртв.

— Ещё бы, — вздыхает командир. — Один в бескрайнем лесу целых три месяца… зверь растерзал или от голода скончался? — генерал перевёл взгляд на подчинённого.

Солдат замешкался, но, встретив грозный вопросительный взгляд начальника, быстро заговорил:

— На теле космонавта обнаружены ранения руки и плеча, полученные от острого предмета, — и после небольшой паузы уже более тяжёлым голосом добавил: — его убил человек, товарищ генерал.

Командир смотрит на него широко открытыми глазами и произносит с нарочитой важностью:

— Это не человек. Убить космонавта — гордость советского государства — мог только настоящий зверь. Это мог сделать лишь дьявол.

Генерал переводит взгляд на капсулу и тихо произносит:

— Продолжайте прочёсывать лес.

— Есть! — отвечает подчинённый и, придерживая рукой автомат за спиной, скрывается между деревьев, оставив генерала наедине со своими мыслями.

Генерал был родом из этих мест. Он не раз охотился в этом лесу — сначала со своим отцом, потом со своим сыном. Бескрайний лес простирался на сотни километров во все стороны. Генерал знал, что они не найдут убийцу космонавта, но он не мог доложить в Москву, что оставил поиски, даже не попытавшись. Но они не найдут убийцу не потому, что тот затерялся в бесконечной, непролазной глуши, а потому что он давно уже мёртв.

Генерал был родом из этих мест, и, как все живущие здесь, с детства слышал легенду про явление огненного дьявола и солдата, убившего его. Ветер прошёлся по деревьям, те пробудились, зашуршав, в ответ, листвой. С потемневшего неба посыпались крупные капли холодного пронизывающего дождя. Не обращая на него внимания, генерал остался стоять, глядя на капсулу, походившую на языческий идол посреди древнего капища, побывавшую не только в космосе, но и в прошлом, и по праву заслужившую стать сакральным символом.

Генерал поднял воротник и ещё раз посмотрел в мрачное осеннее небо. Где‑то там, глубоко в памяти, всплывали слова старинной колыбельной, которую мать пела ему в детстве. Они смешивались с дождём, поднимались высоко над вечным таинственным лесом, хранившим древние тайны, и тихим шёпотом сквозь свинцовые облака покидали землю, растворяясь в холодной бесконечности вселенной.