Когда-то мы были друзьями

Когда-то мы с Доктором были лучшими друзьями. Правда, я этого не помню. Но мы с ним давно уже не дружим.

Огонь пожирал тело. Я смотрел, как чернеет лицо трупа в костре, и думал, что бы я чувствовал на его месте. Было бы мне больно или уже нет?

Доктор подошёл к костру, потыкал в тело копьём.

- Сдохла, - сказал он. – Теперь видите?

К костру по одному стали подходить мужики. они снимали шапки, крестились и сплёвывали. В сиянии Лунницы это выглядело каким-то диким ритуалом. Наверное, этим оно и являлось.

- Сколько ж она детей перегрызла, - старичок, бывший у них за главного, тоже перекрестился. – Шесть лет, тварь, из люлек их таскала, - Он обернулся, посмотрел на меня. – Ты, что ли, здоровый, бошку-то ей расколол?

- Деньги, - сказал я. – Когда будут?

- Да погоди ты с деньгами, - к нам подошёл Доктор. – Скажи, старый, у вас тут есть, где выпить, а? С бабами?

- Есть, - старик посмотрел на меня. – К этому, пожалуй, ещё и очередь выстроится. Больно любят у нас девки здоровых-то таких. Местные все по голоду взрасли, хорошо если по грудь ему будут.

Доктор хохотнул.

- Не, Фрэнк не по этой части… Он у нас целибат держит по погибшей невесте, правда, Фрэнк?

- Дымом воняет, - я отвернулся от костра. – Я пойду лучше.

- Невесту, видать, тоже эти пожрали? - спросил Старик.

- Сгорела невеста, - Доктор обнял старика за плечи. – Ну, показывай, отец, где наливают. Яшка, бегом!

Мальчишка перестал пялиться в огонь и, закинув на плечо арбалет, побежал к Доктору. Я раздул ноздри и вдохнул вечерний запах деревни. Пахло лесом, скотиной и навозом.

Но все эти запахи перебивала вонь горелого мяса.

Когда-то мы с Доктором были лучшими друзьями. Мы были первыми, кто исследовал Лунницу. Тогда всем казалось, что пришёл конец света, а синие всполохи на ночном небе – знаки надвигающегося Страшного Суда. Мы с доктором первые научились добывать из Лунницы силу. Мы смогли объяснить, почему две сотни лет на земле творилось то, что творится и сейчас. Лунница, ночное синее зарево, пробуждала к жизни многое. Сила была разлита в воздухе, и её можно было собирать практически голыми руками.

Только я не помню как. А Доктор мне ничего не рассказывает.

Мы с ним давно уже не дружим.

Тварь засела на крыше. Я видел, как она схватила козлёнка и, цепляясь всеми тремя ручками за криво прибитые доски, проворно забралась на сарай. Пока одна голова смотрела по сторонам, вторая уже вгрызалась в мягкий живот блеющего козлёнка.

- Мать киданула, - Доктор вонзил стальное копьё в землю и стянул со спины аппарат. – Тут такое часто бывает. Понесёт от брата или, того гляди - деда, и скидывает уродца в лесу. А он там лежит и, - Доктор кивнул на Лунницу, - питается от неё. Лунница к боли сильнее всего липнет. А как подрастёт, домой приходит.

- Я наверх полезу, - сказал я. – Попытаюсь его сбросить. А Яшка пусть на подхвате.

Яшка кивнул и пошёл к сараю. Доктор щёлкнул тумблером, аппарат неприятно загудел, стальное копьё несколько раз щёлкнуло, будто полено в костре. Волосы на моём теле – те, что ещё остались, - встали дыбом. Разбежавшись, я подпрыгнул, и, зацепившись за край крыши, вскарабкался на сарай. Уродец, оторвав от козлёнка испачканные в крови головы, уставился на меня и зашипел. Глаза у него были совершенно синими.

- Ну-ну, - я вытянул из-за пояса тесак. – Скоро всё кончится…

Он заковылял меня на четырёх ножках, руки с длинными когтями мельтешили в воздухе. Я подался вперёд и отрубил ему одну из них по локоть. Завизжав, уродец прыгнул мне на грудь и вцепился в неё зубами. Я попытался оторвать его от себя, но он вскочил мне на загривок и одним махом отгрыз ухо. Выдернув из-за пояса нож, я всадил лезвие ему в спину и, сбросив на крышу, ударом ноги сбросил вниз. Тут же подал голос арбалет. Тварь, прибитая болтом к земле, завизжала, а затем вдруг жалобно, по-детски заплакала.

Воздух вокруг Доктора затрещал, и аппарат выпустил череду синих молний. Уродец затрясся, забился, из его рта, пенясь, побежала кровь. Доктор вырубил аппарат только когда две оставшиеся ручки перестали царапать землю. Яшка быстро облил трупик конопляным маслом и поднёс горящий кусочек ткани. Вспыхнуло.

Я отвернулся.

- Зови местных, - сказал я. – Пусть платят.

Доктор оторвал от сарая залитую синюшней кровью доску и, переломив через колено, подкинул в огонь.

Иногда я просыпаюсь от запаха дыма. Я, как собака, сжимаюсь в клубок и смотрю по сторонам, ищу огонь, пожар. На четвереньках ползаю по комнате очередного кабака, нюхаю застарелую вонь одежды, угли в печи… Затем я понимаю, что где-то внизу, на кухне, развели печь чтобы готовить завтрак. Облегчение быстро сменяется разочарованием. Я опять не нашёл своего врага, он опять от меня ускользнул. Я больше не могу уснуть и просто жду, пока не проснутся остальные.

Огонь – это больно.

Иногда Доктор смеётся надо мной, над моим страхом огня. Но чаще он смеётся над Яшкой.

Яшка, идиот, вообще мертвецов боится.

В комнате много дыма, и мне это не нравится. Доктор слишком любит зажигать дымные палочки. Говорит, что я воняю. Сам он трудится над женой трактирщика, молоденькой черноволосой девушкой. Даже не стащил с неё одежду – лишь вытащил одну грудь, чтобы было за что подержаться, да закинул юбку ей на спину. Сам трактирщик иногда приходит нас проведывать, одобрительно улыбается, приносит ещё пива и высушенного мяса. Тут, у моря, у них почему-то вся еда сушёная. Яшка сидит поодаль, у него на руках дочка трактирщика, которая лет на пять старше своей приёмной матери. Рыжая, с широким носом, она смеётся и разговаривает с Яшкой. То ли не знает, что пацан уже лет пять как немой, то ли ей просто без разницы. Яшка, в отличие от Доктора, раздел её полностью, но начать всё не решается – прижимается губами, щупает, мнёт, проверяет, зарывается лицом. Рыжая хохочет. Я замечаю части тела, мягкие впадины, и, сглотнув, отворачиваюсь. Смотрю в огонь.

Иногда, когда я смотрю на живой, танцующий огонь, мне так и хочется засунуть в него ладонь. Просто посмотреть, что будет.

Говорят, что кто-то хочет прыгнуть в бездну, когда на неё смотрит.

Только я уже в неё прыгал. И ничего в ней не нашёл. Там лишь пустота.

- Что? – я повернулся и посмотрел на трактирщика. – Я не слушал.

- Если не хотите Адель, может быть, Флеккер устроит? – спрашивает он, и протягивает мне ручку девочки. – Она младшая, если позволите…

Я смотрю на неё. Тринадцать лет, наверное. Отец недавно разбудил её и привёл сюда прямо в ночнушке. Девочка только начала пугаться спросонья, но привычно молчала.

- Нет, - сказал я и вновь отвернулся к огню. – Я не буду.

- Что там такое, - Доктор привстал и, как был голыый, подошёл ближе. – Ещё одна? Ну-ка, задери.

Трактирщик поднял дочери ночнушку до шеи. Девочка покорно вытянула вверх руки.

- Нет, - покачал головой Доктор и пошёл обратно к матери. – Совсем без сисек не люблю.

- Зато сзади! – Трактирщик повернул и наклонил девочку. – Сзади посмотрите! Сзади лучше!

- Сказал же – не буду. Молодая и тощая, как ваша рыба, - Доктор сел на кровать и притянув к себе жену трактирщика, сказал ей, – На завтрак будь добра, чего-нибудь кроме рыбы, хорошо? Теперь открывай рот.

- Тогда можно она с вами побудет, вдруг передумаете? – Трактирщик усадил девочку на кровать. – А то я уже и койку её сдал постояльцам. А если захотите – так за пол-меры, хорошо? А ртом за четверть.

Хлопнула дверь. Девочка подошла к огню, присела и протянула к нему ладони, так близко, что от страха за неё у меня заколотилось сердце.

Огонь – это больно.

Но в жизни случаются вещи и побольнее.

Когда-то мы с Доктором были друзьями. Иногда он напоминает мне об этом, я даже не знаю зачем. До того, как мы нашли Яшку, мы везде ходили вдвоём, и разговаривал он всегда со мной. Мне это не особенно нравилось. Яшка появился позже, в Столоповке. Больше года он таскал родителям тухлое мясо с кладбища, пока они жили в своих ямах под избой. Его хотели сжечь вместе с мертвяками, но он зарубил двоих деревенских и сбежал. Шёл за нами, как собачка. Вначале хотели пристрелить, но он помог нам с рыбьими на болоте, и мы взяли его с собой. Звали его, наверное, не Яшка, но имя ему подходило. Тогда ему было лет, наверное, четырнадцать, а теперь, значит…

Хотя а сколько лет мне?

Сколько же прошло лет с тех пор, как мы с доктором были друзьями?

В хлеву сыро. Воняет мочой. Я иду впереди, Доктор – прямо за мной. Вокруг растерзанные туши. Местные уже сожгли бы тут всё, если бы не эти туши – скоро зима, а жрать что-то надо.

Что-то жрать надобно всем.

- Какая ирония, правда, друг мой? – Доктор улыбается, сверкая в темноте зубами. – Ситуация повторяется. Правда, тут не доктор, а обычный врач, но всё остальное – то же самое! Кстати, этого врача уже успели сжечь. Народ быстро устраивает расправу над теми, кто не может дать отпора. А для остального есть мы…

Яшка идёт последним, держа арбалет наготове. Хотя арбалет тут и не поможет. Слишком узкие коридоры, слишком много балок и тёмных углов. Любой боец мог бы уложить в этом коровнике с десяток крестьян, а они бы лишь бегали и мычали. Но для этого нужен разум, полноценный и сформированный. а то, на что мы охотимся…

Она вырывается из-за одной из кормушек, мыча и размахивая руками. Сшита она отвратительно, левая нога больше правой, голова сидит криво, изо рта течёт слюна.

- Прочь! – она машет на нас руками. – Прочь! Не сметь! Огонь! – она замечает свечение факелов за окном. – Огонь нет! Убери!

- Смотри-ка Фрэнк, - смеётся Доктор. – Боязнь огня. Как знакомо, да?

- Да, - говорю я и кидаюсь вперёд.

Она сопротивляется, но слишком неумело – не научилась ещё контролировать свои силы. Я несколькими ударами отрубаю ей руку, и та падает в навоз. Бью ей в лицо, пытаясь ослепить – она отвечает мне подхваченными с пола вилами. Затем, поскользнувшись, падает, и я бью её по горлу. Она плачет и старается закрыть лицо ладонью – пальцы, стуча, сыплются на пол. Когда я заканчиваю, её голова лежит в стороне, но слёзы из её глаз всё ещё льются.

Доктор подходит к трупу, качает головой. За его спиной болтается не пригодившийся аппарат.

- Нда, жестоко. Думаешь, ей было больно?

- Огонь, - отвечаю я, - был бы ещё больнее.

Я поворачиваюсь к выходу, что-то стучит о балку и отдаётся болью внутри. Только теперь замечаю торчащие из меня вилы. Выдёргиваю их, смотрю на густую, иссиня-чёрную кровь, в которой они измазались, и, отбросив в сторону, выхожу. Отшатнувшись, пытаюсь закрыть лицо руками, спрятаться, и только потом понимаю, что толпа с вилами и факелами пришла не по мою душу.

Хотя души-то у меня уже давным-давно нет.

Когда-то давно мы с Доктором были друзьями. Наверное, он был не такой, как сейчас – иначе я не думаю, что дружил бы с ним.

Сейчас Доктор – единственное, почему я ещё жив. Если бы не он, я бы не мог напиваться, разглядывая огонь в кабаках.

Я помню, как одна девушка пришла ко мне ночью. Она была с Доктором, но смотрела при этом на меня. Она предлагала себя – но я отказался. Тогда она дождалась, пока я засну, и попыталась взять сама. Заглянув под мою одежду, она закричала.

Тогда я проснулся и, думая, что за мной опять пришли, сломал ей шею. Доктор всё замял. Заплатил кому надо – и нас отпустили. С кем не бывает?

Тогда ещё мы, наверное, мы с ним ещё были друзьями.

По крайней мере, большая часть меня.

Земля рыхлая, копать легко – дождей не было уже давно. Тело не должны были похоронить глубоко – судя по кресту, человек был уважаемый. Семья, работа, достаток.

- Люди, - Доктор разглядывает надгробия. – Когда они стали такими мерзкими? Вот, смотри: «Дженни М. Роуз, одиннадцати лет. Прости её, Боже, за проступок её». Так пишут, когда они в реку кидаются. А вот, смотри, и причина, - он снимает с креста маленькие ботиночки. – Это чтобы в загробной жизни у её нерождённого ребёнка была обувь. Смешно, правда? Она, может, и убила себя-то из-за того, что денег на ботиночки не было, да мать из дома попёрла, а как только умерла – тут тебе и могила, и надгробие, и ботиночки. Люди – мерзкие.

Мы с Яшкой, наконец, добрались до гроба и теперь сбрасывали с него землю.

- Люди боятся, а когда они боятся – они становятся мерзкими. Тебе ли не знать, да, Фрэнк? В итоге мы друг друга перебьём. И тогда придут они, - теперь он смотрит вверх, на небо, где уже проступают синие нити Лунницы, будто застывшие в молоке молнии, а затем оборачивается к нам. – Вы там ещё долго?

Я руками отдираю крышку гроба, заглядываю внутрь. Яшка вылезает из могилы, устало опускается на траву. Вокруг, в сумерках, трещат какие-то насекомые.

Доктор кидает мне контакты от аппарта, и я привычно вставляю их в прогнивший череп. Затем вбиваю несколько гвоздей-проводников в шею и затылок.

- Готово, - я тоже вылезаю из могилы. – Давай быстрей, жрать хочется.

Доктор не заставляет ждать. Аппарат, затрещав, по проводам пускает заряд в контакты, и тело начинает биться, открывает глаза и хрипит. Гвозди под кожей начинают светиться синим. пахнет горелым мясом.

- Подцепили, - Доктор отключает аппарат. – Теперь от Лунницы питаться будет. Фрэнк, вытащи этого уродца из могилы и пни к городу.

Я слушаюсь. Мертвец пытается меня ударить, но у него не получается – для начала ему надо бы сожрать что-нибудь небольшое, вроде кошки, чтобы набраться сил для атаки на человека. Я разворачиваю его в сторону города и толкаю в спину, и он, сначала неуклюже, затем увереннее, топает по непаханному полю. Доктор дёргает за провода, и контакты выскакивают из удаляющегося черепа живого трупа с лёгким хлюпающим звуком.

- Тот врач, - говорю я, смотря в спину удаляющегося мертвеца. – Это ты его научил?

- Чему? – Доктор перестаёт собирать аппарат и смотрит на меня. – Как поднять свою невесту? Ты думаешь, что его научил я?

- Да.

Доктор смеётся.

- Ну нет, - он вновь склоняется над аппаратом. – Я по другой части. Лунница, электросила, проводники, контакты… Моё творение - аппарат.. Но ты прав, его, да и некоторых других, всему этому научили. Слышал о Чёрном Трактате? Там-то всё и описано. Как использовать силу Лунницы для долгой жизни и многое, многое другое… Мало кто его видел, и уж совсем мало тех, кто его читал. Но он есть, о да. Там всё сказано, и куда, и зачем, и почему. Только написал его не я. Хочешь знать, кто его написал?

- Нет, - мне становится страшно. – Не хочу.

- Там даже подпись есть. Доктор Фр…

- Заткнись! – я поворачиваюсь к нему, сжав кулаки. – Я же сказал – я не хочу знать.

Доктор пожимает плечами.

- Ну, как знаешь. Сам же спрашивал. Давайте, собирайтесь. Через недельку вернёмся сюда, добавим бедным жителям ещё парочку порождений ада, а сейчас время отдохнуть.

- Тебе их не жалко? – спрашиваю я его. – Мертвец же успеет съесть кого-нибудь.

- Очень на это надеюсь, - Доктор забрасывает собранный аппарат за спину. – Чем больше съедят мертвецы – тем больше заплатят те, кого ещё не съели.

- Ты не ответил. Тебе их не жалко?

- Их? – Доктор сплюнул. – А чего их жалеть? Они заслужили всё, что с ними происходит. Каждый из них продаст тебе своих детей, если ты им хорошо заплатишь. Люди выродились, Фрэнк. Наступил Тёмный век – и они показали свою сущность, ты что, не заметил? Ты помнишь, что они сделали с тобой? Они готовы уничтожить всё, чего не понимают, и всех, кто хоть как-то отличается, а потом стирают с топоров кровь и мирно засыпают, чтобы, проснувшись поутру, вновь продавать своих детей.

Доктор с ненавистью смотрит в сторону города. Мертвец превратился в далёкую фигуру, с такого расстояния уже и не различишь, что с ним что-то не так. Человек, как человек. И не скажешь ,что сожрёт любого, кто к нему приблизится.

- Я только жалею, что всё не произошло быстрее, - говорит Доктор. – Ни к чему эта агония. Цепляние за жизнь, стояние на чужих костях и головах. Почему они просто не уничтожили нас?

- Кто они? – спрашиваю я.

Доктор долго молчит, но затем, когда я уже думаю, что не дождусь ответа, встряхивается и поворачивается ко мне.

- А ты не помнишь? Это же ты первый предположил. Что Лунницу принёс тот объект, который мы обнаружили рядом с Луной. И что он прилетел откуда-то издалека, из какого-то другого мира, и что, когда он сделает своё дело, и все земли будут одним кладбищем, - он смотрит вверх, - прилетят они, выключат Лунницу, как я – свой аппарат, и возьмут себе то, что когда-то было нашим миром.

- И ничего нельзя сделать? – Я тоже смотрю на Лунницу. – Может быть, можно…

- Нет, - обрывает меня Доктор. – Ничего нельзя. Ты что-то пытался сделать, но ничего… не выгорело, хе-хе. Может, что-нибудь и получилось, если б времени побольше, но… Они ж тебя сожгли, - он кивает в сторону города. – Вот такие вот, что сейчас там ужинают. У нас ничего не осталось. Ни лаборатории, ни денег. Да и поздно уже. Люди просрали свой шанс, Фрэнк, в ту самую ночь, когда ты поднял Софию…

- Хватит, - я опять пугаюсь. – Прекрати.

- А чего прекращать, Фрэнк? – он вдруг начинает злиться. – Я-то думал, ты хоть что-нибудь вспомнишь! А ты – просто кусок мяса! Ты помнишь Софию? Мы пришли с ней в один день. Великий доктор Франкенштейн! Поработать под его началом – такая честь! Исследовать тайны мироздания, подчинить энергию Лунницы!

- Довольно!

- Ничего не довольно! Всё – чушь! Все твои рассуждения о высшем благе и прочем дерьме! София, дура, тебе поверила, смотрела на тебя, как на Бога! А что сделал ты? Я говорил тебе – надо нанять охрану, надо найти лабораторию подальше от людей, надо…

- Заткнись! Пожалуйста! – Я обхватил ладонями голову. Меня трясло. Я вдруг почувствовал запах дыма, запах гари, горелого мяса и ткани…

- Моя сестра погибла из-за тебя, Фрэнк! Вытраханная и выпотрошенная, просто потому, что ты решил задобрить эту падаль, этих жирных слизняков! Ты что, не понимал, что они ужрутся? Не-ет, ты дал им лучшего вина, ты дал им шоу, заставил меня, МЕНЯ развлекать их с помощью моего аппарата, а когда они попёрли, когда они попёрли, - он схватил меня за воротник, - это ты, Фрэнк, не разрешил мне использовать аппарат. Ты запретил мне убить их. София погибла из-за тебя. А ты не придумал ничего лучше, чем воскресить её в том же городе – и уничтожил всё, всё над чем мы работали! Надо было оставить тебя в огне, чтобы ты там обуглился, чтобы твоей рожи тупой не видеть!

Он оттолкнул меня. Я, покачиваясь, сделал шаг назад, не отрываясь, разглядывая свои ноги. Доктор несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь.

- Ты спрашивал, не жалко ли мне их? Нет, Фрэнк, это тебе всегда было их жалко. И твоя жалость губительна для всех нас. Яшка!

Яшка, вздрогнув, посмотрел на него. Всё это время он старательно делал вид, что его этот разговор никак не касается.

- Собираемся, - сказал ему Доктор. – Тебя, наверное, твоя уже заждалась.

Яшка несмело улыбнулся и зашагал вслед за Доктором в город. Я побрёл за ними.

Иногда мне снится тот самый пожар. Я бегаю по комнатам, таким одинаковым, а вокруг на полках взрываются какие-то банки с горючими жидкостями и меня обдаёт осколками. Горит огромный телескоп, но и без него видно, как в окно заглядывает металлический объект, испускающий Лунницу. Я стараюсь не смотреть на него, но всё равно смотрю. Я слышу, как где-то кто-то кричит, но чем дольше я ищу – тем слабже крики. На стенах полыхают карты. Ко мне бегут какие-то люди, и я бью их то ли шпагой, то ли мечом – они падают на пол, истекая кровью, и тут же вспыхивают. Мои ноги в огне. Я слышу голос Доктора – испуганный, жалкий, молодой. Он кричит «До-октор! До-октор!» Он зовёт меня, но я к нему не иду. Во всех других своих снах я пытаюсь спастись от пожара, но в этом я кидаюсь в огонь, туда, где трещит, сгорая, шёлковое платье.

Но я никогда не успеваю добраться до неё. Огонь всегда успевает первым.

Яшка всё чаще проводил время с Пэтти. В Дэрнбэрри мы были уже два месяца – заказов хватало. Вокруг было очень много кладбищ, а в городе – очень много мерзости, и Лунница разошлась не на шутку. А когда заказы стали редеть, мы стали помогать Луннице в её непростом деле и поднимать мертвецов самостоятельно. Было предложение - значит, нужен был спрос.

Пэтти продавала амулеты. Кости мертвецов, засушенные головы, прочие нелепые, бесполезные предметы. Но они пользовались интересом. Молодая девушка, когда-то симпатичная, но теперь уже потасканная, одетая в лохмотья, нечесаная – надо было очень постараться, чтобы рассмотреть под слоем грязи и шрамов былую красоту. Яшка смог. Он таскался к ней каждый день и проводил с ней всё свободное время. Пэтти по такому случаю даже помылась и, как следствие, стала даже миловидной. Я пару раз ходил с ними – просто из скуки. Яшка помогал ей раскладывать товар, переносил вещи, стоял рядом с ней, напустив грозный вид – вроде как охранник.

- Как вы общаетесь? – спросил я её однажды.

Пэтти посмотрела на меня, затем продолжила выкладывать на прилавок высушенные пальцы.

- Я могу слышать, как он думает. Это проще, чем ты думаешь. Надо просто прислушаться.

- И что он говорит?

- Много чего. В основном, о тебе и об этом, втором.

- Действительно?

Она перестала раскладывать свой товар и уставилась на меня. В её взгляде была только ненависть.

- Вы творите грязь. Вы – два глупых, напыщенных барана. Не можете рассмотреть то, что находится прямо перед вами. Вы ещё не успели вступить в игру – как уже готовы сдаться, и тащите за собой всех остальных.

- Что он тебе рассказал? – я посмотрел на Яшку. Тот, закусив губу, смотрел по сторонам.

- Всё, - Пэтти наклонилась ко мне. – И вот, что я тебе скажу: оставьте нас в покое! Такие, как вы, скоро исчезнут, слышишь? А мы продолжим жить. И ещё поборемся.

Этот странный разговор несколько меня взволновал, но ненадолго. Я вообще не мог долго волноваться. Доктор развлекался как мог, и перед моими глазами прошла целая череда его девушек – полненьких и худеньких, молоденьких и уже рожавших, по одной, по две и даже по четыре, бледненькие, с мальчишескими бёдрами, и смуглые танцовщицы с выбитыми зубами, застенчивые девственницы, которых приводили матери, и эти были готовы разреветься в любой момент, а сразу же за ними - наглые, хохочущие и ко всему привыкшие развратницы. Доктор принимал их всех, не делая различия.

Две ночи мы провели на берегу, подстерегая утопленниц, покрытых зелёными волосами с застрявшими в них крючками и рыбьими черепами, а приманкой нам служила юная девственница. После того, как мёртвые тела, пахнущие рыбой, сгорели в костре, Доктор развлёкся с приманкой, и девственницей она быть перестала. Мы поймали Пожирателя Печени, который разделывал девок в Красном Квартале – настигли его прямо над новой жертвой, посередине трапезы, и благодарные шлюхи неделю ублажали Доктора бесплатно. Старуха Пиппер наняла нас, чтобы мы поймали её усопшего старика, который по ночам портил своих же внучек, и мы четыре дня жили в её борделе, среди нескольких десятков юных девушек, пока мертвец, наконец, не пришёл, чтобы лишить очередную из них девственности, а старуху – своей законной прибыли. Но, по-моему, пока мы были там, Доктор попортил даже больше юных Пиппер, чем их мёртвый дед. Иногда мне казалось, что Доктор специально выбирает такие заказы – просто чтобы позлить меня, а может, отомстить прошлому себе, юному и доверчивому, которым он когда-то был. Не знаю.

Теперь я готовился к схватке. Месяц назад мы упустили жирный кусок – в городе завёлся оборотень. За одну ночь он вырезал половину стада, принадлежащего одному из Отцов Города, и убил двух солдат на Западном выходе. Я не смог его догнать. Огромный, дикий, он двигался по ночным переулкам с потрясающей ловкостью, он знал их наизусть, и ни одна преграда не могла его остановить. Синие молнии аппарата Доктора лишь бессильно бились в кирпичные стены там, где оборотень был ещё секунду назад.

- Это будет сложно, - сказал Доктор. – Наверно, сложнее, чем всё, что мы делали до этого.

- Я справлюсь, - сказал я. – И не с таким справлялся.

- Нет, - покачал головой Доктор. – С таким ты ещё не справлялся. А ты что думаешь, а, Яшка? – он наклонился и потрепал сидящего парня по голове. – Готов шмальнуть из арбалета по твари? А?

Яшка закивал. Я смотрел в огонь.

Доктор, сволочь такая, знал обо всём с самого начала. Знал, что нам предстоит.

Но никому ничего не сказал.

Иногда Доктор подшивал меня. Мы выслеживали похороны, дожидались, пока скорбящие уйдут, выкапывали тела и уносили в лес. Прямо там, в полевых условиях, Доктор заменял мою плоть и органы. От ударов и ранений они начинали гнить, и тогда под кожей вздувались круглые нарывы. Я, лёжа на траве, чувствовал, как по мне проходит Сила из аппарата, а Доктор, засунув руки в мою грудь, что-то вытаскивал, что-то менял, затем увеличивал мощность – и я срастался. Гвозди в моей голове и позвоночнике раскалялись, и я чувствовал запах тлеющей плоти. Яшка всегда уходил подальше, вроде как охранять, но на самом деле – чтобы не видеть меня, раскрытого, уродливого, бледного. Я же смотрел вверх, где было видно небо, всё изрезанное ветками деревьев, и ни о чём не думал.

Яшка.

Я помню его глаза, когда он направил арбалет в моё лицо.

В них была жалость.

Это была Пэтти. Ну конечно же Пэтти. Доктор распознал её почти сразу же, по шрамам на лице. Такие шрамы не могут существовать - слишком изломанная, но непрерывная линия заросшей кожи. Они были прямыми следами от меча на морде - а когда морда “схлынула”, и кожа облепила снова человеческий череп, получился будто бы узор на коже. Красивый и ужасный одновременно.

Когда мы пришли на площадь, на закате, она собирала свои товары в сумку, а Яшка ей помогал. Увидев нас, они замерли и, переглянувшись, выпрямились.

- Красивый закат, правда? – выкрикнул Доктор. – Прямо-таки поэзия.

- Зачем вы пришли? – Пэтти переводила взгляд с Доктора на меня и обратно. – Что вам нужно?

- Тебя нам нужно, милая, - Доктор подошёл к ним, взял в руки петушиную голову. – Но ты не беспокойся, мы подождём, пока ты не обратишься. Нам, знаешь ли, нужно предъявить огромного волосатого дохлого волка, а не тощую страшную девку.

Яшка затряс головой и замычал. Впервые я видел, как он пытается говорить. Ничего-то у него, конечно, не выходило. Зато Пэтти всё поняла.

- Не надо им ничего объяснять, Перси. Они всё равно не поймут.

- Перси? – захохотал Доктор. – Слышишь, Фрэнк? Так его Перси зовут. Ну и что ты хочешь нам объяснить, а, Перси?

- Мы приспособились, - сказала Пэтти. – Он хочет сказать, что мы приспособились.

- Мы? Кто мы? – не понял Доктор.

- Люди.

- И ты считаешь себя человеком? – Доктор зацокал языком. – Бедная моя Пэтти. Ты не человек. Ты отродье Лунницы, и твоя голова должна упокоиться на ближайшем колу, ты же сама знаешь.

- Мы те, кто займёт место людей. Мы те, кто сможет здесь жить. – Пэтти умолкла, когда Доктор вновь рассмеялся. – Видишь? Я же говорила, что они не поймут.

- Кто, вы? Твари, которые пожирают людей по ночам? Которых запах крови с ума сводит?

- Которые смогут противостоять тем, кто скоро прилетит, - Пэтти кивнула на небо. – Он иведь спустятся когда-нибудь. И им нужно будет дать отпор. И мы его дадим. Не вы, Доктор. Мы.

- Дура, - сказал Доктор и, отвернувшись, зашагал в мою сторону. – Фрэнк, готовься. Можно было бы, конечно, ей ещё сейчас ноги отрубить, но мне будет интересно посмотреть, как вы, ребята, колошматите друг друга.

Я достал тесак и нож. Размял мускулы. Яшка смотрел меня со слезами на глазах. Поймав мой взгляд, замотал головой.

- Извини, - сказал я ему. – Она монстр. Как и я. В итоге и моя голова будет на колу.

- А ты? – Пэтти плюнула в мою сторону. – Ты-то зачем это делаешь? Тебе-то деньги точно не нужны!

- У тебя шерсть на губах растёт, - сказал я ей. – Прощай, девочка. И прости.

А потом Яшка поднял арбалет и выстрелил мне в лицо. Болт вошёл прямо в рот, между зубов, и там застрял. В моё горло потекла кровь. И сразу же тело Яшки вздрогнуло, изогнулось в синих молниях, и он повалился на землю. Доктор повернул копьё молний к Пэтти, но та уже летела на меня, оскалившись, вытянувшись, воя. Мне показалось, что воет она скорее испуганно, чем угрожающе, но я всё равно вогнал в неё тесак.

Иногда Яшка подолгу смотрел на Лунницу, и тогда его глаза становились такими же синими, как и она. И сколько его не окликай и не зови – он оставался всё таким же неподвижным, уставившимся в одну точку.

- Доктор, - спросил я в один из таких моментов, - ты думаешь, Яшка – тоже порождение Лунницы?

- Да, - отвечал мне он. – Несомненно.

Мы катались по земле несколько минут – я всё пытался оказаться сверху, но Пэтти каждый раз умудрялась выскользнуть. Моя грудь превратилась в кровавые лохмотья, одна рука была перекушена почти пополам, второй я продолжал бить её ножом, и он входил в её тело легко, будто в стог сена. У меня было преимущество – я был уже мёртв, и смерти не боялся, тогда как она – я это чувствовал – была в ужасе. Она уже проиграла, ещё до того, как началась драка. Отбросив нож, я схватил её лапу и с сухим щелчком сломал. В моё лицо вцепились клыки, но я, схватив её за шею, просто оторвал Пэтти от себя – у неё в зубах осталась большая часть моих щёк и тот самый арбалетный болт. Я ударил её головой о мостовую – раз, другой, третий. Вскоре её клыки разжались, а из ушей потекла кровь. Она затихла, заскулила – и вдруг, выгнувшись, замерла, еле дыша. Я поднялся на ноги, осмотрелся. Яшка был всё ещё жив и полз к нам, вытянув руку и плача. Доктор скучающе смотрел куда-то за мою спину. Я обернулся.

Все толпы одинаковы. Они боятся темноты, поэтому берут с собой факелы. Они боятся того, что во тьме, поэтому берут с собой оружие. Они боятся, что окажутся слабее, поэтому их много. Их взгляды, словно камни, врезались в моё лицо, в мою висящую на лоскуте кожи и мяса руку, в распростёртую на мостовой Пэтти, в Яшку, с сияющими синим глазами, который пытался оттащить свою возлюбленную в переулок.

Они смотрели на всех нас - и тряслись от омерзения.

- Большого не трогать, - сказал Доктор. – Он со мной. Остальные – ваши. Только поторопитесь – эта тварь уже скоро будет опять на ногах.

Яшка закричал. Громко и злобно, будто какое-то животное. Он кричал в толпу, думая, что это их остановит.

Я посмотрел вверх, на Лунницу.

«Этого вы желали? Чтобы те, кто слабы, растерзали тех, кто силён? Или наоборот? Вам вообще есть дело до того, кого вы встретите, когда сойдёте с небес»?

Я обернулся к Доктору и улыбнулся тем, что когда-то было моим лицом. Тот вздрогнул.

- Даже не думай, - сказал он. – Не смей.

Доктор был прав. Всегда.

В этом мире не было ничего страшнее, чем лица в толпе, освещённые светом факелов. И я не мог смотреть, как это снова поглотит моего друга, превратит его во что-то ужасное.

Я обернулся к наступающей толпе, притянул к себе ближайшего, дёрнул за волосы – и тот свалился под мои ноги со сломанной шеей. Лица отшатнулись, кто-то закричал. Я оторвал от плеча свою левую, бесполезную руку, и кинулся на них.

- Стой! Обратно, Фрэнк! Не смей! СУКИН СЫН, НЕ СМЕЙ МЕНЯ БРОСАТЬ!

«Прости, Доктор. Прости за всё».

Они пытались поднять меня на вилы, но их древки так легко ломались. Они били меня топорами, но слишком долго размахивались. Я шёл по трупам. Они кидались в меня факелами, и моя одежда вспыхнула, но страха больше не было. Я ломал их тела, сжимал рукой их лица, швырял убитых в ещё живых. Но тех становилось ещё больше, а я становился медлительней.

- Оставьте его! – бесновался Доктор позади меня. – Не смейте его трогать! Пошли вон, твари! Оставьте его! Френк! ДОКТОР ФРЭНК!

Я вновь пробирался сквозь огонь, а он снвоа кричал позади меня. И опять, как и тогда, меня окружали злобные, озверевшие лица.

И я вновь падал.

А потом мир вокруг окрасился в синий. Люди, дёргаясь, валились на мостовую, их волосы вспыхивали словно факелы, их руки царапали камни. Доктор, хохоча, поливал толпу молниями, аппарат за его спиной раскалился так, что стал прожигать ему куртку и она задымилась, отчего Доктор стал похож на дьявола.

- Вот вам! – орал он, хохоча. и тени гуляли по его лицу, навсегда запечетлевая его таким, ужасным и нездешним. – НРАВИТСЯ? НРАВИТСЯ, СУКИ?

Меня колотило вместе с прочими. Где-то кричал Яшка, пытаясь поднять на ноги Пэтти, где-то в ужасе орали люди, со всех ног убегая в ночь. Трещали крыши домов, пожираемые синим пламенем. Люди выпрыгивали прямо из окон и падали на мостовую, пытаясь сбить огонь.

«Да, - подумал я. - Огонь – это больно для всех».

- Не думай, что, если умрёшь, то всё закончится! – кричал где-то Доктор. – Я тебя опять воскрешу! Слышишь, Виктор? ТЫ БУДЕШЬ ЗДЕСЬ ДО САМОГО КОНЦА!

Чувствуя, как синие вспышки выбивают из меня остатки жизни, я закрыл глаза. Где-то завыл волк - и я, наконец, вспомнил, отчего я умер.

София. Моя невеста, сестра Доктора. Я поднял её из любви, но любви в ней не осталось.

Когда она поняла, что я сделал - то сама кинулась в огонь.

Она сделала это сама.

Когда-то мы с Доктором были друзьями. Это было ужасно давно. Доктор – который высокий и смешливый, он всегда надо мной смеётся.

Я всё не могу запомнить, как зовут молодого. Его называют то Яшка, то Перси – но я не понимаю, почему. Пэтти запомнить легче – Доктор всегда называет её имя, когда видит какую-нибудь бездомную животину. «Пахнет, как Пэтти», - говорит он, и смеётся.

Они дают мне воду и пищу. Доктор говорит, что я очень важен. Он говорит, что у нас есть Миссия. Что нам надо готовить армию, но я не понимаю зачем. Он говорит, что нужен большой аппарат, чтобы их пробудить. Он называет это «перековать чужое оружие и ответить им тем же». Я ничего не понимаю. Но он очень хорошо ищет всяких странных людей, и потом я держу их, а он бьёт их молниями, пока они не становятся спокойными. Мне тоже перепадает, но Доктор говорит, что мне даже полезно.

Пэтти всегда мне улыбается. Я тоже ей улыбаюсь. А Яшка-Перси учит меня как драться. Я очень неуклюжий, не то, что он. Наверное, никогда не смогу драться так же резво и сильно. Другие успокоенные почти не говорят со мной, да и вообще не говорят. Кровососущие, клыкастые, с жабрами и перепончатыми крыльями, глазами на лице и на теле, рогами на голове и лице. Все они слушаются Доктора, а он общается с ними так, будто они его дети. Я никогда таким доктора не помню. Он смеётся и размышляет о будущем. Он говорит, что прозрел. И его настроение передаётся всем прочим. Яшка и Петти постоянно целуются, думая, что я не смотрю. А я иногда смотрю. Это интересно. Доктор тоже никогда ни с кем не целуется, он говорит, что ему разонравилось.

Глаза Петти и других успокоенных иногда становятся совсем синими. Не то, что мои.

Они у меня синие всегда.

Когда-то мы с Доктором были друзьями. Очень давно.

Или очень скоро…