Кокошник Марены. Сказка Костромы

Кокошник Марены

Рассказ уездного лекаря

Близ Костромы боры дремучие, нехоженые, редкий охотник сюда забредет, который не боится ни медведя, ни волка, ни лешего лохматого. С тех пор как наши ополченцы тут проходили, шире раздался лес, словно богатырь в плечах, поднявшийся на защиту родины. Зимой совсем непроходимы заросли, только вьется укатанная дорога по краю, а с другой стороны поле снегом, как саваном белым,укрыто до весны. Катилась однажды по такой дороге повозка, запряженная казенной лошадкой, седок знай лошаденку постегивал. Оттого, что день выдался солнечный, то ли по другой причине, радостно было на душе урядника по имени Фрол, который ехал по казенному делу в дальнее село. Этого смышленого паренька послало начальство расследовать жалобу, пролежавшую под сукном несколько месяцев, но по распоряжению градоначальника извлеченного на свет для завершения; касалось дело земельного спора соседей. На замечание урядника: не сезон ведь плетни переставлять – исправник так глянул на него, что Фрол залился девичьим румянцем и смущенно опустил взор на носки своих разбитых ботинок, в которых явился в участок неделю назад в свой первый трудовой день.

– Твое дело миром все уладить, так что отправляйся, и получи, наконец, обмундирование, тебе положено, – смягчился исправник.

Фрол, одевшись в полушубок и сапоги на меху, да еще водрузив на голову теплую шапку, почувствовал себя намного увереннее, и поручение стало казаться важным и стоящим дальней поездки. Это было первое в его службе задание и, полный рвения, он отправился в путь.

Прикатив в село, урядник направился первым делом к старосте,от которого узнал, что спор двух соседей разрешился сам собой по причине смерти ответчицы по жалобе, чья изба стояла пустая уже пять месяцев, и спорный плетень был перенесен на требуемое расстояние решением общины. Можно было ехать обратно, но в животе урядника погромыхивали голодные громы: по неопытности он не взял с собой покушать. Посему, приняв приглашение старосты, урядник остался у него.

Старостиха, румяная баба в национальном костюме, принесла самовар и блюдо блинов, щедро политых топленым коровьим маслом, смазанных медом и вареньем, свернутых в трубочку с сыром и творожной начинкой, поставила на стол жбан холодного молока. Никогда Фрол не едал ничего вкуснее, казалось ему, что блины тают во рту, и мед с маслом тек по губам, которые он то и дело вытирал поданным ему полотенцем, поданным хозяйкой с усмешкой не обидной, но гордой: знай наше хлебосольство, казенный человек! Поев, урядник почувствовал, что ехать обратно не имеет ни сил, ни желания до тех пор, пока не отдохнет как следует. Староста вышел, а Фрол зевнул, и увидел себя отраженным в самоваре, с искривленным разинутым ртом, и перекрестился. Он встал и подошел к висящему на стене небольшому зеркалу, оттуда глянуло на него молодое его лицо, сытое от блинов. Но сквозь стекло, откуда-то из другого пространства глядит другой облик: тоже его, но с грустью в глазах, навеянной непонятно чем, и тревога охватывает парня, словно он хочет что-то понять и никак не может. Чего же хочешь ты, душа моя? – спросил он себя и понял: хочет он, чтобы ему пекли блины, и рядом стояла хозяйка, только не такая дородная, а милая и прелестная, скромная как сирота, и не в этих пестрых сарафанах, а в чесучовом платье, слабо-лилового тона, фактурного такого шелка... Услышав шаги старосты, отвернулся Фрол от зеркала и заложил руки за спину, как это делал полицмейстер.

– Так вы ехать изволите или останетесь у нас погостить, сударь? – кашлянув, спросил староста.

– Для начала стоит посмотреть избу жалобщицы.

– Так это… отчего ж не посмотреть, коли порядок требует.

– А иск можно считать отозванным, – добавил Фрол, подавляя сонливую зевоту.

– Сейчас, ваше благородие, только оденусь, – суетился староста. – Тут рядышком, через два двора.

– Ладно, не стоит беспокоиться, я сам схожу.

– И то дело. Дверь на щепочке держится, запоров мы не ведаем, если хозяин не хочет, чтобы входили, то ставит на крыльцо веник, а нету веника – заходите, соседи. А когда вы назад изволите?

– Да я бы и заночевал где-нибудь.

Староста почесал затылок и предложил:

– Так у Ненилы и заночуйте, ваше благородие.

Урядник пошутил:

– А не против ли покойница будет, что я у нее в избе печку затоплю и спать лягу?

И получил ответ, что усопшая Ненила была спокойная, тихая старушка, в темных делах не замеченная, так что бояться не стоит. Староста мялся, и урядник, почувствовав, что тот что-то скрывает, напрямую спросил в чем дело.

– Да видите ли, ваше благородие, у нас нынче гулянье, неделя-то масляная, народ перед постом всякие затеи затевает, так что вы не удивляйтесь, а коли хотите посмотреть, милости просим за околицу.

– Что ж, пойду посмотрю, коли приглашаете, – отвечал урядник. Сон с него мигом слетел, и он, оставив у старосты повозку и накормленную лошадку,поторопился за село, где виднелись пестрые наряды баб и доносились песни, взбудоражившие его русскую душу.

Насмотрелся он там на обряды, каких в городе не видел, а только слышал о них. Шли женщины с шестом, на шесте кукла привязанная, в сарафан одетая, и куклу эту в костер бросили, чтоб сгорела вместе с зимой. Вспыхнуло чучелко, да рассыпалось, и куски соломы в стороны разлетелись, один к ногам Фрола упал, и тот, неразумный, взял его и в карман себе определил. А сделал он это по замеченной им привычке полицейских чинов постарше его: все, что плохо лежит, в свои карманы прятать. Ради справедливости стоит сказать, что был Фрол не в меру честен, осознавал это и, понимая, что надо учиться прибирать к рукам, случаем для подобной практики и воспользовался.

Пошел он к постойной своей избе, следы от новеньких сапог оставляя на снегу, и не замечал того, что какая-то девка, из толпы выбравшись, за ним следует, а если бы кто присмотрелся повнимательнее, то заметил, что она словно плывет, и тени от нее нет. А потом растаяла, растворилась в березовой роще, что к самому селу подобралась, словно деревца молодые, как девки, что всей гурьбой разбежались да и остановились. Красиво, должно быть, тут осенью, – думал Фрол, на рябинку, у самой избы росшую, глядя. Затосковало его сердце оттого, что много девушек красивых сегодня увидел, много их песен и смеху задорного услышал, но ни одна к нему так и не подошла. Остаток дня просидел он, задумчив, у старосты, который его пирогами да прочими выпечками умасливал, боясь, что доложит урядник начальству о празднике народном.

Ночь наступает, урядник в Ненилиной избе на ночлег устраивается. От натопленной печки жар идет, угольки светятся, навевают грусть-печаль светлую, щемящую, а в окошко смотрят звездочки с бархатного синего неба, смежает глаза дрема. И видит он себя в отрочестве, на лугу у реки, что журча, звенит тонким струнным смехом, и в ней плывут облака, словно белые овцы, которых гонит пастух, и тот пастух – ветер. Гладит ветер мальчишечью тонкую шейку, ворошит вихры его, и голос материн издали доносится, а что говорит, не понять,только ласку можно в нем разобрать. Из туч брызжет солнце, как струя молока из-под коровы, и пахнет коржами и печеными яйцами.

Вздрогнув, открыл Фрол глаза. Надо спать ложиться, хватит уже в окно смотреть, там темно, хоть глаз выколи. Утром рано вставать, отчет везти, да чтоб укору не было, что задержался. От этой мысли ему стало не по себе:а что если пенять начнут? Без году неделя как работает, а уже в самовольной отлучке. Нет, надо чуть свет ехать.

И тут постучали в окно.

Фрол окно отворил, смотрит во двор, но никого не видит. Снова стучат: на сей раз в другое окно – он туда, думает, девки шалят, щас он поймает какую. За косу таскать не будет, а ущипнуть ущипнет, чтоб не баловалась. Хоть он и помощник станового пристава, так ведь молодой совсем парень был, ветер в голове гулял, а тут ночь такая: луна светит, двор освещает, как в городе фонари. Только что-то не видно шалуний, ловко прячутся. Он затаился, уши навострил. Опять стук в окно, он опрометью бросился, окно распахнул, голову высунул. Откуда ни возьмись, рука к нему тянется, хвать его за нос и ну мотать. Ему кричать от боли хочется, но стыдно: что подумают сельчане? Слышит он женский голос:

– Отдай, что взял, не то плохо будет.

– Я не брал! – кричит бедолага.

– А кто брал?

– Да пристав частный брал, он всегда берет, частный пристав в городе – это как правило. Так все берут! Даже сам губернатор!

У него аж слезы из глаз брызнули, ничего не видит, только головой мотает. А женщина твердит:

– Ты брал, ты и отдавай.

– Не брал, – твердит урядник, – хотя мог... три раза. – Вот-то крест, не вру.

Тут его и отпустило. Пока нос отирал, глаза сушил, время было упущено, скрылась нападавшая. Стыдоба какая! Добро бы мужик прижал, а то баба за нос оттаскала! Надо эту потаскуху поймать, пока далеко не ушла.

Выскочил урядник из избы, двор обежал – никого. Он на улицу, видит: женщина идет.

– Стой! – кричит урядник, – стой, не то под арест пойдешь!

Женщина остановилась. Он подошел, а у самого отчего-то сердце в коленки ушло. Стоит молодка, на него в упор глядит – глаза черные, лицо белое-белое, сама в сарафан обряжена, на голове кокошник, и гарью от нее попахивает. Видать, у костра гуляла, соображает урядник, погружаясь в глаза ее, как котенок в прорубь. Светом нестерпимым бьет из глаз девушки, словно в открытую дверцу печи смотрит он до сих пор, и жаром пышет эта молодайка или вдовица, и жаром занимается сердце его. Спрашивает урядник не своим голосом, еле с пересохшими губами справляясь:

– Ты вдовица али девица? Как звать?

Она ему:

– Марена я, не слыхал разве?

А он плохо расслышал, решил, что Марина. Редкое имя, городское вроде бы, ни к лицу этому странному, ни к сарафану не подходящее.

– А я Фрол, не женатый пока, – и глупо так рассмеялся. Ровно морок на него нашел, глядит, глаз отвести не может. – Поедешь со мной в город?

– Там частный пристав? И губернатор там? Ты мне их покажешь?

Парень задумался. Трудная задача до губернатора добраться. А частного пристава искать не нужно, он в городе завсегда на своем месте. Так и сказал Марене. Она засмеялась и сказала, что согласна с ним ехать. Тут луна за тучку зашла, и стало темно, ни зги не видать. Когда прояснело, девицы рядом не было.

Поплелся Фрол обратно. Утром его управляющий на повозку посадил и проводил восвояси. Просил:

– Вы уж, господин урядник, не докладывайте, что у нас тут гулянья такие видели. Народ темный, вот и балуются старыми обрядами.

– Нет ли у вас девицы такой, Мариной звать?

– Нет, таких отродясь не бывало.

Едет повозка по дороге, и вдруг конь остановился. Видит урядник: на дороге его ночная знакомица стоит – в кокошнике, в красном сарафане, а сверху тулупчик на ней расшитый. Она к нему – прыг! Конь тронул с места, да хрипит, и так припустил, будто за ним волки гонятся. Быстро докатили до места, подъехали к дому на окраине Костромы, где урядник жил, он девице руку подает, ведет в дом. А там не хоромы, три комнатки маленькие, крыльцо старого домика расшатанное. И внутри не лучше.

– Что так живешь убого? – говорит девушка, хозяйство оглядывая. – Вон и печь у тебя простыла, и зола не вычищена, а окошки грязью заросли.

– Так я же один живу, без помощников, – оправдывается парень. – Холостяк я, мне хозяйка нужна. Ты оставайся пока, мне по делам нужно.

Ушел по службе доклад делать. Пока ходил, в голове прояснилось, ушло наваждение. Что ж, думает, я наделал? Незамужнюю девицу да в холостяцкий дом приволок. И кто она вообще такая? Если вольная поселянка – это одно дело, а если помещикова девка – совсем худо. Хоть дом на окраине, а ну как соседи увидят и донос сделают? Вернулся урядник домой усталый и расстроенный.Марена спрашивает:

– Что не весел, Фролушка?

– Да негоже мне было тебя, Марина, привозить. Ой, что ж я наделал? Не бывать мне становым приставом.

– Не тужи. Ешь пока мои блины, а там посмотрим.

И ставит она перед ним тарелку с блинами, ею самолично испеченные. Он попробовал – пригорелые, но ничего не сказал, чтоб не обидеть девушку. Когда он на нее смотрел, все сомнения отступали прочь, так она была хороша, особенно глаза, что прожигали его душу до дна, заставляя забывать и о покойной матушке, что предостерегала от гулящих девок, и об отце, давшем ему строгое воспитание, и о девице Промокаевой, гуляющей в весеннем саду его сердца под розово-белым зонтиком. Если бы Марина вышла летним днем в городской сквер, то ее зонтик был бы алого цвета, платье бордовое, а туфельки черные. И в этом наряде она не только Промокаеву затмила бы, но и купеческих дочек Неумытовых, и даже трех барышень Высокиных с их гимназическим образованием и приданым двести тысяч за каждой. Вот спит она в угловой комнате, а он, взрослый холостяк, даже подумать не смеет, что она там лежит без своего сарафана и дурацкого кокошника, спит на свежих простынях, и самый малый клопик ее может укусить, а он, Фрол, не может даже тронуть эту снежно-белую кожу, потому что боится ее черных глаз, таких притягательных и таких беспощадных. От мыслей о ее ночной наготе его бросает в жар и беспокойство, и он долго, до рассвета почти, ворочается на старом диване, чьи пружины впиваются ему то в один, то в другой бок.

Утром Фрол пришел в участок, и первым делом справки навел, не сбегала ли какая девка от помещика. Оказалось – не сбегала. Он совсем голову поломал, и решил: другого пути нету, как на Марине жениться.

Исправник, видя его бледность, счел ее усталостью и отпустил урядника на день для восстановления сил. Фрол вышел из участка и пошел по городу. Ему нравилось гулять по центру, смотреть на знаменитую пожарную каланчу, что привела в восторг императора Николая I, любил он и Гостиный двор, где когда-то торговал маслом его дед. От Екатеринославской площади по воскресеньям народ спускался к Волге, но сейчас, на исходе зимы, гуляющих было мало.

Фрол зашел в церковь, обговорил, когда венчаться. Дома его гостья заметила:

– Нынче веселый, никак?

– Будешь моей женой, Марина?

Она усмехнулась, да так странно, что он оторопел. Будто свысока посмотрела она на него, и говорит:

– Погоди маленько, придержи коней. Ты мне еще частного пристава не показал.

Ладно, покажу, думает, отчего ж не показать. Рассказал, как того найти. Марина говорит:

– Если не вернусь, выручай меня.

– А отчего ты кокошник не снимешь?

Словно не слыхала, ушла. А он думает: и что это она все в кокошнике да в кокошнике, лучше б сняла, а то ровно крестьянка какая.

Пришла девица назад задумчивая, сказала, что устала и в каморке затворилась. Фрол пошел к булочнику, и тот его спрашивает:

– Не слыхали, какой конфуз у частного пристава вышел? Его какая-то девка за нос оттаскала. Мне деверь рассказал, он там случился, когда это произошло.

– За нос? А чего она хотела, девка-то?

– Не знаю, да только все слышали, как он кричал, что больше брать не будет. Не иначе, за взятку таскала. Только где это видано, чтобы девки такое себе позволяли? И смех и грех.

– А как она выглядела?

– В кокошнике да в сарафане, в тулупе с узорами. Может, артистка из театра. И ушла так незаметно, не смогли арестовать за нападение. Глянь, а ее нет – пропала, как не было.

Фрол поплелся сам не зная, куда, на душе у него было тревожно. Погода испортилась, зарядил мелкий моросящий дождик, снег потемнел и скукожился. Разбрызгивая лужи, мчались мимо пролетки и экипажи, ветер начинал расходиться не на шутку. Весна, поди, скоро. Что ж делать, как жить дальше? Марина что-то задумала, не зря она его про мздоимцев спрашивала. Господи, да он же ей аж про самого губернатора сболтнул!

Он почти бегом припустился к месту службы. И действительно: в участке переполох поднялся из-за нападения на губернатора. Становой рассказал: баба какая-то градоначальника за нос оттаскала, а сама скрылась. За поимку преступницы назначена большая награда. И назвал приметы, совпадающие с Мариной. Так изменился в лице урядник, что становой на него рукой махнул: ты не помощник, но завтра чтоб как штык был, надо облаву на рынке делать.

Дома сидела Марина, задумчивая и грустная, тонкими пальцами перебирала нитки для шитья. Он сел напротив нее:

– Я хлеба купил, пирогов, не надо тебе самой печь, отдыхай.

А сам думает: что мне с тобой делать, когда в сердце ты вошла и уходить не хочешь, жжешь огнем душу мою, которую даже страшные подозрения охладить не могут? Что за глаза у тебя, девка из села? Чем ты меня очаровала? Готовить не умеешь, убираться не хочешь, неприветлива, держишь на расстоянии, а меня к тебе тянет, так бы и схватил да в губы и впился, как шмель в цветок, как паук в муху, да повалил бы тебя на кровать, да узнал бы твои секреты, действительно ли ты так горяча, как кажешься, и какая у тебя грудь, видно что маленькая, так бы и сжал ее больно-пребольно, чтоб вскрикнула.

– Что как в воду опущенная, Марина?

Она отвечает:

– Не в воду я опущенная, сам посмотри.

Берет его за руку, а рука горячая-прегорячая.

– Да ты огнем горишь, никак, заболела? Поди приляг.

Она ушла в ту комнатку, где ночевала. Пометавшись с полчаса, за которые понял Фрол, что такое любовь и желание, за которые можно и закон нарушить, и на каторгу пойти, стал он понемногу остывать. Жар горячки оставил его, захотелось заботиться о ней, беречь, опекать и прятать от всего мира, если понадобится. Потом накатил страх: больна ведь, такая горячая рука у нее была, не надо ли за лекарем послать? Он постучал в дверь каморки, но ответа не получил, и вошел. Девушка спала, отвернувшись к стене и накрывшись с головой одеялом. Смотрит он: на стуле сарафан и кокошник лежат. Эх, была не была! Схватил он эти уличающие наряды, пошел в свою комнату и в печку бросил. Нечего, думает, такие приметы оставлять, а одежду я ей сестрину дам, что в сундуке лежит. Повернулся и обомлел: стоит Марина в дверях, в рубахе белой, сама как снег бела, да не в этом дело, а в том, что голова-то у нее без волос, только пук торчит один, на солому похожий.

– Марина, ты что?

– Не Марина я. С тобой в город за своими волосами прикатила, и буду искать, пока не найду, кто их украл.

– Волосы? Та солома? Ты что, кукла?

– Вроде того, да не совсем. Имя мое – Марена, или Мара, мне в другой мир пора, задержалась я тут сверх положенного. Уйти надо, а без волос не могу.

– Что ж ты сразу не сказала? Прости, это я.

– Ты? А я ли тебя не спрашивала, не пытала, за нос не таскала? Почему сразу не отдал?

– Так не знал я, о чем ты толк вела. Да и за нос ни к чему было таскать. Больно ведь.

– Где мои волосы?

Полез Фрол в карман, достал пук соломы, протянул Марене. Та взяла, приложила к голове, они будто приросли. Не успел Фрол глазом моргнуть, как она подбежала к печке и прыгнула в огонь. Полыхнуло пламя, искры снопом посыпались, головешки разметались, чуть пожар не случился. А как с головешками Фрол справился, так и загрустил: красивая была Марена, жаль, что не настоящая девушка.

История про взятки в газеты попала, частного пристава сняли, другого назначили. Губернатора, правда, не тронули, ведь у нас завсегда так: все проказничают, а отвечает кто помельче. А Фрол со временем в большие чины вышел, за честность да за серьезность попал на хороший счет. А может, ему Марена помогала? Хоть она его за нос поводила, он ее по-настоящему полюбил. А за любовь всегда награда бывает, даже за безответную.