Когда сбывается ложь

Красный феррари долго петлял от въездных ворот мимо замерших стройными рядами мраморных статуй и вычурных лестниц виллы Карафа. Герцог Винченцо Карафа заметил автомобиль с балкона второго этажа и, нахмурившись, вернулся в библиотеку. Надежда, что гость не приедет, не оправдалась.

Джулио Пиньятелли, молодой брюнет с живыми глазами, появился на пороге за минуту до назначенного времени. Взгляд его сразу остановился на дюреровской гравюре над головой хозяина виллы, где, пересекая по диагонали лист, во весь опор неслись страшные всадники Апокалипсиса - Война, Мор, Голод и Смерть. Клубились облака, ограниченные нервными контурами пульсирующих линий, над ними парил белый ангел, благословляющий грозное войско. Казалось, слышны топот копыт, шумное дыхание животных и крики оцепеневших в ужасе грешников, на головы которых готовы были опуститься безжалостные копыта.

Гость перевёл взгляд на хозяина и вздрогнул. Нет, лицо Карафы ничем не пугало, разве что в неверных всполохах каминного пламени отчётливее обрисовывались провалы скул и нахмуренные брови под бледным лбом. Глаза мудреца смотрели угрюмо, и в тщедушном же старческом теле, несмотря на ветхость, ощущались сила и воля.

– Что вас привело ко мне, мальчик? – голос старого герцога оказался густым скрипучим басом.

Старик почти не скрывал брезгливого пренебрежения. Щенок ему не понравился. И это потомок Луцио Пиньятелли, коннетабля Неаполя, имперских князей Бельмонте и Нойя, герцогов Бизачча и Монтелеоне, графов Эгмонт и Брен? «Чёрная знать», патриций из патрициев, а вы только поглядите на него! Футболка и драные джинсы?! Чего они все рядятся в рваные тряпки, скажите на милость? По-дурацки выглядел и крест на серебряной цепочке, свисавший с шеи, и дипломат в трясущейся руке. Идиот.

Гость между тем неуверенно заговорил:

– Я слышал про вас от отца, ваша светлость. Он говорил, что вы – величайший знаток старинных рукописей и антиквариата, необыкновенно умный человек... – Пиньятелли растерялся и умолк, заметив потемневший взгляд хозяина.

– Я слишком стар, мальчик, чтоб находить удовольствие в пустых похвалах и грубой лести, – саркастично прокаркал старик, – и если вы полагаете, что я умён, зачем тратить время на глупости? Не будь вы сыном Доменико... – пробурчал он и снизошёл наконец до приглашения. – Садитесь же. Что вы принесли?

Джулио смутился и побледнел. Он совсем иначе представлял себе эту встречу, но отступать было поздно.

– Я археолог, неделю назад вернулся из Турции, – заторопился он с объяснениями, присаживаясь на краешек кресла. – Я финансировал раскопки в Измире, Сельчуке и Бергаме...

– Я знаю, чем вы занимаетесь, – уныло перебил его старик, – и даже читал пару ваших статей. Ближе к делу.

– Так вот, – кивнул, переходя на скороговорку, Пиньятелли, – когда экспедиция уже завершилась и все вылетели в Афины, я остался один, ожидая вертолёт, на котором должны были вывезти упакованные находки. У меня было несколько часов и, чтобы скоротать их, я последний раз прошёл по раскопкам старого Пергама, в миле от храма Деметры. Неожиданно услышал звук, точно шипение змеи, но оказалось, в яме раскопа просто осыпалась земля. Осыпь обнаружила странную вещь, вроде подставки под динос или лекифа, – говоря это, Пиньятелли осторожно вынул из дипломата завёрнутый в тонкую бумагу предмет. Он развернул его и протянул антиквару. Карафа зажёг стоящий рядом торшер, изображавший бронзового Ангела с золотой кадильницей, неторопливо взял находку и, закусив губу, несколько минут разглядывал.

– Это не лекиф и не подставка для диноса, – покачал он головой, продолжая рассматривать странный глиняный сосуд цилиндрической формы, обожжённый до тёмной терракоты и расписанный коричневым меандровым узором по жёлтому фону. – Он похож на сосуд для хранения папирусных книг. Правда, росписи на них я доселе не видел.

– Я тоже так подумал, – с чуть заметным облегчением подхватил Пиньятелли, – и обнаружил, что в сосуд вставлена плотно пригнанная глиняная пробка. Мне удалось открыть его. – Джулио, не забирая из рук старого князя сосуд, вынул с торца своей находки маленький цилиндр, оказавшийся пробкой, потом извлёк оттуда свиток папируса, закрепленный на двух потрескавшихся деревянных палочках с небольшими утолщениями на концах, и протянул его князю.

Карафа осторожно развернул свиток. Несколько минут вглядывался, потом вытащил из кармана домашней куртки лупу. Хандра его исчезла, он подобрался в кресле, на помолодевшем лице отпечатался явный интерес. Тон голоса утратил ироничность, стал серьёзнее и жёстче.

– Ну, что же, – откинулся он через пару минут в кресле. – Это charta fanniana, так называемая «фанниевская харта», шириной семь с половиной дюймов. На ней греческий текст Апокалипсиса, хоть, конечно, не весь, – уверенно обронил он и даже прищёлкнул языком в изумлении, – потрясающей сохранности! Древнейшим из греческих манускриптов Апокалипсиса является, как вы, разумеется, знаете, третий папирус Честера Битти, датируемый серединой третьего века. Там всего десять листов из тридцати двух, всего же в мире около трехсот списков этого текста. Если обнаружится, что ваша находка древнее папируса Битти... – его глаза расширились. – Это, конечно, будет сенсация.

Слова эти, как ни странно, ничуть не воодушевили юнца. Пиньятелли был бледен, казалось даже, его лихорадит. Что же с ним такое?

– Вы обратили внимание, господин Карафа, – робко указал тем временем Пиньятелли на папирус, – там, в конце…

Карафа бросил ещё один быстрый взгляд на юношу и осторожно перемотал свиток. Текст обрывался на третьей главе, но той же рукой, что начертала послание, в конце было выведено, что записано сие рукой Аристида, писца Вукола, под диктовку Иоанна, апостола Христова, в третий год правления Домициана для передачи с Евменом в Пергам.

– Ну и что?

Пиньятелли смерил хозяина потрясённым взглядом.

– Как что? – Он вскочил с кресла, но тут же остановился, помедлил и сел снова. – Если послание окажется подлинником, это ведь будет означать, что Апостол – автор только послания к семи асийским церквям, а всё остальное Откровение... подложные главы? Подделка? – в глазах его промелькнул ужас.

Карафа поднял тяжёлый взгляд на гостя и снова посмотрел на папирус.

– Не понимаю вас, молодой человек, – пожал он плечами. – А что тут такого? Церковь ведь не всегда признавала Апокалипсис каноничным и Иоанновым. Жившие раньше святого Иустина Климент Римский, Варнава, Ерма, Игнатий, Поликарп и Папий никогда не упоминали о нём, хотя Поликарп – ученик Иоанна, Игнатий – ученик Поликарпа, Папий слушал Иоанна, а Ерма, Климент и Варнава – мужи апостольские. В восемьдесят пятом апостольском правиле Апокалипсиса нет тоже в числе канонических книг. Кирилл Иерусалимский и Григорий Богослов, перечислив канон Нового Завета, также не упоминают Откровение. Христиане отделившиеся, несториане и яковиты, не знают Откровения. Дионисий Александрийский сомневается в авторстве Иоанна, а римский пресвитер конца второго века Кай считает Апокалипсис произведением еретика Коринфа. Откровение отсутствует и в списке Лаодикийского собора триста шестьдесят четвёртого года.

И только на рубеже пятого века возобладало мнение Афанасия Великого о каноничности Откровения. – Карафа усмехнулся. – Несмотря на протесты многих отцов, тогда решили, что книга слишком популярна и запрещать её глупо. Так истину принесли в жертву пошлой практичности. Подход, не свойственный обычно святым, но... Афанасия вдохновила пятая глава, казалось, пророчества начали сбываться. «Ибо Ты Кровью Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени, и соделал царями и священниками Богу нашему; и мы будем царствовать на земле…» Гонения прекратились, христианство стало дозволенной, а потом и государственной религией.

– Но ведь... если некто взял и просто присоединил к посланиям Иоанна свои страницы... Это жульничество?

– Не обязательно, хотя, не исключено, – развёл руками Карафа, добродушно улыбнувшись. – Поймите, это были времена гонений, смуты и сумятицы, и некто вполне мог, переписав Послание апостола, добавить к нему свои «пророчества», а после смерти евангелиста распространить свиток уже под именем Иоанна.

– Но вы сами, ваша светлость... – Пиньятелли тяжело дышал. – Что вы сами думаете об Откровении?

Карафа усмехнулся. Гость начал забавлять его юношеской порывистостью и чистотой мышления. И даже понравился. Бог с ними, драными джинсами...

– Мне как-то довелось читать одного историка литературы, изучавшего переписку Франца Кафки и его друга Брода. Он сказал: «Если бы я не знал, что это Кафка и Брод, я сказал бы, что это бред». Я же придерживаюсь иной позиции. Если я считаю, что это бред, мне плевать, что это Кафка и Брод. Строки Апокалипсиса можно читать вдоль и поперек и в зависимости от буйства фантазии нагородить тьму толкований, но ведь написанное всё равно останется несуразицей.

Пиньятелли совсем растерялся.

– Так вы не считаете Иоанна автором Откровения?

Карафа снова улыбнулся и снизошёл до пояснений.

– У нас нет подлинника, господин Пиньятелли, если не считать таковым вашу находку, а филологический анализ позднейших копий ничего не даёт. Однако всё равно непонятно, почему автор Откровения пятикратно, с нелепой настойчивостью называет себя Иоанном, а в Евангелии ни разу не упоминает своего имени? Почему в Евангелии запрещено гадать о конце времён, а Апокалипсис наталкивает на эти гадания уже сотню поколений? Почему язык Апокалипсиса так отличается от Евангелия Иоанна, а грамматика и вовсе безумна? Ведь ещё со времён Дионисия греческий язык этой книги шокировал. Нарушение правил согласования, употребление именительного падежа вместо всех остальных, построение разорванных предложений, мельтешение ненужных местоимений, кривые роды, числа и падежи!

Правда, некоторые полагали, что Откровение написано раньше Евангелия – отсюда, мол, обилие ошибок и нелепые обороты речи, Иоанн, дескать, был неграмотен, а после научился писать. Но и это не выдерживает критики. В Откровении настойчиво упоминается остров Патмос, а там Иоанн жил в конце жизни. Но чтобы человек в юности писал грамотно, а потом разучился – такое возможно только при старческом маразме или инсульте. Однако Иоанн умер в преклонные годы в здравом уме. Так что – не стыкуется. Начало Откровения просто и прозрачно. Послания церквам вполне могли принадлежать Иоанну, я и сам так думал, а хвост, как мне всегда казалось, просто добавлен к посланиям с четвёртой главы.

– И моя находка подтверждает это?

Князь уверенно кивнул.

– Если она будет датирована временами Нерона или Домициана – конечно. Ведь вопрос о подлинности книги решается на основаниях традиции и смысла самой книги. Но древность – против, а косноязычие и сумбурность Откровения слишком контрастируют с прозрачной мудростью Иоаннова Евангелия. Вспомним и свидетельство Дионисия: «Некоторые из наших предшественников совершенно отвергали и всячески опровергали эту книгу. Рассматривая каждую главу её порознь, они называли её неосновательною и бессвязною. Говорили, что и надпись её ложная, то есть будто бы эта книга написана не Иоанном и не есть Откровение, потому что на ней лежит непроницаемая завеса; будто бы писатель сего сочинения не принадлежит не только к числу апостолов, но и к числу святых или вообще членов Церкви. Написал её, говорили, Керинф, основатель ереси, названной по нему керинфовою, он же дал ей и это заглавие, желая свой вымысел украсить достоуважаемым именем. Главный пункт его учения состоял в том, что тысячелетнее Царство Христово будет земное. Но так как Керинф был человек, преданный телу и слишком плотолюбивый, то, к чему стремился сам, тем выражал свои мечты и о Царстве». Это свидетельство мне кажется правдивым. Уж больно сладострастны описания дюжины драгоценных камней в двадцать первой главе и упование на земное Царство с Христом в двадцатой. Для Иоанна же всё земное – грязь подошвенная. А уж откровенное любование гибелью рода человеческого, за который распялся Христос, и смакование этой гибели… Да и финал, призывающий сохранять каждую букву оригинала, подозрителен: для Иоанна важно Слово Божье, а словеса людских пророчеств суетны. Кстати, будь я жуликом и задумай выдать свои выдумки за откровение от Бога, первое, что я написал бы: «Проклят каждый хулящий эти строки и блажен читающий и слушающий слова сего пророчества, ибо время близко…» Автор, заметим, так и написал.

Старик умолк и недоумённо смерил глазами собеседника. Пиньятелли выглядел больным, вокруг глаз залегли тёмные круги, глаза слезились, казалось, его лихорадит. Карафа лениво договорил:

– Но есть, юноша, и третье основание для сомнений – «по плодам узнаете их». Эта книга породила не только хилиастическую ересь, учение иохимитов и лютеранство, но и продолжает порождать нелепейшие суеверия и корежить историю. Это она когда-то внушила глупцам мысль, что предстоит некий слом времён, и его надо приближать, таковы были толкования Иоахима Флорского. Все реформаторы мира, от Лютера до Маркса, вольно или невольно вдохновлялись этой идеей. А что стоит перманентно возникающая истерия по поводу чисел и печатей? Если представить, что этой книги нет вовсе – всё выровняется.

– Выровняется? – голос Пиньятелли пресёкся, казалось, он задыхается, как астматик. – Ведь это дезавуирует пророчество!

– А с чего вы взяли, что оно там было? – брови его светлости насмешливо поползли вверх, а голос стал саркастичным. – Если образы Апокалипсиса непонятны без истолкования, это не пророчество. Пророчество не имеет переносного смысла, оно прямо перечисляет будущие события, не облекая их в туманные слова. Если же апокалиптические образы имеют точный смысл, значит, все события уже предопределены, как лунные затмения, но такой механицизм противоречит свободе человека. Наконец, на каком основании подставлять под образы Откровения события прошлого или настоящего, если события будущего, возможно, окажутся более подходящими? Но тогда что остаётся? Понимать его буквально? Признать, что звезды упадут на землю, вода обратится в кровь, а саранча будет величиною с коня?

Пиньятелли молчал, уставившись в каминное пламя. Старик же, осклабившись, продолжил:

– Когда Нострадамус несёт ересь – что с него взять? У Мишеля исполнились от силы сорок катренов из полутора тысяч, метод тыка – и тот даст больше, – глумливо хмыкнул он. – Ну и что? Оно для того и наговорено было, чтобы тысячи глупцов веками на досуге состязались в понимании этой нелепицы. Но с Откровением – та же история, вот что настораживает. Может ли пророк Божий ошибаться? А ведь в позднейшие века мы будем всё дальше уходить от реалий этих пророчеств, от нелепых мечей и драгоценных камней...

– Но разве Откровение не указывает направление истории? – с непонятной старику надеждой спросил Пиньятелли.

– Направление понятно и по Евангелиям, Откровение тут просто избыточно, да и лживо к тому же, – Карафа пожал плечами. – Слово Божье не может содержать ложь, а тут ложь в первой же строчке. Зачем рабам Божьим, современникам Иоанна, надо было знать, чему надлежит быть «вскоре», коли речь шла о том, что может произойти, а может и не произойти через тысячелетия? – подмигнул он. – Для Господа два тысячелетия, разумеется, как день вчерашний, но Откровение адресовано людям, для которых и полвека – срок немалый. А ненужных знаний Бог не даёт, ненужные знания – от дьявола. И автор сих видений просто мог быть одурачен дьявольским мороком, которое принял за подлинное откровение.

– Но Апокалипсис написан от лица христианина, пользовавшегося высоким авторитетом в Церкви, – с трудом сглотнув, возразил Джулио. – Трудно приписать его другому лицу, кроме апостола и евангелиста.

– Что тут трудного-то? – удивлённо поднял брови Карафа. – Традиция приписывать свои произведения Авторитету обычна в античности. Разве вам это неизвестно? Дионисий же именно об этом и говорит. Он, правда, допускает возможность идентификации автора как Иоанна Марка или второго Иоанна в Асии. Подлог ведь мог быть и невольным, объединили два послания двух разных Иоаннов – и сочли их творением одного, особенно, если оба были переписаны одной рукой. Но я в этом сомневаюсь. Писцы были грамотны, а автор Откровения – нет. Нельзя исключать и ещё одну версию, – лицо Карафа шутовски перекосило, – продуманный подлог. Тогда это, бесспорно, Коринф, и он выдумал все свои видения от первой до последней строчки и приписал их Иоанну.

Пиньятелли всё ещё тяжело дышал, глядя невидящими глазами в камин.

– Но для обычного человека высшая математика недоступна, и в Апокалипсисе может быть заключено то, что не могут вместить профаны!

– Здесь подойдёт другая аналогия, – ехидно поправил его старик. – То, чего не могут понять магистры богословия и святые, – не следует предлагать никому. А ведь именно святые отказывались от толкования, смиренно говоря, что эта книга «превышает их разумение». Переводя на светский язык, это означает, что там ничего не поймёшь.

– Но иные книги надо читать сердцем...

Но и этот аргумент не впечатлил Карафу.

– Так ведь как раз сердце-то и неспокойно после прочтения этой книги. Она погружает в смущение, брожение ума, нелепые догадки. Господь, допустим, тоже говорит в Евангелии о вечных муках грешников. Но Его слова прозрачны. Да, горькие, да, тяжёлые. Но их принимаешь. А когда о конце мира начинают говорить в туманных аллегориях, это подвигает только к психозу «конца времён».

– Стало быть, ошибка, вековое заблуждение…

– Да. Посеяли еретический Апокалипсис – пожали ересь хилиазма, протестантизм, духовное охлаждение, мечты о земном царствии, кликушество о печатях и сумбурные толкования. Ныне нездоровая тяга к эсхатологичности становится болезнью: стоило миновать срокам конца света по календарю майя, нашли новое «пророчество» о каком-то «последнем понтифике». Похоже, человечество просто устало жить и очень хочет кончиться…

– Но это же… – Глаза Пиньятелли погасли, он наконец выговорил затаённое, – это же значит… что распад мира не будет апокалиптичен! Не будет ни печатей, ни саранчи, ни бледных всадников Апокалипсиса….

– А вас это пугает или радует? – в недоумении вопросил Карафа, не понимая тона своего собеседника.

– Это ужасно, – на глаза Пиньятелли навернулись слезы. – Я так надеялся, что ещё не всё кончено! Я всегда боялся именно такого конца: когда мир станет просто царством пошлости, когда исчезнет тоска по горнему миру и священный ужас перед Адом, когда люди уже не будут замечать жуть своей пустой жизни! Новый мир без страданий, с презервативами для педерастов и шприцами для наркоманов, и даже скуки в нём не будет, ибо скука – это всё же страдание от своей пустоты. – Джулио передёрнуло. – И ведь всё это давно с нами, здесь, рядом... Я видел черты распада, но верил, что это не конец, потому что оставалась надежда на них, на бледных всадников Апокалипсиса!.. Они хотя бы не пошлые!

Пиньятелли медленно встал, взял у своего собеседника свиток и, пошатываясь, точно пьяный, подошёл к камину. Несколько минут он безумными глазами озирал папирус в руке, что-то шептал и качал головой, казалось, споря с самим собой. Карафа молча наблюдал за ним со странной улыбкой Мефистофеля, и насмешливо проронил, что за свои восемьдесят лет видел множество подделок и несколько несомненных подлинников, и, как бы то ни было, Пиньятелли повезло: в этом суетном мире этот папирус будет носить имя Джулио Пиньятелли, продажа же такого артефакта принесёт миллионы. И пусть этот мир захлебнётся в своей пошлости, но его-то ждёт в нём великое будущее!

– А уж научный-то мир как переполошится, о-о-о! – старик достал из нессера пилку и принялся полировать ногти. – Антонио де Симоне лопнет от зависти, Сильвано Винчетти удавится собственной штаниной, Розалия Бонджорно обвинит вас в подделке, – Карафа весело и беспутно расхохотался.

Часы отчётливо пробили девять раз. Пиньятелли закусил губу и не отводил глаз от огня. С бледного лба градом катился пот. Он ещё пару минут тяжело дышал, но потом решительно схватил кочергу, разворошил дрова и с яростью швырнул свиток в разгоревшееся пламя.

Карафа не сделал ни малейшей попытки помешать юноше, но поднялся и из-за спины Джулио пару минут с интересом наблюдал, как темнеет и корчится в огне папирус. Потом подошёл к бару, долго двигал бутылки, пока не нашёл бутыль тёмно-зелёного стекла с блёклой этикеткой "Шато лафит Ротшильд" пятьдесят второго года. Старик открыл её, и в воздухе разлился сладостный аромат ночных фиалок и цветущего миндаля. Он налил себе и гостю вина, красного, как кровь святых и пророков, вкусом напоминающего живые источники вод, пригубив которое кажется, что времени больше не будет.

– Вы славный мальчик, Джулио, – Карафа любезно протянул бокал Пиньятелли. – И вы правы. Неисследимыми путями Господними даже подлоги малограмотных неучей спасают в веках Истину от окончательного падения. Пока мир верит в бледных всадников Апокалипсиса, он не опошлится до конца. – Карафа улыбнулся гостю и пригубил семидесятилетнее вино. – Ваше здоровье, мой юный друг!