Колчан калёных стрел. Книга первая

В полях на окраине Синеграда неожиданные для начала осени холодные ветры гнали по небу тучи и трепали светлые волосы воеводы Елисея Ивановича. Чернела выгоревшая земля на месте погребального костра. Немели пальцы. Размеренно билось уставшее сердце. В небе, пророча бурю, кувыркались вороны.

— Здесь.

Черный пепел. Конец его пути. Больше идти было некуда и незачем.

Он ведь знал. Знал летом ещё, но до одури, до безумия надеялся на чудо. Вдруг — ошиблись. Случается — спутали. Бывает же так — жива, потерялась, найдётся.

Нашлась — в списках павших, в чёрном пепле на краю Синеграда. Её лёгкая, чуть поеденная ржой кольчуга лежала теперь у него в наплечнике. На вороте был железный ярлык со скрытым именем ратника — чтобы утаить воина, если будет необходимость. У душегубов, лучших бойцов волшебного мира, такая необходимость была: их в плен не брали, убивая до первой звезды.

Елисей помнил слова волшбы, которыми она скрыла надпись на ярлыке, но, получив кольчугу, не сразу заставил себя их произнести. Слова были: «Чисто поле».

«Огняна Елизаровна Решетовская», — явил ярлык вытравленное её ужасным почерком имя. И надежда умерла.

Он не успел даже предать её огню: из неподобающей воину могилы её нетленное тело вынули другие, и на погребальный костёр возложили другие. Ничего ему не оставили, кроме поржавевшей от крови кольчуги.

— Как? — спросил он почти ровно, но горло всё равно перехватило.

Стоящий рядом витязь пожал плечами — неловко, неуверенно. Переступил с ноги на ногу, вздохнул.

— Не ведаю, Елисей Иванович. Мы только огню их предавали.

Подумал и добавил:

— Маленькая, лёгонькая была. Почти что дитятко.

Елисей не выдержал и зажмурился. Витязь отвёл глаза, подумал, да и зашагал прочь, оставляя прославленного душегубского воеводу и наставника, княжича Елисея Ивановича Глинского наедине с его скорбью.

Над пепелищем дул ветер и кричали птицы, но Елисей слышал только сумасшедшую, разрывающую голову тишину. Нужно было что-то сделать, чтобы прекратить её: заговорить, закричать, ударить, убить.

Отомстить.

Закончилась тяжкая война, какой на землях склавинов не бывало сотни лет. Пять месяцев минуло с тех пор, как несметные полчища ифритов убрались восвояси, так и не получив желаемого, а голова их кагана украшала лобное место столицы склавинов. Погашенный могучей ифритской волшбой огонь вновь полыхал в печах, а люди и ведьмаки гулко и хмельно отпраздновали победу. Но даже и теперь в лесах и горах, а особенно — в укрепленных приграничных посадах оставалось ещё немало хорошо вооружённых ифритов. Их вытравливали точно крыс и обменивали на пленных склавинов.

Четверо ифритов держали оборону в хорошо укреплённом хороме, затерянном в густых лесах. Небольшой отряд душегубов никак не мог подойти вплотную — от пожелтевшей по осени чащи дом отделяла причудливо изогнутая река. Она петлёй омывала хором, оставляя лишь небольшую перемычку сухой земли, которая, как и сама речка, простреливалась из окон горницы, где засели ифриты. Душегубы, скрываясь от метких луков за толстыми стволами вязов, пускали в хором зажжённые стрелы и то и дело мелькали меж деревьями, вынуждая врагов тратить стрелы впустую.

Наконец, склавинам удалось зажечь подклеть, и волшебный ветерок погнал дым в горницу к ифритам. Откашливаясь, они вывалились из задымленного хорома на крошечный перешеек, оставленный изогнутой рекой, и первыми ринулись в бой, намереваясь подороже продать свои жизни.

Старшего из них бросили в воду с ходу — он почти не сопротивлялся. Другой скрестил мечи с беловолосой душегубкой и совсем юным воином, почти мальчишкой. Оставшихся двоих поделили между собой ещё трое душегубов. Мечи сошлись с оглушительным лязгом, но исход боя был ясен с самого начала: склавинов было больше.

Воевода Елисей Иванович, облаченный в легкую кольчугу, стоял на берегу реки на голову выше боя, и, скрестив руки на груди, смотрел, как его люди сначала выволакивают из холодной воды старого ифрита, а затем одного за другим скручивают всех остальных. Четверо пленных — знатная добыча, которая немало знает и немало поведает.

Что ифриты будут говорить, воевода не сомневался. На указ не пытать пленных Елисею было плевать: они его Огняну до смерти замучили. Потом он, безусловно, отдаст их всех переговорщикам, чтобы обменяли на брата беловолосой Зореславы — яростной душегубки, Елисеевой бывшей юнки. Потом.

Довольные своей работой душегубы бросили пленных на колени перед воеводой.

— Принимай, Елисей Иванович! — сверкнула счастливыми глазами Зореслава, прослышавшая о планах воеводы и бывшего наставника. И ослепительно улыбнулась другому душегубу, седоватому и высокому, носившему на безымянном пальце такое же кованое обручальное колечко, что и она.

Глинский нехорошо ухмыльнулся в короткую темную бороду и вынул из-за пояса нож с кованой ручкой, украшенной обережными знаками. Ступил к первому из четырех пленных, пнул ногой, побуждая вскинуть голову.

— Отряд.

— Эрлик-хан тебе пусть отвечает, собака склавинская, — рявкнул тот злобно, смело помянув самую страшную ифритскую нечисть.

В ответ острое жало ножа быстро скользнуло у его горла.

— А-а-а!

Елисей вспорол пленнику кожу под подбородком. Страх от пролетевшего у горла лезвия всё-таки мелькнул на смуглом лице ифрита.

— Неверный ответ, — рявкнул княжич. — Повторяю. Отряд?

— Пятый отряд великого Есугея, — выплюнул тот, силясь зажать плечом щедро хлынувшую кровь.

Елисей помолчал, вспоминая боевые карты. Душегубы за его спиной переглянулись, тоже прикинули, пожали плечами.

— Прошедшая зима, месяц ренен, — уточнил Глинский, назвав по-ифритски лютый, третий зимний месяц. — Город Синеград.

— Не дошли, — без нового предупреждения ответил ифрит. — К середине весны только под Синеград добрались.

От остальных Елисей Иванович добился и того меньше — их отряды около места гибели Огняны и вовсе не были. Но то по их словам, а доверять ифритам — себя не уважать. Мальчишка Неждан, ещё один брат Зореславы, бестрепетно протянул воеводе верёвку, и Глинский принялся вязать на ней узлы, один за другим. Ифриты похолодели. Такая веревка, обвязанная вокруг головы и затягиваемая колышком, была простым, но страшным орудием пытки.

— Сзади! — крикнул седоволосый душегуб и вскинул лук.

Почти дюжина ифритов верхом на лошадях показались из-за поворота лесной дороги, да так быстро, что стало понятно, почему их услышали только сейчас: тяжело дышащие лошади почти летели над землёй, подгоняемые разъяренными всадниками.

— К бою! — скомандовал Елисей, отбрасывая верёвку и откидывая крышку колчана.

Душегубы рассыпались по поляне в привычный расчёт. Елисей с Зореславой и Нежданом заняли оборону вокруг пленных. Ифриты сбросили с плеч короткие гнутые луки и пустили первые стрелы. У них не было щитов, и луки тоже не у каждого. На продуманное нападение их появление походило мало. Скорее — на бегство.

— И откуда только взялись, — зло прошипела Зореслава, натягивая тетиву разрывчатого лука.

Глинский выпустил стрелу, попал в плечо одному из первых всадников. Неждан последовал его примеру, но Елисей, бросив взгляд на оставшихся за их спинами пленников, отрывисто велел:

— Неждан, с этих глаз не своди. Без тебя сложится.

— Без тебя справимся, без тебя сложится… А я душегуб, между прочим! — обиженно проворчал мальчишка.

— Душегуб, душегуб, — согласилась Зореслава и заступила брата. — Елисей, мой вот тот, на шакала похожий.

И выстрелила, залихватски прищурив глаз. Смешливая, весёлая, Зореслава была младше Глинского всего на несколько лет — так и не скажешь, что он успел побывать её наставником. Несколько нестройных стрел прозвенело в ответ. Одну особо меткую, с тяжёлым наконечником, Глинский перехватил ладонью у самого горла.

— Елисей! — позвал из-за поворота лесной дороги зычный женский голос. — А заверни-ка мне их!

Показались ещё всадники — душегубы во главе с немолодой поленицей, девицей-богатырем. Высоченная, широкоплечая, красивая, с чёрной толстой косой, она во весь опор мчалась на вороном коне и натягивала тетиву.

— Младлена, — узнал кто-то из душегубов. — Это она их, видать, из соседнего посада выкурила.

— Эх, поленица удалая, на коне сидит как влитая, — пропел кто-то из душегубов, пуская в ифритов две стрелы одним выстрелом.

Ифриты растерялись, не зная, в какую сторону отстреливаться в первую очередь. Не прошло и четверти часа, как душегубы стянули их с лошадей и связанными побросали под сосны.

— Ну здрав будь, буй тур Елисей Иванович, — улыбнулась воевода Младлена Дамировна и с размаху опустила руку на плечо Елисея, едва не вогнав немаленького душегуба в землю. Голос у неё был рокочущим, будто дальние громы. — А пересмотри-ка этих. Ежели верить Ярополку, здесь есть осьмнадцатый отряд Буурала.

— Буурала-отца или сына? — вскинул светлые острые глаза Елисей, поцеловав черную косу Младлены.

— А это уж тебе выяснять, я не умею, — отмахнулась поленица и поглядела на задымленный, лениво горящий хором. — О, а ночуем-то мы сегодня под крышей!

В светлицу потушенного хорома Елисей Иванович пришёл уже затемно. Младлена Дамировна как раз читала заговоры над полуразрушенной окосевшей печкой, надеясь починить. Елисей бросил на лавку колчан и лук в расписном налучье, сел у разбитого окна.

Во дворе слышались песни и смех душегубов, пахло жареным мясом. В их мире вновь горел огонь, и не приходилось больше есть сырую зайчатину и засушенные на ветру лепешки из желудевой муки. Дружинники сидели у костров и всё глядели на пламя, будто на божество — за пять месяцев, что минули с победы, они так и не привыкли к нему. Всё боялись — снится. Опасались — растает, будто морок болотный. Руки тянули и смеялись. И песни складывали — о возвращённом огне и о навек потерянных друзьях.

— Заберёшь моих пленников в столицу? Переговорщики за них Зореславиного брата выменять обещались, — попросил Елисей.

— Чай, не тяжко, — повела плечом поленица, с досадой откладывая печную заслонку. Печь была волшебной, такие редкий мастер класть умел, и починить — тоже не всякий. — Не ладится печурка… А я пирогов хочу — страсть. Что полоняники говорят-то, кстати?

— Не тот отряд, — досадливо огрызнулся Елисей. — Эти Буурала-деверя. Вечно у них все на одно имя да один лик.

Поленица покачала головой, бросила в печку прутик берёзы, которым волшебничала.

— Всю войну пирогов с грибами хотела, — пожаловалась она. — А с победы так ни разу и не сподобилась сготовить, некогда.

Младлена прошлась по светлице, задевая темноволосой головой свисающие со сволока пучки можжевельника, старые и осыпающиеся. Потянула с полки щербатую глиняную кружку, налила стоялого мёду и подставила Елисею. Сама села напротив него на лавку. Сказала тихим голосом:

— Сокол мой ясный, тварей этих на нашей земле не так много осталось, когда и остались вовсе. Как все закончатся, где искать станешь?

— Там, где их много, — криво ухмыльнулся Глинский, принимая кружку. — К ифритам подамся.

Младлена вскинула соболиные брови.

— Ифриты — звери осторожные, а теперь втрое будут. Голову сложишь.

Елисей Иванович сделал вид, что не услышал. Вынул из колчана стрелу, переломил надвое и бросил в печь. Подул на дрова — те зажглись. Огонь промчался по поленьям, но печка по-прежнему молчала.

Младлена Дамировна поглядела на злого, упрямого Глинского и горько скривила губы. Плевать мальчишке на свою буйную голову, а жаль — добрый воин Елисей Иванович. С малолетства в дружине, с юношества — воевода. Княжичи Глинские, славные душегубы, сына в кольчугу повили, с конца стрелы вскормили, под мечами взлелеяли. В восемнадцать, когда иных еще и в дружину не брали, он уже своё отвоевал и ушёл наставником в душегубский стан. И себе на голову присмотрел там юнку, как куница ловкую и злую. Выучил на славу, выпестовал, взял с собой на войну и не уберёг.

— С чем пироги печь будем, деточки? — спросила простуженным голосом печка.

— Вышло! — обрадовалась поленица. — С грибами, милая, с грибами! Я по воду! Елисей Иванович, пригляди-ка за печью, пока…

В горницу не вошла — белой лебедью вплыла дивной красоты девица в алом сарафане. Вскинула на Младлену яхонтовые глаза, улыбнулась медово, засмеялась тихо и переливчато. Рукавом махнула — позади неё открылись двери, без слов приглашая душегубку проследовать вон.

— Эт-то ещё что? — громоподобно рявкнула Младлена Дамировна. — Ты как прошла? Ты чьих будешь?

Красавица подмигнула неожиданно повеселевшему Елисею и приложила палец к губам. Младлена хотела ухватить гостью, как та вдруг ссохлась, уменьшилась — поленица только воздух и поймала. Девица встрепенулась: коса расплелась, превратилась в лохмы, сарафан растаял в воздухе клочьями тумана, черты лица растянулись и постарели.

— Тьфу, чередница! — в сердцах сплюнула Младлена. Чередниц, нечисть с болот и лесов, она недолюбливала — в войну они не спешили помогать склавинам, хотя могли, ох, как могли! Всякому умели так голову вскружить, что тот и дышать забудет.

— Ладно молодцев — очаровала, беспутная! Но как тебя девицы не остановили-то?

Чередница дребезжаще хихикнула и вынула из волос несколько сучков. Бросила в печку, и огонь радостно загудел.

— Зореславушка, касаточка моя, пропустила, — ухмыльнулась чередница и предупредительно вскинула руку с длинными грязными ногтями.

— Свои, Младлена Дамировна, — подал голос Елисей Иванович. — Это Кошма, чередница из моего стана.

— Дай поговорить, касаточка, — прищурилась Кошма. — Шибко важное дело, шибко спорое. Ступай, голубушка, ступай, печка теста просит… Да ступай ты уже! Елисеюшка, дело важненькое, голубчик.

Кошма бросилась к столу, едва за недовольной Младленой закрылись двери. Выдохнула, заглянула княжичу в глаза.

— Живая.

Елисей не понял, сдвинул брови в немом вопросе. Кошма погладила его руки, попросила ласково:

— Пойдём, касатик, пойдём. Живая она.

Глинский затвердел лицом, выровнял спину.

— Меня Любомирушка прислал. Он бумаженьки видал, её бумаженьки в Трибунал передали. Со дня на день приговор вынесут.

Глинский повёл подбородком, не ответил. Кто-то взял её имя. Перепутали. Бывает.

— Ты слышишь меня, соколик? Пойдем, вызволять её надобно, из беды-неволи выручать. Чем-то таким нехорошим около Трибунала пахнет, паскудством пахнет, дружочек. Никого не пущают, всех дружинных прочь выставили, будто особливо злобную судить намереваются. Любомирушке, соколу ясному, и тому крылышки подсекли. Пойдём же, касатик, пойдем, милый. Слышишь меня?

Он слышал, но не понимал. Или не верил. Или боялся поверить. Заметал взглядом по светлице, пытаясь понять — спит, бредит?

Живая?..

Если это не она, он не справится.

— Да что же ты, голубочек, ну вставай же, — причитывала Кошма. — Жива наша Огнюшка. Елисей! Ты слышишь меня, касатик?

Услышав её имя, он встал, едва не уронив лавку. Почти ничего не видя, направился к выходу. Тишина, владевшая им с того самого дня на пепелище, лопнула и посыпалась звуками, запахами, чувствами. Оглушила, сбила с толку. Повела за собой прочь.

Живая.