Когда птицы улетают на юг

Птицами перелётными, перелеском их голосов и тусклыми звёздами дразнится небосвод.

Полуденный воздух пропитан ароматами прошлогодних выцветших трав, талыми водами и трепещущим ожиданием первых в этом году детских забав на открытом воздухе. Слышишь? Недовольно ворчит, крошится и трескается тонкий лёд, тем ноябрём сковавший родную реченьку. Десна зевает. Расправляет глубокие лёгкие, свежим воздухом опьяняет своих сожителей: золотую рыбку и длинного усатого сома; не одной же ей на свет белый смотреть.

Совсем скоро бурное течение унесёт остатки холодной зимы восвояси и у прибрежных лугов покажутся долгожданные гонцы: пёстрые трясогузки. Эти птицы — яркие блики-первенцы на обескровленном морозами теле земли.

Под звонкие односложные ноты: «цивк!», «цвик!», «цви!», нальются молодые почки, зазеленеют кустики и деревья, травы защекочут брюшки любопытных кротов и солнце, в конце концов, бросит нежный взгляд на Брусничное — место, затерявшееся между невесомыми линиями географических карт, обозначенное где-то между далёким прошлым и сегодняшним настоящим.

***

Колька хмурился. Солнце ломилось сквозь узкие окна в зал, огибало миниатюрную стеклянную вазу с засушенным им же и на него похожим цветком на коротко срезанном стебле; тянулось к белоснежной скатерти, заставленной разных форм и оттенков тарелочками, причудливыми баночками и одним важным, высоким, хрустальным графином. Бледные ягодки черешни прибивались к прозрачным стенкам и манили к себе. Яркий свет плавно скользил по макушкам родителей. Он, добротно смешанный с запахом остывающих яств, осязался нежным трепетом в груди и необъяснимыми порывами: покинуть насиженное место, завлечь всех в хоровод, отбивать пяточками сложные комбинации на бордовом паласе.

Так приближающееся лето приглашает в свой мир. И Колька чувствовал его зов, слышал то, что взрослым дано лишь увидеть, когда подойдёт очередь заветного листа календаря.

Мальчишка воровато оглядывался: старшая сестра задумчиво рассматривала гречневые крупинки, мать нарезала сыр для папиных ломтей хлеба с колбасой и солёными колечками огурца (редкостная гадость!), а папа сидел напротив, во главе стола, и не подозревал какие забавные рожицы отражались вместо его серьёзного лица в пузатом графине со сладким розовым компотом. Колька над чудными гримасами смеялся громко. Каждый новый смешок одобрялся полуулыбками родителей. Они смотрели на сына, на друг друга, и сами начинали смеяться.

Заразная эта болезнь — счастье.

«Вот бы оно распространялось вместе с солнечным светом», — Колька снова бросил шаловливый взгляд на родителей, отмечая как ярко от радости отражается по солнышку в их глазах, и опустил на край сестринской тарелки липкую ягоду.

Очень хотелось бы уточнить, которое время года за окном, обозначить дату, месяц и день, да только Колька тогда, то есть сейчас, в момент шумного домашнего застолья — совсем малыш, от силы года... Колька хоть и начал делать первые шаги в делах счётных, а сколько лет ему точно сказать не мог, как и ответить спустя лета: а было ли то — лето, и оттого ли солнышко ярко светило, или это первые деньки осени, или весна во всей её красе.

Всё, что зеленело и теплело, было для мальчишки его годков настоящим летом. Одним длинным, долгим, сплошным, бесконечным летом. Зиму он не помнил, как будто впадал в спячку всякий раз, когда белая мука осыпалась на неожиданно захворавшие деревья.