Когда прилетит жёлтая птица

Священник взглянул в окно на отблеск заходящего солнца. Осень толком не началась, и золото заката ещё не успело совсем растаять в воздухе. Служку он отпустил пораньше и сам решил сегодня закончить все дела в храме. Он запирал двери, убирал алтарь и начинал наслаждаться одиночеством. Обычный мирской труд вроде мытья полов, подметания листьев и гашения свечей очищал его голову от суеты, в ней оставалась одна чистота да светлость. Да и прихожане в этом видели добрый жест - вон, де, от земли нос не воротит, что, конечно льстило. Но каждый раз, когда он ловил себя на этой мыслишке о гордыне, он читал три раза отче наш и напоминал себе, зачем вообще пошёл в священники. Вот и сейчас он проходил по залу и медленно, не торопясь, гасил свечи и свечные огарки. Он любовался красивыми высокими иконами, слушал эхо своих шагов, видел пляшущие блики в латуни и стекле и был счастлив.

Он любил свой храм, хотя и скорее вопреки, чем благодаря. Это была старая, чудом пережившая советский союз церковь, слишком большая для своего небольшого посёлка. Однако это не несло никакой выгоды - обветшалая постройка посреди нигде не несла культурной ценности, поэтому о роскошествах речи не шло. Никто не хотел сюда ехать, но он служил здесь, потому что верил. Все свои вещи он купил сам, даже интернет провёл в библиотеку, которая здесь, как и многое другое, не пользовалось популярностью. Прогресс будто обошёл это место стороной - дома охраняли цепные собаки, траву косили косами, разве что пахали плугами, а мотоблоками.

Служить тут было скучно и трудно, людей и денег всё время не хватало, а постоянный ремонт, казалось, не приносил результатов. Было холодно, из кладки сыпался древний цементный раствор, иногда кусок штукатурки просто отваливался посреди службы. Народ тоже был не ахти - древние бабульки, одинаково любившие и Святого Петра, и Сталина, молодые модные мамочки с младенцами, приехавшие погостить к родне, да опустившиеся работяги с закрытого завода. Зато с высокой колокольни на многие километры от посёлка виднелись леса, густые, тёмно-зелёные, похожие на переливающуюся малахитовую мозаику. Весь храм с расписным потолком из пересекающихся арок был полон чудесных, старых икон - какие-то сохранились со времён постройки здания, какие-то остались на стенах в виде потрескавшихся фресок, какие-то подарили редкие богатые меценаты. Были и новые иконы, с тонкими штрихами золотой краски, и тёмные, заматеревшие лики старых икон перемежались в зале со светлыми и золочёными новых, и с пыльными и потрескавшимися на стенах и потолке. Красивая симфония веков веры этого храма.

Затушив очередную лампаду, священник снова задумался, а затем несколько раз удивлённо моргнул и обернулся, думая, что ему померещилось. Однако, нет - на самом деле, позади него у самого подсвечника с парой огарков стояла маленькая девочка в белой косынке и разглядывала икону, одну из тех, высоких и старых. Она стояла так тихо, что он и не заметил её в одном из тёмных углов зала, занятый своими мыслями.

Священник не помнил её, но судя по одежде, девочка была или из местных, или чья-то родственница из окрестных деревень. Коричневая кофта давно устаревшего фасона с орнаментом по краю была вытянута на локтях и явно коротковата девчушке, поскольку из-под нижнего края кофты торчала белая футболка или майка. Выглядело это не очень опрятно, юбка тоже была какая-то вылинявшая. На босых ногах со сбитыми коленками были пыльные резиновые сапоги, когда-то видимо с узором, теперь от времени уже не определимым. Белая косынка была завязана под подбородком и смешно топорщилась, потому что шею пришлось вытянуть, а подбородок задрать, чтобы разглядеть такую высокую икону.

Священник улыбнулся и подумал, что она хороший ребёнок, хотя и озорной. Вон, руки она по-ученически держала сзади сцепленными, однако слегка качалась на пятках сапог, да и хвостики мышиных волос были задорными. Хотя нет, не мышиных, а светло-русых - простых и тонких волос, как у него самого. Священник ещё немного постоял у погашенных свеч и с лёгкой горечью подумал, что будь он женат, у него вполне могла бы уже родиться вот такая же вот зазевавшаяся пташка - ну, может, была бы чуть помладше. Он бы ей показывал иконы, водил по храмовому лесу, они бы собирали шишки для поделок и дома бы его ждал не только пёс…

Постаравшись двигаться так, чтобы достаточно нашуметь и не напугать ребёнка внезапным появлением, священник приблизился и спросил:

- Здравствуй, дочь моя. Ты не потерялась?

Перестав качаться на пятках, однако не опуская глаз от иконы, девочка тихо и робко произнесла:

- Здравствуйте, святой отец. Нет.

Вежливая, подумал священник, а вслух сказал:

- Ты одна здесь, девочка? Такой маленькой одной ходить нельзя. Может тебе помощь нужна?

- Нет, я пришла с бабушкой. У неё дела, а мне стало интересно, и я зашла.

Священник облегчённо вздохнул. Ну да, всё как он и думал - чья-то родственница из соседней деревни. Наверное, бабушка болтает с продавщицей в лавке со свечами и крестиками. Он не знал, закрыла ли та лавку или ещё нет, но это бы всё объясняло. Тогда он просто подождёт бабушку с девочкой, пока гасит свечи, а может, даже, немного просветит в святом деле, расскажет об иконах, например. От этой мысли у него потеплело в душе - он всем сердцем любил детей, однако в посёлке их почти не было. Тем более, интересовавшихся верой.

- Хотя знаете… - сказала девочка, расцепив руки и снова сцепив, но уже спереди, - Она не велела заходить.

- Всё правильно, храм закрыт и сюда нельзя никому. Но не бойся, ты не сделала ничего плохого. Интерес к иконам - не грех.

Девочка грустно опустила взгляд на пламя тонкого свечного огарка перед собой, качнув занавесью отросшей белёсой чёлки.

- Не поэтому. Это потому, что вы мне рассказывать истории про них начнёте. Вот как сейчас думаете.

Священник опешил. Такой странный запрет для маленького ребёнка! Ей же всего лет шесть-семь, в таком возрасте дети спрашивают про всё подряд! Мама, а кто такой жираф? Папа, а почему суп красный? Бабушка, а почему дядя на картинке так странно висит?

Хотя… Зная о том, какие пересуды ходят в глухих местечках вроде этого про приезжих, ему вполне могли не начать доверять ни сейчас, ни черезь десять лет, никогда. Он смирился с этим несколько лет назад, когда перестал пытаться вытащить этот посёлок из трясины времени и стал тонуть вместе с ним. Однако, даже если в этих деревнях и остались воинствующие атеисты советской закалки, препятствовать образованию детей, даже если в богословии... Это уже чересчур! Аккуратно, будто стараясь не спугнуть воробья, он спросил:

- Не бойся, бабушка не узнает. Можешь спрашивать про иконы, что хочешь, пока мы здесь.

Девочка подняла левую руку над свечой и простёрла ладонь над пламенем, грея её от холода большого и старого храма. Со вздохом, будто ей уже плевать, она сказала:

- Конечно узнает, но это уже не важно. Я же уже вошла…

Священник заметил ряд поблескивающих в жёлтом свете булавочек, во множестве приколотых к одному из отворотов кофты между пуговиц. Его тоже немного начинал пробирать холод этого места и он машинально поёжился.

- Это правда, что вы верите, будто картинки рыбу в хлеб превращают и старость лечат? - спросила девочка торопливо, и будто осмелев, продолжила скороговоркой:

- Будто тут заставляют людей вещи мёртвых целовать, а после смерти гонят туда, где высоко, холодно и ничего нет, кроме света, даже дерева ни одного нет, и качелей нет?

Священник оторопел в третий раз за этот вечер. Такие сложные вопросы и одновременно простые, про рай и ад, про иконы и идолопоклонство, вопросы, разделявшие христианскую церковь веками, а он не мог сходу придумать, как об этом поведать невинной душе? Она росла, не зная таких простых вещей? Миллион лекций вихрем пронёсся в его голове, он будто впал в транс, и вдруг глаза его будто сами собой заметили странную вещь. Девчушка в платочке всё это время держала руку прямо в пламени свечи, и вдруг оно охватило всю её ладонь, как сухую ветку. Донёсся лёгкий треск и слабый запах дыма. Это длилось несколько секунд, и тут же прошло, будто ничего и не было. В этот раз мороз по коже мужчины прошёл по-настоящему. Он перебирал в уме все возможные варианты объяснения событий. Отблеск света? Игра теней? Глаза устали, да и разговор со странным ребёнком, вот и всё. Он немного успокоился, и только начал говорить:

- Нет, картинки не творят магию, им молятся не за этим, а за..

Как девчушка перебила его коротким хохотком, звонким, как ручей, согнулась пополам и шлёпнула себя по ноге пару раз, так ей было смешно. Так же быстро, как начавших, взрыв смеха кончился, не оставив от себя даже эха. Выпрямившись и повернувшись, девочка сказала:

- Ладно, мне пора. Жёлтая птица прилетела.

Священник оглянулся, и заметил, как с лёгким свистом ветра покачиваются длинные золотые лампады в сумраке высокого потолка. Звенели цепи и стёкла, скрипели петли, будто бы даже была позёмка, но птицы не было. Он даже попытался проследить за лицом девочки и посмотреть, о какой птице она говорит, потому что та явно её видела - крутила из стороны в сторону головой и улыбалась.

- Какая птица? - с озабоченностью и зарождающимся страхом спросил священник.

- Жёлтая, - ответила девочка, и, взглянув на большой палец левой руки, обрадованно воскликнула, увидев на ней большую красную каплю крови размером с майского жука:

- О, бабушка! - Она поглядела на священника и продолжила: - Закончила свои дела, - а затем сунула палец в рот и широко улыбнулась.

Священник с дурацким видом опять покрутил головой, как заводная китайская игрушка.

- Да вон она, видите? С птицей, - небрежно махнула девчушка правой рукой куда-то по сторонам, где всё усиливаясь, кругами в бешенстве свистел ветер, попеременно то задувая, то зажигая свечи в лампадах и колыхая всё подряд, грозясь опрокинуть иконостас. Одна из старых икон вдруг скрипнула на гвозде и упала на пол ликом вниз, издав оглушительный грохот, многократно усиленный сводчатым потолком. Девочка опять засмеялась, всё также держа палец во рту, но тут же прикрыла рот свободной рукой. Священник, раздираемый страхом и возмущением, бросил гневный взгляд на лицо ребёнка и ужаснулся. Девочка смотрела вверх на расползающуюся трещину посреди потолка, и белая косынка всё также забавно торчала у неё под подбородком. Но сейчас отросшая жиденькая чёлка распалась по краям лица, как занавески, и стало ясно видно, что вместо левого глаза у неё - пустая глазница. Тёмная, с натянутой кожей на дне и со следами рубцов по краям. Правый глаз, голубой и такой же обычный, как и волосы, был в порядке, а левого не было. Ветер тем временем превратился в ураган и его шум стал таким громким, что священник едва сам слышал себя, когда кричал:

- А где твой глаз? Где же твой глаз?!

Девочка взглянула на него и весело, спокойно, по-детски, сказала так отчётливо, будто никакого ветра не было:

- Как где? У птицы. А как, вы думали, она видит?

Затем все свечи мигом погасли и настала тьма. Упало всё, что было подхвачено ветром, что-то звенело и перекатывалось. Затем наступила звенящая тишина. Священник понял, что закат кончился, потому что из окна больше не было видно золотистого сияния. И он понял, что стоит в церкви один. До него начал доходить абсурд происходящего, и он в ужасе достал телефон из кармана штанов, чтобы им подсветить себе дорогу к выходу. Там он с удивлением обнаружил, что дверь заперта, и вспомнил, что сам запер её перед тем, как пойти мыть полы.

Пытаясь не думать о том, как странная девочка попала в храм, он отпер, вышел и снова запер церковь, затем заметил церковную лавку в паре десятков метров от храма. Точнее, её ярко сияющий в ночи догорающий остов. Запах от пожара почему-то отличался от кострового или банного дыма - к нему примешивалось что-то ещё. Догадка о том, что это могло быть, пронзила священника молнией. Продавщица! Как же он надеялся, что она успела уйти домой… Он в панике метнулся к задней двери обгорелого маленького киоска и увидел посреди чёрных угольев стен и дверей толстую, но целую и невредимую ветку, которой кто-то подпёр дверь. Судя по зелёным узким листям и красным каплям ягод, это была рябина.

Священник уселся на крыльце храма. Он утёр пот со лба, попытался мыслить здраво, хотел набрать номер спасательной службы и достал телефон из кармана, как тот прямо на его глазах с издевательским тоненьким звоном треснул сразу на весь экран, удивительно точно повторяя трещины в потолке храма, погас и больше уже не включался.

Мужчина посидел так в молчании ещё около получаса. Синяя темнота окружала его, редкие комары пролетали у уха, но он их не отгонял. В голове не было ни единой мысли, ни единого слова божия, ни отрывка молитвы. Стрекотали сверчки. Вздохнув и откинув волосы назад, он подставил прохладному воздуху разгорячённое лицо, затем положил бесполезный телефон назад в карман. С ещё одним тяжёлым вздохом он поднялся на ноги и, обернувшись, посмотрел на свой храм. Высокое здание зловещей, непроницаемой тьмой выделялось на фоне леса и неба, и от этого они уже не казались такими тёмными.

Где-то протяжно завыла собака. Или это был волк? Священник так и не научился их различать за те несколько лет, что служил здесь. Он направился было в сторону дома, как вдруг что-то тихо хрустнуло под кроссовком. Он присел, наклонился прямо к земле и увидел раздавленный жёлудь. Церковный двор был ими завален так, что негде было ступить. Без всякого удивления он поднялся и, обходя или пиная желуди, продолжил свой путь. Хотя точно знал, что у храма дубов не росло.