Колдуны Московии: Зимние смерти

Ящик берете и уходите. Вот, этот, – крепкий желтоватый от табака ноготь черканул по снимку. На древней фотографии был виден стол , на нём три разваливающихся картонные коробки. Что в них лежало, конечно, не разберёшь. Просто серые прямоугольники, но все равно качество впечатляло. С такими карточками никаких карт и кроков не нужно, вся зона операции как на ладони. Вон и железнодорожная платформа видна замечательно, а вот тропка до самого развала. Так она и не заросла, ничего там не приживается, даже новая сорная трава – синеватая с узкими листами острыми, как хорошо наточенный нож.

Где только купец такие картинки добыл, – размышлял Всеслав, глядя на чуть выцветшие, но все еще отлично сохранившиеся фотоснимки, что разложил на верстаке приказчик. – Последние спутники лет сорок назад попадали, мир снова сделался безграничным, опасным и таинственным. Пропади они, конечно, пропадом, эти тайны, но тут уж ничего не поделаешь.

А приказчик то, гляди, как излагает. Видать, от самого купеческого особняка готовился, с духом собирался.

Вздохнув своим мыслям, Всеслав шагнул к верстаку, ткнул в снимок тростью,

– В коробках что?

– Сам не знаю, – приказчик покачал головой, всем видом показывая, что и рад бы помочь, но не может — Пётр Фаддеич велели только о коробке сказать.

– Значит, мы должны пройти по этой тропке, пересечь площадку длиной около двадцати метров, подойти к этому столу, забрать крайнюю справа коробку и уйти. Так? – вкрадчиво спросил Всеслав, поигрывая тростью.

– Ага, все правильно, – спокойно ответил приказчик, но на набалдашник трости, которым хозяин покоев похлопывал по раскрытой ладони, глянул с беспокойством.

О трости этой ходило немало слухов: одни говорили, что внутри спрятан клинок из заговоренной стали выкованной в старом мире, другие , что на ней заклятье, дающее Всеславу власть над сумеречниками, третьи – что в ней сгусток жидкого огня. Точно не знал никто. Зато хорошо известно было, что трость эту Всеславу Хромому подарил сам Старшой – легендарный командир порубежников.

Вручил в тот день, когда отправлял своего лучшего взводного в отставку.

Пятнадцать лет Всеслав со своими бойцами носился по жутковатым чащам Лосиного острова, выжигал гнезда черных вдов в глуши Ярославских лесов, уцелел в трех самоубийственных рейдах на схроны некромантов. Рубился с людьми и нелюдью, усмирял бунт чернобожцев, гонял лиходеев, сидевших вдоль московского тракта, выжидая путников, отбившихся от каравана, или решивших по глупости рискнуть. Прикрывал колдунов-вязальщиков, что вели свой бой с тварями Тьмы в тонких мирах, заслужил из уважение и славу неубиваемого. Главное - не потерял ни одного своего колдуна-напарника.

Заслужил славу жестокого бойца и хладнокровного командира, что своим спуску не даёт, зато в бою бережёт. ,

Потому, когда когтистая лапа непонятно откуда взявшегося овражника располосовала взводному ногу, то тащили его в лагерь бегом, молясь всем богам, чтобы не пришлось ногу отнимать. Обошлось – яд и грязь не успели проникнуть глубоко, но охромел взводный навсегда, не помог даже доставленный из дальнего скита лекарь-отшельник. Звали в штаб, но Всеслав отказался, и тогда Старшой тяжело вздохнул, помянул нечисть так, что она, наверняка, и в Сибири икала, да положил на стол тяжелую черную трость – прощальный подарок отставнику.

Отставник с благодарностью принял дар и ушел на вольные хлеба.

Тёмные пятна в биографии Хромого тоже имелись, но что там к чему – доподлинно никто не знал. Раз по большой пьянке попробовал что-то вякнуть Федюня Бронницкий, пузырил губки, вещая о хорош-шем знакомце в штабе, многозначительно водил толстым пальчиком, глядя в сторону тихо сидевшего в глубине трактира Всеслава. Ничего толком сказать не успел, развезло. А наутро нашли Федюню в стене собственного дома. Будто стена жидкой стала, да что-то Федюную в неё до половины затащило. После чего остался Федюня в ней навсегда.

Тогда знающие люди и вспомнили, что был Всеслав не просто умелым бойцом, а обережным воином при порубежных ведунах. Из тех что в бою прикрывали ведуна в явном мире, пока он свой бой в колдовских пространствах ведёт. Вспомнили и то, что был он шуйником, что для обережников и вовсе редкость. Как правило, они светлым богам поклонялись, Даждьбогу, да Сварогу. Всеслав же тропой Велесовой мудрости шёл. Поразмыслили знающие

Видение Федюни, замурованного в стене, и мелькнуло перед глазами приказчика, когда он смотрел на серебристый шар навершия трости, которым Всеслав методично похлопывал по широкой ладони. Но продолжал стоять на своем:

– Берете и уходите. Что в коробках – не знаю. Мое дело передать, сами понимаете, Всеслав Григорьич. Обязательное условие – уложиться до новогоднего вечера. Чтоб, значит, до шести, не позднее. То есть самое большее за три дня.

Сказал – и покосился на окно, за которым серые зимние сумерки стремительно превращались в глухую ночь. Поежился. Всеслав заметил, молвил ободряюще:

– Да не бойся, Акимыч, мы тебе провожатого подвесим, дойдешь, как по Тверской ясным днём.

Приказчик явно приободрился:

– Ну, спасибо тебе, друг любезный! Место у вас, сам знаешь, глухое, как только тут живете.

– Хорошо живем, хорошо. Ты мне зубы то не заговаривай. Купец твой сам понимает, чего от нас хочет? Это ж не просто дровишек из лесу притащить. Это же Старый Базар! Ты знаешь, сколько там народу легло? Который вот так просто сходить за барахлишком решил? Да еще и срок нам ставишь – три дня! Да еще и под Новый Год!

Приказчик тяжело вздохнул:

– Семьдесят монет.

– Что-о?! – раздалось из дальнего угла комнаты. Заскрипел стул, и Акимыч, выставив раскрытые ладони, испуганно попятился:

– Иван Николаич, Христом Богом прошу, не заводись! Мое дело вам цену назвать, сами знаете. Я человек подневольный!

– Поднево-ольный..., – со значением протянул появившийся из скрытого тенями угла комнаты тот, кого назвали Иваном Николаевичем. Был он на полголовы ниже рослого Всеслава, но впечатление производил не менее внушительное. Массивный, широкоплечий, с короткими, чуть кривоватыми ногами степного наездника, он двигался с обманчиво неторопливой ленивой грацией сытого хищника. Да и в лице его было нечто, вызывающее в глубинной родовой памяти Акимыча видения степных божков, о которых рассказывали испуганные караванщики, чудом выбравшиеся из безлюдных казахских степей.

При этом говоривший был светловолос, сероглаз, одет в самый что ни на есть европейский костюм хорошего кроя. В общем, больше походил на представителя крупного торгового дома, чем на ведуна-вязальщика. Как многие считали, одного из лучших во всей республике Московия.

– А достаточно ли полно вы себе представляете, уважаемый, что такое местность с особыми физическими условиями, в просторечии именуемая "нехорошим местом"? – спросил он тоном лектора, пытающего нерадивого студента.

Приказчик кивнул и произвел пальцами в воздухе неопределенное движение.

– Значит, не представляете, – со злорадным удовлетворением констатировал Иван, – действительно, зачем нам! Живем, поживаем, беды не знаем. А что на развалинах строимся, мы же не любопытные, так? Привыкшие мы? – спрашивал он, приближаясь к приказчику. Акимыч почувствовал себя неуютно и поёжился.

– Ну хоть что такое Событие вы знаете? – спросил он участливо, и Акимыч часто закивал.

– Уже хорошо, – похлопал его по плечу Иван и продолжил:

– Всё же, напомню. Что-то наши предки намудрили, или звезды так неудачно встали, но на Земле открылась дверь в другой мир, и оттуда полезла всякая живность. К тому же в том мире существовало то, что мы здесь называем магией, волшебством, волшбой, колдовством – слов много, суть одна. Часть нашего мира смогла приспособиться к этой новой жизни, а часть словно повисла между старым и новым миром. Такие места теперь называют нехорошими или особыми. Знаешь, почему?

– Чудища там... или призраки... твари в общем, – и Акимыч сделал знак, оберегающий от нечисти.

– Грубо, но верно. Например, там обитают психофизические субстанции, содержащие фрагменты информационно-эмоциональных характеристик людей, попавших под влияние псевдоразумных, предположительно волновых, пакетов во время События. Образовавшиеся новые устойчивые объекты обладают возможностью взрывной активности на территории особых зон.

– Иван Николаевич, мне бы по-простому, а?

– Да не знает никто толком, Акимыч, что там произошло, – развёл руками Иван. – Но в результате получили мы злобных тварей, которые хотят не только тело человеческое сожрать, но и душой его полакомиться. Например, пассажиров Потерянного Поезда. И купец твой хочет, чтобы мы пошли аккурат туда, где на этих самых тварей есть все шансы напороться. Вот ты сейчас знак сделал. Обереги носишь. Велесу требы кладешь, прямо, как Всеслав, так. Да ещё при том Христа поминаешь, что и вовсе удивительно.

Приказчик кивнул.

– Лет двести назад тебя бы засмеяли, как суеверного неуча. А сегодня мы с тобой точно знаем, что не оборонись ты знаком, то на обратной дороге к тебе вполне мог плакунец присосаться. А то и снежный двойник в сани подсел. Всеслав тоже, да и я его не забываю, как и Макошь, да и других многих. Иные к Христу обращаются, или, там, Ганеше, а то и Кали. А то, вроде тебя, всем сразу. Уяснил?

Акимыч кивнул.

– Так сколько монет тебе купец выделил? – внезапно сменил тему Иван.

– Сто двадцать, – честно глядя ему в глаза, ответил Акимыч.

– Значит, сто пятьдесят, – задумчиво произнес в пространство Всеслав.

– Давай сто сорок, червонец твой, так и быть, – протянул руку Иван.

Приказчик со вздохом полез за пазуху и добыл оттуда тяжелый кошель. Достал из него десять увесистых красноватых кружков с отчеканенным святым Георгием. Монеты тут же исчезли. Даже Всеслав с Иваном не поняли, куда. После чего,Акимыч затянул шнуры на кошеле, снова душераздирающе вздохнул, и вложил его в руку волхва.

– И еще ящик табаку и мешок кофе. Только настоящего, а не той смеси жёлудя с цикорием, что ты в лавке под видом заморской "арабики" толкаешь. Это уже после дела, под расчет, – отведя за спину руку с кошелем, добавил Иван.

– Грабите, да? – с тоской глядя на напарников, протянул Акимыч.

– Грабим, Акимыч, грабим, – подтвердил Всеслав и тут же утешил, – так не тебя ведь, а хозяина твоего, купца первой гильдии Столярова Петра Фаддеича, так что ты особо не убивайся. Да и ты свои десять монет с дела поимел. Так что лети к купцу, голубь ты наш, и скажи, что бился до последнего, но супостаты тебя одолели и меньше, чем за сто пятьдесят монет лезть туда, где Потерянный Поезд ходит, не согласились.

– А если Столяров меня к этому... Могамбе пошлет?

Всеслав только пожал плечами:

– Так, ты к нему уже ходил. Нет, нубиец, конечно, человек серьезный, но цену он тебе заломил такую, что ты сглотнул и откланялся. А еще ты у Володи Сибиряка и Хусейна Песчаника был, но они отказались. Так что не крути, Акимыч. Да и деньги ты уже отдал.

– А-а-а! – махнул рукой приказчик, – давайте своего провожатого, ироды, да пойду я, пока совсем не запуржило.

– Не запуржит, не бойся, – уверенно сказал Всеслав, глядя в окно, – луна светит, что праздничный фонарь.

Акимыч зябко передернул плечами,

– Толку с того фонаря. Только тени чернее кажутся. А что там, в этих тенях, поди и нечистый не знает! И как вы тут только живете? – снова спросил он.

– Хорошо живем, Акимыч, ты не переживай – и воздух чистый, и соседи тихие да дружелюбные, – посмеиваясь, закружил вокруг приказчика Иван, водя вокруг его плеч и головы расслабленными пальцами, словно плел невидимую сеть. Отойдя на пару шагов, присмотрелся, удовлетворенно кивнул и принялся лепить невидимый снежок.

Акимыч заворожено смотрел, как между пальцев ведуна пробились лучики голубоватого света, тот разжал ладони – в воздухе задрожала переливающаяся небесно-голубым капля.

– Вот тебе и провожатый, – сказал Иван, тихонько подталкивая каплю к приказчику. Лениво колыхнувшись, та поплыла по воздуху и зависла над левым плечом Акимыча.

– Пойдем, провожу я тебя, да покурю заодно, – зажав в зубах тонкую самокрутку, Всеслав накинул на плечи тяжелый тулуп и направился к двери.

Прошли длинным темным коридором. Приказчик боязливо оглядывался и прислушивался, шарахаясь от неясных шорохов и шепотов, плавающих в прохладном сухом воздухе.

Наконец, Всеслав потянул на себя тяжелую железную дверь и, оглянувшись на гостя, сделал приглашающий жест. Акимыч захрустел снегом, поднимаясь по ступенькам, снова боязливо огляделся и заспешил к саням.

Почуяв хозяина, встрепенулась мирно дремавшая гнедая кобылка.

Акимыч взлетел в санки, звонко щёлкнул вожжами,

- Пошла, родимая!, - и сани рванули, лишь снег засвистел под полозьями.

Всеслав лишь тихонько хмыкнул и закурил.

Привалившись к дверному косяку, он с удовольствием вдыхал морозный, пахнущий серебряной свежестью воздух. Поднял голову, выпустил в непроглядно черное высокое небо струю дыма, широко, до хруста потянулся, чувствуя, как покусывает щеки крепкий мороз. Чуть подрагивали острые белые звезды, тихо шептал, потрескивал, жил своей странной жизнью лес, подступивший к самым домам, что-то мелькало между стволов – легкое, невесомое, словно обрывок заблудившегося сна.

Всеслав посмотрел по сторонам – слева слепо глядел провалами окон девятиэтажный, задолго до События обветшавший, дом, близнец того, что облюбовали для своего жилья и конторы, он с напарником. И дальше тянулся ряд таких же пустых, заброшенных людьми коробок, где зимой завывал ветер, катая по полам покинутых квартир комки истлевших бумаг и холодной пыли, да забредали изредка странные лесные существа, чтобы посидеть в рассохшихся креслах и посмотреться в мутные зеркала мёртвых платяных шкафов.

Мир стал таким не более ста лет назад – когда произошло нечто, что теперь в республике Московия называли Событием. Именно так, с заглавной буквы.

Что тогда творилось можно было понять, посмотрев на девятиэтажку через дорогу – она стояла закопченная, оплавленная, угол стек будто воск со свечи, намертво запечатав крайний подъезд. Из середины дома, на уровне седьмого этажа, торчал костяк неведомого крылатого чудовища, что врезалось в здание во время События. Всеслав с Иваном не раз до хрипоты спорили, что же это за тварь была, но к согласию так и не пришли.

Докурив, воин аккуратно загасил окурок в большой металлической пепельнице у двери и, зябко передернув плечами, отправился обратно.

_________***_________

– Слушай, Вань, а оно нам надо? – с сомнением протянул Всеслав, разглядывая на верстаке снимки, – мало того, что местечко поганое, так ещё и через платформу Потерянного Поезда идти придётся.

Палец Хромого уперся в тонкую нитку железнодорожных путей, проходящих совсем рядом с местом их будущей операции.

– Ну, это конечно не яблоки у тёти Зины таскать, однако,бывает и хуже. Просто еще одна гадость, оставленная нам милыми предками. В конце концов, не в туркестанские степи отправляемся. Опять же сто сорок монет, это сто сорок монет.

– Так-то оно так, да ведь Новый год на носу, вот что меня беспокоит. Знаешь ведь – время лихое лучше без нужды не высовываться.

– И снова ты прав, друг мой, – кивнул Иван, – только что же ты молчал, когда Акимыч нам песни пел?

– Так ведь сто сорок монет! – развел руками Всеслав и улыбнулся, – и опять же Сибиряку с Песчаником нос утереть.

– Но три дня, – хмыкнул Иван, – придется поднапрячься.

– Значит, нечего лясы точить, давай дело делать, – Хромой выровнял легкими касаниями снимки на верстаке, навис над получившейся картой.

Иван же, что-то бурча под нос, прошел к длинным книжным шкафам, которые занимали дальнюю от входа стену огромной комнаты с низким потолком. Служила она напарникам и кабинетом, и мастерской а, время от времени, и столовой. Привычным движением достал с полки толстую тетрадь в кожаном переплете. Без такой тетради не обходился ни один уважающий себя колдун, особенно, вязальщик – в них заносили малейшие крупицы знания о существах, что появились в мире после События, местах, где удалось побывать самому или услышать от других, легенды, слухи, заклинания и системы медитации. Словом все, что могло однажды пригодиться и спасти если не жизнь, то душу, или суть, как называли вязальщики эту неопределенную субстанцию, благодаря которой люди и были людьми.

– И кого мы там можем встретить? – не оборачиваясь, спросил Всеслав.

– Данных маловато, местечко не самое дружелюбное, – листал плотные желтоватые страницы вязальщик, – скорее всего, Каблучки, Мальчика-отличника и Портфель. Всего троих. Не худший вариант. Кстати, если верить тому, что я услышал и записал, вместе эту троицу никто не видел. Только поодиночке. Еще один плюс.

– Поодиночке, говоришь, – Всеслав не отводил взгляда от снимков, – это, конечно, хорошо. Будем надеяться, что нам хватит везения на остаток года.

___________***___________

Вышли задолго до рассвета.

Заперев двериогромным железным ключом и запечатав знаком, Всеслав подергал дужку замка и неторопливо поднялся по ступеням к притопывающему на морозе Ивану. До ближайшего постоялого двора с теплой конюшней предстояло еще прошагать мимо пары одиноко стоящих высотных домов – пустых, заросших ломкой белой мороз-травой, вывернуть к древнему, запутанному в огромные петли мосту, что выгнул свои спины над заброшенной железной дорогой, пройти вдоль его гигантских опор.

Напарники размеренно шагали посреди улицы, внимательно поглядывая на темные окна и подъезды, хотя опасности не ждали – места хорошо знакомые, не раз ими чищеные. Но привычка везде и всегда соблюдать осторожность давно стала неотъемлемой частью их натуры. Потому и дожили они до своих лет достаточно здоровыми, и в своем уме.

Непроглядно-черное брюхо моста закрывало звезды, в глубине, под опорами что-то шевелилось, попискивало, но для ведуна и обережника угрозы не представляло – одна ночная живность ест другую, всё идёт своим чередом. Главное, к ним не лезут. Знают, что эти страшные двуногие сами кого хочешь сожрут.

Зажелтело впереди окошко постоялого двора, донесся запах свежего хлеба, всхрапнула лошадь – видимо, кто-то спешил до рассвета в путь отправиться. Может, курьер, а может, купчик с вечера загулял да решил поутру в лавку нагрянуть.

Не заглядывая в жилой дом, маги прошли к длинному бетонному ангару платной конюшни. Сонный служитель, потирая кулаком глаза, провел их к отдельному ряду узких стойл, из которых неслось тихое шипение.

Иван вывел сине-черного, пахнущего сухим горячим песком полоза, ласково потрепал по вытянутой морде. Тот извернулся и ткнулся носом во Всеславово плечо. Зашипел и попытался облизать красным раздвоенным языком.

– Да погоди, погоди же ты, Уголек.

– Разбалуешь. Испортишь скотинку, – тяжело вздохнул Иван, глядя, как друг роется в кармане полушубка, достаёт завернутое в тряпицу засахаренное яблоко. – И ведь заранее прихватил. Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты его не кормил сладким, а?

– Да не гунди ты, Вань, – отмахнулся Хромой, умильно глядя, как Уголек хрумкает яблоком.

Перед воротами, из которых тянуло холодом, полоз замешкался, замотал головой, но все же позволил вывести себя на улицу. Вздохнув, побрел к стоявшим под навесом легким саням. Держать полоза и сани возле своего дома напарники не стали с самого начала, как только купили– уход, кормежка, еще одно теплое помещение... при мыслях об этой мороке они дружно махали рукой и предпочли ежемесячно платить хозяину постоялого двора. Да и, содержание неприхотливых выносливых полозов обходилось куда дешевле, чем лошадей.

Иван тихонько чмокнул, тронул поводья, и Уголек сразу пошел своим странным скользящим бегом. Всеслав заворожено смотрел, как рептилия грациозно выбрасывает вперед сначала задние, потом передние ноги, поводит из стороны в сторону вытянутой сплюснутой головой, стреляя ярко-красным языком.

Небо неторопливо делалось фиолетово-бархатным, побежала по краю апельсиновая полоса рассвета, проступило серо-голубоватое лезвие безоблачного зимнего утра, почти прозрачное, еще не налившееся холодной звенящей синевой.

Дорога была пуста, полоз неутомимо тянул сани и Всеслав позволил себе уйти в мысли. Снова и снова продумывал детали, вспоминал, всё ли продумали. Нет, всё в порядке. Он выдохнул, очистил разум и погрузился в спокойное созерцание окружающего мира.

– Приехали, – Иван спрыгнул в снег, повел Уголька к развалинам ангара неподалеку от заброшенной железнодорожной станции. Примотал поводья к торчащей арматуре и кивнул Всеславу. – Давай. Сейчас запечатаю и двинули. Чего тянуть.

Хромой аккуратно выбрался из саней, придерживая под мышкой связку кольев, высотой ему по грудь. Развязал стягивавшую их бечевку и зашагал вокруг саней, глубоко втыкая колья в снег. Окружив сани и полоза частоколом, шагнул в сторону. Теперь по кругу шёл Иван, касаясь рукой верхушки каждого кола. В ответ на них загорались прозрачно-белые огоньки, а между кольями возникала слегка отливающая бело-голубым, чуть подрагивающая завеса.

Дождавшись, когда ведун коснётся последнего навершия и замкнёт круг, Всеслав повесил на плечо объемистую сумку, и напарники двинулись к станции. Иван оглянулся – полоз грустно смотрел вслед хозяевам, да подрагивал возле дальнего угла здания морозный воздух.

Просто берём коробки

– Вроде чисто всё. Прямо как на снимках, что Акимыч показывал, – прошептал Иван, приглядываясь к вьющейся между сугробов тропке, что выходила на большую утоптанную площадку, заставленную старыми рассохшимися столами с наваленным на них барахлом. Рядом со столами тоже лежали кучи тряпья, коробок, потрепанных книг и прочего маловразумительного хлама, который составляет большую часть товара любой барахолки. Только перед здешними прилавками не было ни души. И ни единой снежинки не упало на потрескавшиеся доски. Здесь уже больше ста лет жара, от которой почва растрескалась и спеклась в камень.

Всеслав подумал, что все это напоминает безумный кусок янтаря, в который вместо жука угодили несколько сотен метров пространства, вырванного из времени. Из ниоткуда лился неживой желтый свет, листья на деревьях, окружающих площадку, сохранили цвет, но казались вырезанными из бумаги, стволы потрескались, некоторые ветви так и остались поднятыми порывом ветра, улетевшим больше сотни лет назад.

Больше всего нервировала мертвенная тишина.

– Ладно, чего тянуть то? Тропка вроде всегда безопасной была, ни Каблучков, ни Мальчика-Отличника не видать. Быстро проходим напрямую, во-он до того стола, где швейная машинка лежит. Возле него сворачиваем и двигаем краем, между рядами не идем, не нравятся мне вон те две выбоины.

Иван молча кивал. Всеслав, как всегда, выбирал наиболее безопасный и простой путь. Нужно было просто посмотреть на всякий случай ведовским взглядом — но ещё ни разу обережник не ошибся.

Тропинка, что выводила к самому торжищу, тоже была странной, чужеродной, знобило от нее Ивана. Довольно широкая – два человека спокойно разойдутся, чуть повернувшись боком друг к другу, – она тоже была покрыта сухой теплой пылью, отчего громоздящиеся по бокам сугробы казались еще более нереальными. Кое-где снег нависал над тропинкой белыми языками, державшимися непонятно на чем. Ивану очень хотелось дотронуться до снега рукой, сбросить на землю, но он не решался. Хоть, что обычным, что ведовским взором ничего там особенного не виделось. И никто из тех, кто здесь проходил, так и не решился, насколько он знал.

Всеслав уверенно дошел до конца дорожки и остановился у покосившегося столба, с которого свисал до самой земли оборванный провод в черной оплетке. Здесь уже чувствовался сухой жар того летнего дня, в котором запечатало это место. Шел он и с земли, и с невидимого неба лился.

– Ну что, двинулись дальше? – тихо спросил Всеслав, не оборачиваясь, и, не дожидаясь ответа, сделал первый осторожный шаг.

Исчезло время. Пространство сузилось, наполнилось сухим запахом мертвой земли и попавшего в ловушку тепла. Нестерпимо громкие звуки шагов падали и вязли в томительной глухой тишине.

Иван шел позади, вполоборота к Всеславу, контролируя происходящее по бокам и позади.

Шаг, другой.

Куча синевато-серого тряпья. Шевельнулась?

Нет, показалось. От того, что постоянно нужно было смотреть и обычным, и ведовским взглядом, ломило виски.

Надвигается угол стола, окантованный полосой ржавого металла. Со стола свисает угол разодранной коробки, внутри навалены пожелтевшие ломкие брошюрки, названий не разобрать. Внутри коробки что-то неясно копошится — иномирное, что видно только тем кто умеет смотреть.

Иван поднимает руку, присматривается. Существо занято чем-то своим, на них внимания не обращает. Делает знак — идут дальше.

Там, за куполом молчания, распахивается бесконечное зимнее небо, тянут к нему голые ветви перекрученные замерзшие деревья, вспыхивает под солнечными лучами пушистый белый снег. Здесь – недвижные тени прошлого века и тишина.

– Стой, – тихо сказал Иван. Всеслав замер раньше, чем услышал слова напарника.

Опустившись на корточки, Иван задумчиво посмотрел туда, где подрагивало над неприметным бугорком прозрачное марево.

– Видишь? Или мне мерещится? – показал он присевшему рядом напарнику. Хотя, и знал что не мерещится. В том тонком мире, который он видел вторым зрением, над бугорком плясал отблёскивающий как расправленноестекло смерчик.

– Нет, не мерещится. Дрожит воздух, дрожит, – Хромой всмотрелся в марево: оно нравилось ему все меньше и меньше.

– А значит, мы туда не пойдем. А пойдем мы в обход с другой стороны, – Всеслав двинулся вдоль первого ряда столов.

Предметы казались неестественно яркими и отчетливыми, взгляд примечал малейшую трещинку на столешнице, и она тут же разрасталась, заполняла собой пространство, старалась затянуть вглубь. Отвести взгляд - и то усилие требовалось.

– Теперь я быстро перебегаю к столу, хватаю заказанную коробку, и мы очень спокойно возвращаемся, – сквозь зубы пробормотал Всеслав.

Иван придержал напарника. До рези в глазах всмотрелся в коробку, стол, иссохшую землю вокруг. Нет, ничего.

– Давай, пошел, – он легонько хлопнул друга по плечу.

Хромой несколькими большими шагами преодолел расстояние до нужного стола, плавным движением поднял коробку и застыл. Иван видел, как по шее Всеслава медленно ползет капля пота, как закаменели его мышцы в ожидании возможного, ох, какого возможного, удара. Это был едва ли не самый опасный момент внешне совершенно простой операции. Такие вот зачарованные места непредсказуемо реагировали на вмешательство извне. Все могло пройти скучно и буднично, а могло пойти наперекосяк. Порой люди погибали, передвинув совершеннейшую безделицу с того места, где ей надлежало быть, а случалось – вытаскивали целыми мешками предметы того — старого мира, а зачарованное место не отзывалось никак.

Вроде бы обошлось и сейчас. Всеслав, не оборачиваясь, шагнул назад, еще...

– Всеслав, слева, – Иван говорил негромко и очень спокойно.

Хромой застыл на месте, не поворачивая головы, скосил глаза. Там, среди окаменевшей травы, виднелась небольшая промоина, оставленная последним, прошедшим более ста лет назад дождем. Сейчас из нее поднимался легкий беловатый дымок, и что-то чуть слышно булькало.

– Неприятный звук, – сглотнул Всеслав, – и что это может быть?

– Не знаю, – честно ответил Иван, – беды не чую, но выяснять не будем.

Дымок плотным белесым шнурком, чуть подрагивая, поднимался вверх, отчего создавалось мерзкое ощущение, будто какая-то безглазая тварь прислушивается к тому, что происходит в окружающем пространстве. Всеслав понял, что совершенно не хочет узнавать, что её так интересует.

– Ваня, ты только не пытайся ее верхним чутьем пощупать, – чуть слышно предупредил он друга, не прекращая осторожно, быстрыми мелкими шажками продвигаться к выходу сиз зачарованного места.

– Не учи ученого, – буркнул в ответ Иван и тоже зашагал быстрее.

Дымок вроде бы дернулся в их сторону, и Иван почувствовал, как моментально взмокла спина. Не простыть бы, мелькнула шальная мысль. Иван с трудом подавил нервный смешок. Не ко времени - тропка уже совсем близко. Всеслав, крепко держа коробку, шагал туда – в нормальный мир, из которого уже веяло невероятно сладким живым зимним воздухом.

– От же ж, м-мать твою неловко, – выдохнул сквозь зубы Хромой, и Иван резко повернул голову.

Неторопливо, словно прогуливаясь, со стороны платформы к ним шла молодая женщина. На вид ей было лет двадцать пять, может, тридцать. Высветленные волосы, уже начинающие темнеть у корней, обрамляли простенькое лицо, легкое летнее платье излишне плотно обтягивало пышный бюст и чуть наметившийся животик. На правом плече объемистая коричневая сумка. Невыносимо громко цокали каблучки открытых летних туфель. Иван с болезненной отчетливостью видел облезший красный лак на ногте большого пальца, разбегающуюся от мыска босоножки сеточку мелких черных трещин. Видел, как лениво поднимается пыль, когда женщина делает еще один шаг , увидев Всеслава, удивленно поднимает бровь... Невидимый гигантский кулак сложил блондинку пополам, и она отлетела в снег, пропахав глубокую борозду.

– Ваня, бегом! Выбирайся с полосы! – орет Иван, и Сеслав со всех ног несется вперед, ежесекундно оглядываясь, туда, где продолжает меланхолично тянуться к небу нитка серого дыма. Замечает, что, добравшись до высоты в два человеческих роста, дымная струя начинает изгибаться, словно площадь накрыта невидимым куполом.

Размышлять над тем, что это может значить, некогда. Убедившись, что непонятное явление не представляет опасности, маг наддает и, сделав несколько отчаянных прыжков, проваливается почти по колено в снег. Всеслав стоит на коленях, слева аккуратно опущенная в сугроб коробка-заказ. Запустив обе руки в объемистую кожаную сумку, Хромой пытается что-то в ней нащупать, не отрывая взгляда от лежащей в снегу женской фигурки.

Снег вокруг нее вихрится маленькими злыми смерчами, они танцуют, кружатся, закрывают тело в нелепом посреди белоснежного мира цветастом платье, по ушам бьет резкий металлический вой, и из снежной завесы вырывается чудовище.

Длинные голубовато-прозрачные волосы развеваются под порывами ветра, вьются вокруг вытянутой черной морды, змеино-гибкое тело рассекает снежный покров, взмывает перед Всеславом, и Иван задыхается от неожиданности. Монстр на две с лишним головы возвышается над Хромым, длинные тонкие лапы с огромными, даже на вид кинжально острыми когтями, распахнуты, приглашают жертву в смертельные объятья.

Всеслав вытягивает перед собой руки – в правой короткий резной жезл, в левой – короткий меч. Скрещивает руки на уровне груди, и в раззявленную пасть, готовую исторгнуть жуткий рев, бьет луч голубого сияния. Чудовище опрокидывается в снег, и Всеслав тут же прыгает вперед, занося над головой клинок.

__***__

Иван мягко опустился на пятки прямо в снег и закрыл глаза. Ими он увидел достаточно, поймал рисунок движения твари и мог вести ее теми внутренними чувствами, которые каждый ведун называл по-своему.

Теперь нежить выглядела как сгусток коричневых, более плотных к центру и дымчатых, полупрозрачных по краям, лент. Извивающихся, налитых густой, словно перестоявшая медовуха, прогорклой злобой.

Иван осторожно выпустил мысленный щуп, послал его вперед, незаметно провел между краями лент, сосредоточился на том, что ощутил в сердцевине твари.

________***____________

Клинок Всеслава погружается в грудь чудовища, но оно не замечает холодной стали.

Плохо... он надеялся, что железо хоть немного скует движения монстра. Скользкое черное туловище распрямляется дьявольской пружиной, Всеслав отлетает в сторону. Отплевываясь, вскакивает, и едва успевает отразить удар когтистой лапы. Чудовище прыгает в сторону, разевает пасть и невыносимо мерзко визжит. В глазах темнеет, искалеченная много лет назад нога наливается ноющей болью, руки опускаются. Обережник шепчет заговора и выбрасывает перед собой жезл. С навершия срывается злая острая молния, опрокидывает черную тушу в снег. Всеслав изо всех сил надеется, что силы жезла хватит, чтобы остановить тварь.

Тишина.

Всеслав знал, что ещё ничего не закончилось. Но хоть такая передышка...

Слишком короткая, чтобы набраться сил. Что же Ваня медлит? Хочется поторопить друга, но Хромой знает, мешать вязальщику в момент поиска нельзя. И все же... быстрее бы.

Минут то пять он ещё повоюет, а вот дальше – большой вопрос. Наливается теплом Велесов знак, сил чуток прибавляется. Спасибо Скотьему Богу, еще поживём.

_______***______________

Коричневое... Черное... Тускло-красное... Злоба... Холод... Черное... Грязно-коричневое... Мелькнул едва заметный проблеск зеленоватого света. Настолько мимолетный, что вязальщик, пытавшийся нащупать суть твари в Тонком мире едва его не упустил. Но тут же вернулся назад, начал кружить, всматриваясь, стараясь уловить ощущение, исходящее от зеленоватой точки.

Да, это оно.

Он ударил вдоль своего щупа, он бил и раскачивал зеленоватый свет, посылая в него все подходящие образы, что накопились в нем за годы жизни.

И свет отозвался, запульсировал, разросся, пожирая черную злобу и алую жажду убийства.

Пока не вспыхнул ослепительным смертельным изумрудом.

Некоторые вязальщики, расчувствовавшись после нескольких чарок, пускали слезу и рассказывали, что ощущали волну благодарности и умиротворения, исходящую от уничтоженной нежити. Иван никогда ничего подобного не испытывал.

Сейчас в него ударили отголоски удивления, ярости, неверия и бешеной жажды мести, убийства, уничтожения. Тварь хотела испепелить весь мир, ей не нужен был покой, она хотела…

Мелькнула размытая картинка чёрного шара, на поверхности которого копошились невыносимо мерзкие существа, когда-то бывшие людьми. Гнутые оплавленные башни с красными, словно упыриные глаза, бойницами. Больной, хрипящий от боли и безнадежности мир, которым правит некто, запертый в башне. Вязальщика опалила тяжелая нечеловеческая злоба того, кто смотрел на него из этой башни. Злоба на жалкого человечишку, который посмел уничтожить его создание.

Все исчезло, Иван услышал хруст снега.

Неловко облапив потемневшую от подтаявшего снега коробку, к нему тяжело шагал взмокший от усталости, но вроде бы целый Всеслав. До платформы шли молча.

Не было сил говорить, не было ощущения победы, радости от хорошо сделанной работы. Глубоко внутри засело чужое видение - никогда такого не доводилось ловить в Нижнем Мире, а вот же… Да и Нижний ли то был мир? Он словно прикоснулся к пространству, которого раньше не было среди тех, что сплелись с земной Явью после События.

Тяжело поднялись на платформу, двинулись к дальнему концу: не хотелось спрыгивать и шагать через занесенные снегом рельсы, пробираться по снежной целине, срезая путь к ангару, возле которого они оставили сани.

Из воздуха соткалась электричка. Заслонила потертым зеленым боком холодное небо, наполнила мир стылой тоской.

Ведуны остановились. Не было ни сил, ни желания что-то делать, сопротивляться...

С шипением открылись двери.

В тамбуре стоял потертый мужичок лет пятидесяти. Грязноватая зелёная куртка с закатанными рукавами, одутловатая кирпично-красная физиономия.

Мужик перекинул в угол рта сигарету, кивнул:

– Чо стоите? Прыгайте, следующая только после перерыва будет.

Всеслав уже готов был сделать шаг к теплому, пропахшему табаком тамбуру, но Иван мягко придержал друга за рукав, покачал головой:

– Спасибо. Мы подождем.

– Ну, как знаете, – пожал плечами мужик и глубоко затянулся. Аж щёки запали. Двери закрылись, по ушам ударил резкий гудок, электричка отошла от платформы.

Детская радость

Напарники шагали по Арбату. Вкусно хрустел снег, весело кричали торговцы сбитнем, пирогами и хлопушками, гремела шарманка мерзнущего лотерейщика.

Всеслав поудобнее перехватил расползающуюся коробку и с любопытством покосился на фонари, заливавшие улицу неровным желтым светом,

– Ты глянь, правду, значит, говорили, что городской голова светодельный камень купил.

– Представляю, во сколько он казне обошелся, – хмыкнул Иван.

Дойдя до середины Арбата, друзья свернули и углубились в переулки – тихие и уютные, благодаря хорошему освещению и крепкой охране, которую в складчину оплачивали купцы, облюбовавшие эти места.

Особняк купца Столярова прятался за узорной кованой оградой, уютно подмигивал неярким теплым светом окон первого этажа. Всеслав посмотрел на кованое узорочье, увидел среди цветов да листьев знакомые знаки, понимающе хмыкнул. А Иван застыл на миг. Но не на знаки смотрел. На особняк. Было в нём что-то такое, что заставляло ведуна всматриваться внимательнее. Исходило от него какое-то едва уловимое мерцание.

Тёплое. Уютное. Обережное.

Впрочем, ощущение быстро исчезло. Словно настороженный зверёк, почуявший что за ним наблюдают.

На стук вышел из маленькой каменной будки верзила в тулупе с поднятым воротником, осведомился басом, кто такие.

Услышав ответ, сделался любезен и предупредителен, открыл калитку да поклонился.

У крыльца уже ждал, приплясывая на морозе, Акимыч:

– Принесли! Принесли, родимые! Верил! Верил я в вас! Сейчас Петра Фаддеича приглашу, сейчас он спустится! Приказали вас в большой гостиной принимать!

Большая гостиная оказалась на удивление небольшой и уютной, без обязательных для купеческих домов горок с хрусталями и старинными тонкостенными бокалами. Дюжий купчина в синем сюртуке и расстегнутой до середины груди белой рубахе ворвался в гостиную. Крепко пожал руки магам, хищно навис над коробкой:

– Ага! Оно! И это оно! – торжествующе басил он, бережно перебирая толстыми пальцами выцветшие конверты, в которых покачивались большие черные кругляши.

– Акимыч, а ну подключи мой музыкальный ящик к электрической машинке! – скомандовал хозяин дома, доставая один из кругляшей.

Бережно придерживая его за тонкие боковины, положил диск на верхнюю крышку какого-то аппарата, стоявшего на низеньком боковом столике, и опустил сверху изогнутый рычаг. Раздалось тихое потрескивание, а потом странный, не то детский, не то женский голос запел:

– Облака-а, белогривые лоша-адки,

Облака-а, что вы мчитесь без оглядки!

Купец умильно смотрел на ящик, из которого доносилось пение, и задумчиво поглаживал густую бороду.

– Бабушка мне эту песенку пела. Рассказывала, что в доме у них такие вот штуки были, пластинки называются. Говорила, даже в её время редкость была такая, что мало кто помнил! Я и решил – расшибусь, а доченьке своей такой подарок на Новый год сделаю. Ящик то купил. Авот пластинки эти, чтоб песенка именно та была — никак! Насилу узнал, что кто-то на зачарованных столах видел!

– П-подарок?! – не то всхлипнул, не то рыкнул Всеслав и сделал шаг к купцу.

А тот, забыв обо всем, рылся в коробке, бормоча:

– Вот это, это я Маришеньке как раз на Новый год и дам послушать!

Иван с Акимычем осторожно выдавливали из гостиной Хромого, задушенно шипевшего что-то неразборчивое.

– Привезу, сам кофий вам и привезу. И табачок привезу, завтра же поутру! – увещевал приказчик Всеслава. Иван лишь молча сопел, упершись пятерней в широкую грудь товарища.

В общем, приём получился немного скомканный.

Всегда, любовь

– Вань, а все же, как ты ее? Ведь на Каблучках не то трое, не то четверо очень крепких вязальщиков выгорело, – Всеслав отхлебнул из высокой кружки, аккуратно поставил ее на стол и с интересом посмотрел на напарника.

Тот уже несколько минут гипнотизировал рюмку, полную прозрачно-голубоватой настойки. Наконец, резко опрокинул содержимое рюмки в рот, глотнул, замер, прислушиваясь, длинно выдохнул.

Его отпускало.

Всеслав терпеливо ждал ответа.

– Трое, - уточнил ведун, - Понимаешь, чтобы нащупать ту точку, которую можно расшатать, развязать узел, скрепляющий все части любого существа вместе, надо очень четко представлять, что это может быть. А когда найдешь – знать, как использовать. Короче – с одной стороны, очень крепко верить, всей душой верить в то, что ты в этой твари нащупал, а с другой, очень жестоко и хладнокровно использовать. Вот такие вот высокие слова.

– И что ты в этой нежити нащупал?

– Любовь, Всеслав, – пожал плечами Иван, – она же была когда-то молодой женщиной. В сумке у нее, ты заметил? – лежала какая-то плюшевая игрушка, медвежонок вроде... Кого-то она да любила. Не то ребёнку несла, не то ей кто подарил...

Иван нацедил очередную порцию из пузатого графинчика, поднял рюмку, покрутил, любуясь бликами света, и залпом опрокинул.

Выдохнул, со значением потрясая указательным пальцем:

– Любовь, Всеслав. Как всегда, любовь.

___***___

Сидели долго и душевно. В какой-то момент за столом образовался Могамба со своими племянничками, размером со шкаф каждый, ввалился с мороза Славик Ивешин и полез обниматься с криком, “эк вам фартануло, за такое надо выпить”!

Откуда об их походе узнал Славик, даже спрашивать не стали, Славик знал все и обо всех, а если не знал, то нес ахинею с таким уверенным видом, что всё равно верили.

Потом кто-то из племянников Могамбы долго и нудно ссорился со Славиком, и уже начинал привставать из-за стола. Иван бережно взял Славика, его шубу и трость, посапывая сунул оплывающего Славика в шубу, сунул в руки трость и осторожным пинком направил в сторону выхода. Охрана привычно приняла Славика и вывела наружу. Могамбов племянник все не унимался, Всеслав вопросительно посмотрел на Могамбу, тот лишь пожал плечами. Уставший Всеслав коротко ткнул племянника кулаком в лоб, и здоровяк уснул, привалившись к стенке. Увидев такое, решил воздвигнуться второй, но Всеслав укоризненно покачал головой, и “племянничек” тихо сел обратно.

- Устал я что-то от этого всего, - вальяжно произнёс Иван, оглядывая зал, - скучно мне стало.

- А идём, навестим Стеклянного Деда, - оживился Всеслав.

Друг молча хлопнул его по плечу, и они засобирались. Призвали полового и наказали “сладкого там всякого, чтоб хорошее, копчёненькое, но чтоб не сильно, фруктов - сам сообрази, ладно, и попить… Да, шипучку там какую-нибудь, чтоб ничего крепкого!”. Парень кивнул, исчез и появился с поистине волшебной скоростью. Заказ даже упаковал в крепкую плетёную корзину с крышкой.

На извозчике отправились к деду Харитону по прозвищу Стеклянный Дед.

Китайгородские переулки были темны и пустынны, древние, обветшавшие еще до События, дома спали под огромными снежными шубами, ждали весну. Лишь кое-где великанские сугробы прорезали узкие тропинки, прокопанные редкими обитателями этих мест. Не хотел здесь селиться московский люд, не доверял обманчивой тишине, уж больно нехорошие вещи тут творились. Давно, правда, это было, но у города память длинная. Казалось бы, уже не одно поколение сменилось, а память о том, как ползла по Китай-городу маслянистая Тьма, как затапливала дома и поглощала людей, жива.

К дому, где обитал дед Харитон тропинка вела, но давно не чищенная, так что, не знай друзья, куда идти, точно бы промахнулись.

- Что это дед тропку забросил, - недовольно пробурчал Всеслав в спину Ивану.

Ходить по рыхлому снегу он не любил, хромота давала о себе знать сильнее, чем обычно, начинало похрустывать колено, обережник становился желчным и раздражительным. Хотя, Харитону он ничего не скажет - это понимали оба. Незачем заставлять Стеклянного Деда нервничать. Начнёт суетиться, бросится за лопатой, будет бормотать, что всё стеклянное кругом, заденешь - звенит, а вот потому и сидел в дому, а гостям то как ходить, а ежели не чистить, то никак не ходить, но стеклянное снегом обсядет, вот и видно будет, куда не ходить...

Когда дед становился таким, Всеславу делалось очень неловко. И, почему-то, стыдно. Он то помнил Харитона еще не полусумасшедшим Стеклянным Дедом, которому чудом удавалось держать свой разум на самом краешке безумия. Когда они познакомились, Всеслав еще не был Хромым, а про Харитона ходили легенды. Старшой лично следил за очередностью его смен и перерабатывать не давал. Был Харитон лучшим из слухачей - умел поймать направленную мысль так точно и ясно, что другие слухачи только восхищенно руками разводили. Только через него Старшой связывался с дальними постами и теми, кого отправил с особыми поручениями. Только он дежурил, или страховал других слухачей во время самых опасных дел, когда от любого случайно пойманного слова-образа зависела жизнь порубежников. Харитон знал самые тёмные тайны и секретные операции порубежников - и его не трогали. Знали - бесполезно, не расколется.

Словом, был Харитон оберегом московских порубежников, человеком важным и нужным, при этом, оставался нормальным мужиком, служил не за страх, и даже не за награды, а за совесть, потихоньку готовил себе смену, да копил на домик в ближайших посадах.

Пока что-то его не выжгло. Что - точно никто не знал. Всеслав узнал о беде только вернувшись с долгого тяжелого дела, а увидеть Харитона смог лишь в лазарете, спустя несколько месяцев.

Увидел, охнул.

Кряжистый неторопливый мужик, всегда казавшийся чуть задумчивым, на что многие и ловились, превратился в высохшего суетливого старичка с нездоровой сероватой кожей. Он без остановки мелко семенил по коридорам лазарета и бормотал надтреснутым голосом,

- Стекло. Осторожно. Осторожно надо. Бьётся. Колючее. Колючее стекло. Всюду оно. Оно невидимое, но чёрное.

Все время стряхивал какой-то тряпочкой что-то невидимое с больничной пижамы. Сестры сказали, что Харитон стряхивает невидимые но очень острые мелкие осколки чёрного стекла. Если Харитон начинал говорить о черном стекле, значит, дело совсем плохо, придётся его поить настоями, а то и к кровати привязывать.

Спрашивал Старшого, что ж такое с Харитоном стряслось, на чём сгорел, командил лишь вздыхал, да головой мотал, и сам не понимал, что ж такое случилось, дело было во время обычной смены, даже никакого особого поручения у Харитона не было.

Словом, прилепилось к нему прозвище Стеклянный Дед. Порубежники вздыхали, поначалу навещали Харитона часто, потом, как оно всегда бывает, реже и реже, закручивали дела, служба шла.

Однажды, Всеслав решил навестить Стеклянного Дела и узнал, что в лазарете его нет. Не было его и в богадельне, где доживали свои дни безнадёжно увечные и скорбные головой порубежники.

Оказалось, Харитон все же пришел в себя, насколько это было возможно. Старшой выхлопотал ему не только выходное пособие но и содержание по увечью. Все думали, что Стеклянный Дед уедет, как хотел, в посад, но он собрал невеликий свой скарб и поселился почему-то в заброшенном доме в китайгородских переулках. Деньги же вполне разумно положил в банк, откуда аккуратно снимал небольшую сумму каждый месяц и тратил ее на еду и редкие книги о старой Москве, которые выискивал повсюду.

Правда, частенько на него находило, и тогда он потерянный бродил меж домов и бормотал о стекле, которое надо обходить, о том, что очень страшно порезаться, и рассказывал о таких местах, что даже у Всеслава и Ивана мурашки по загривкам бегали.

В такое время Дед плохо понимал, кто он и где, тыкался в каждую подворотню, а если его задевали, плакал, что могут разбить.

Немногочисленные соседи знали, что Стеклянный Дед - существо безобидное, уверяли, чтоо заделают трещинки, обматывали ему руки мягкими тряпицами и отводили домой. Несколько раз, в самые морозы, Всеслав с Иваном забирали его к себе домой, отогревали, откармливали и сидели ночами, слушая несвязные жутковатые рассказы.

Впрочем, иногда Харитон пропадал на несколько дней, а один раз - на три недели. Никто его не видел, друзья сбились с ног, а в один прекрасный день нашли его, сидящим на лавочке у дома. Где его носило, дед так и не сказал, только блаженно щурился, да хрумкал свежим яблочком.

- Ладно, всё равно, уже пришли, - просопел Иван, перекладывая из руки в руку тяжелую корзину.

- Смотри, следов нет, - Всеслав ткнул тростью в заметенные снегом ступени.

- И света нет, - Иван кивнул на тёмное окно первого этажа. Рядом с окном торчала кривая загогулина печной трубы - печку деду соорудили порубежники, скинувшись на хорошего мастера. Дрова же Харитон заказывал сам, всегда у одного и того же мужика из Мытищ. Топил бережливо, и в доме у него было прохладно. Говорил - его это бодрит, и так думать легче.

Дымок из трубы тоже не шел.

С трудом открыли тяжелую перекошенную дверь подъезда. Всеслав передернул плечами от стылой темноты . Привычно поднялись по вытертым ступеням, и Иван бухнул затянутой в перчатку рукой в харитонову дверь.

Тишина.

Ведун повернул ручку, толкнул дверь.

- Вань, открыто.

Случалось с дедом и такое.

- Давай, глянем, все ли в порядке. Если нет его, корзину оставим, мясное на ледник, остальное на стол.

Жилище Харитона было холодным и тёмным. И веяло от него тоскливым неуютом. Словно, хозяин ушел, и не собирается уже вернуться. Почувствовали это оба. Потому, смотрели по комнатам внимательно, не пропало ли чего. Отгоняя от себя видение лежащего на кровати закоченевшего тела.

Тела не было. Не было и харитоновой шубы, валенок, шапки. И любимого его оренбургского платка, которым он обматывался в морозы поверх шубейки, говоря, что так ему никакой холод не страшен.

- Вань, глянь, что там из верхнего мира видать, - постукивая тростью по вытертому полу, попросил друга Всеслав. Сам он мог разве что ловить отголоски происходящего в тонких мирах, хотя, для обычного человека чутьё у него было потрясающее.

Иван снял щёгольские перчатки, кинул на стол, прижал указательные пальцы к вискам. Закрыл глаза, длинно выдохнул. Пар дыхания поплыл в стылом воздухе, растворился. Новые облачка, и - ведун застыл. Всеслав видел такое не впервые, но каждый раз напрягаться и тревожился за друга.

Наконец, облачко дыхания снова появилось, и Всеслав расслабился. Все это время он безотчетно оглядывался по сторонам, всматривался в густые холодные тени, поглаживая рукоять трости. Ощущения чужеродного присутствия, вроде, не было, но кто его знает…

Иван с хрустом потянулся, потёр руки,

- Нет, Всеслав, ничего особого. Похоже, Дед просто снова ушел в поход и сидит у кого-нибудь греется.

- И всё равно, день-другой подождём, да снова заглянем, - упрямо сказал Хромой.

- Заглянем, конечно, - легко согласился Иван, - что не заглянуть-то.

Бывать у Харитона ведун любил, ему нравились бессвязные, но текучие, словно речка, истории Деда и его лёгкое отношение к своему безумию.

Друзья вышли, на всякий случай поплотнее закрыли дверь дедова жилища, и полезли обратно по сугробам к свету и людям.