Колесо

I. И снова он, идиотически оптимистичный мир торжествующих стариков, статичное общество, преисполненное самодовольством: я вижу его каждый день и всё больше устаю. Но неужели у меня нет выбора, и каждое новое утро я должна входить в него, не надеясь выйти по-настоящему – навсегда, насовсем? Сколько дней, месяцев и лет я вижу их в одной поре – коллег, соседей, друзей, любовников… Мы все достигли своих потолков — и карьерных, и социальных, и даже личностных; преград движению вверх не видно, и тем не менее движение остановилось. Ведь чтобы куда-то двигаться, нужны пустоты, которые ты мог бы заполнить. Но пустот больше нет, и человеческая субстанция, как лава или горячий шоколад, заполнила каждую трещину, каждый микроразрыв общественного бытия. Поэтому каждый достиг предела и пребывает в вечной статике. О, она кажется совершенством полной самоактуализации, но на самом деле статика — лишь шлагбаум на её пути.

Однако не всё так безнадёжно: бессмертие не принудительно, и я могу себя завершить. Разорвать круг давно уже бесплодной повседневности, забывшей о новизне. Некоторые просто уходят. Однажды перестают посещать процедуры: не пускают в себя нанороботов ремонтировать сосуды, и те быстро забиваются биомусором, ветшают и мучительно рассыпаются. Не проводят плановую замену органов, и те дряхлеют и прекращают работу. Не вводят препаратов для правильной и быстрой регенерации тканей, и те познают разрушительность времени. А вместе с ними её познают и сами люди. Они больше не обновляют тела, и благодаря этому обновляется дух: он обретает новое измерение — время. Эти люди просто говорят «нет», и время входит в их жизнь, его поток подхватывает и несёт, и вскоре всё стихает в абсолютной беззвучности небытия.

Наконец, можно закончить всё быстро – пулей или ядом, водой или бритвой… Способов много.

Но я избрала другой путь: получить, в принципе, то же самое, но в качестве наказания, новизна как санкция за желание новизны. Предельно рациональная месть общества за открытие новой пустоты сначала в себе, а затем в обществе, и восполнение этой пустоты новизной. Ведь моё тело способно на большее, чем все их передовые технологии: они могут лишь поддерживать жизнь, но не способны её создать. А я могу. И это будет моё «нет» обществу стариков и великое «да» новой жизни.

II. За дверью стоял моложавого вида человек в униформе службы демографического контроля.

— Инспектор Томас Мэлт, — представился он и опустил глаза, словно желал воочию убедиться в оправданности визита.

— Что, соседи донесли? — поинтересовалась Сара.

— Не донесли, а проявили социальную ответственность, — с важным видом поправил её Мэлт, уселся на диван и расстегнул портфель. — Если вы согласны с обвинением в беременности, придётся подписать несколько бумаг. Я полагаю, вы знали, на что шли.

— Разумеется, — ответила Сара и просмотрела протянутые инспектором документы. Стандартный набор — акт признания и многостраничное заявление о добровольном отказе от биоинженерных услуг с перечислением всех их возможных видов.

— Отныне попытки имплантации нанороботов, регенерации тканей или корректировки генома будут караться по закону.

— Это всё? — равнодушно спросила Сара. Тревожное тиканье часов стремилось заполнить малейшие пустоты разговора.

— Нет. Я обязан попытаться переубедить вас. Ведь вы готовитесь, фактически, вынести себе смертный приговор: износ тканей и органов произойдёт быстрее, чем при естественном ходе вещей. И ваша смерть будет не из самых лёгких. И ради чего? Ради человека, которого вы пока не знаете и за личностные и социальные качества которого не можете поручиться.

— Мне плевать на это.

— Хорошо, если вам плевать на собственное печальное будущее и неопределённое будущее нового человека, подумайте хотя бы об обществе. Из-за таких, как вы, мы продолжаем тратить деньги на обучение, воспитание и социализацию новых индивидов. А в лице выбывших, кстати, теряем полезных обществу граждан. Рождение детей вообще влечёт большие издержки, совершенно излишние с точки зрения оптимизации человеческого ресурса.

— Вы зря тратите время, — сказала Сара нетерпеливо. Все подписи она уже поставила.

— Что ж, тогда откланиваюсь, — сказал Мэлт с нескрываемым раздражением. — Никогда не понимал людей вроде вас. Титаническими усилиями учёных нам практически удалось остановить трагическое вращение этого жуткого колеса смены поколений, обрекающего нас всех на смерть. Сбылась вековая мечта человечества, мы, можно сказать, все сразу достигли нирваны, а вы сопротивляетесь очевидному благу. Давайте порвём бумаги, подпишем заявление на аборт и вы снова…

— Убирайтесь! Вы получили то, зачем пришли, так оставьте меня!

Инспектор Томас Мэлт молча проследовал к двери, но, уже сделав шаг за порог, не сдержался:

— Есть в вас, размножающихся, что-то животное…

Сара захлопнула дверь.

III. Возвращение смерти постепенно. По клетке. По ткани. По органу. То и дело Сара смутно ощущала, что отмирает какая-то часть её, словно великая усталость, отсвечивающая тьмой и немотой, отвоёвывает очередную вотчину, где-то там, внутри. Трудно сказать точно, где именно — она могла судить лишь по тупой боли, по каменной тяжести, будто не спешащая, наслаждающаяся всесилием Горгона играла с ней в жуткую игру.

И какой же контраст — он, полный весёлой энергии, превращающейся в движение и плоть. Он, растущий и крепнущий, наливающийся жизнью каждое мгновение. Сначала внутри неё, а теперь снаружи. Ему не нужны наши технологии, думала Сара, боже, хоть бы он подольше не знал про них, ведь он и так открыт будущему. Жизнь живёт в нём сама, и биоинженерам пока не нужно запирать двери.

Она назвала его Бенджамином. Ему пока не понять, что другой может быть менее живым, и он требует от матери соответствовать ему, жить в том же ритме. Требует взглядом и криком, движениями рук и головы. И Сара старается. Она встаёт, не думая о болях, о тяжести и пустоте, и идёт исполнять свой долг. Еда, игра, сон, снова еда, покой и любовь. Только бы он не догадался, что в людях вокруг него спит смерть, а кое в ком она уже проснулась и теперь не менее требовательна, чем младенец. Смерть также может напомнить о себе среди ночи и безотлагательно потребовать еду, покорный и податливый корм, прямо как Бенджамин, пока беззубый, но уже хронически голодный.

Когда-нибудь перед ним станут проблемы сложнее еды и игры, думала Сара, гладя светлую голову. Они потребуют решений, ответов и выборов, конструирующих его самого. Но это потом. «А пока надо расти, мой сыночек, всего лишь расти. Впереди долгий-долгий путь. Большую часть которого ты, о горе, пройдёшь без меня».

IV. Письмо Бенджамину вручили в день восемнадцатилетия, когда тот, собрав вещи в чемодан на колёсиках, готовился навсегда покинуть школу-интернат. Эта часть жизни завершена, теперь годы учения в колледже, куда все подростки поступили непосредственно перед окончанием школы. Колледж в их округе один, но выбирать можно из нескольких профессий, и более того, после первого года обучения у студента есть право сменить специальность. Жизнь в пансионе, общение с друзьями, прогулки и чтение, спорт и девчонки — ни грусти по строгой школе, ни страха перед будущим Бенджамина не испытывал. Наоборот, автобус, везущий его, фактически, на следующий уровень социальной пирамиды, казался ему слишком медленным и ленивым. Крутитесь скорее, колёса…

А потом и следующий шаг — выбор места работы. За год до конца колледжа он рассмотрит несколько предложений: выбывших сотрудников нужно заменить, и корпорации присылают редкие вакансии с описанием условий труда. Так что до последнего выбора — окончательного решения насчёт себя и своей судьбы — ещё далеко, а потому можно расслабиться и достать конверт. Да и потом, разве это — окончательное решение? Как тогда назвать то, о чём он сейчас собирался прочитать?

Потемневший листик, маленькие, словно не желавшие досаждать своей притязательностью буквы... Помнил ли он эту женщину, или мутные картины проведённых вместе мгновений — лишь случайно запомнившийся сон? Должен ли он благодарить её за жертву, или это она должна благодарить его за освобождение?

V. «Здравствуй, Бенджамин. Ты читаешь это письмо, а значит, мой длинный, слишком длинный путь завершён. Я сама выбрала такой исход, ведь цена, которую назначили за бессмертие, оказалась для меня чрезмерной. Все эти социальные проектёры любят рядиться в одежды гуманизма, говорить о бесценности человеческой жизни, но им так сложно понять простую истину — высшей ценностью может быть и жизнь другого, не только своя. Эгоцентризм — никудышная религия, она бесконечно длит посюсторонность, окружённую пустотой. Именно в пустоту я теперь и отправляюсь.

Однако я оставляю вместо себя нового человека — тебя. Огромный мир стал ещё больше, когда в него вошёл ты, но пришла пора восстановить баланс. Наверное, в чём-то эти бюрократы правы — рождения без смерти быть не должно, это палка в мировое колесо, грозящая катастрофой. Поэтому я не роптала, а наслаждалась своей ролью, ролью матери, творца нового сущего, а ещё временем, которое внезапно вошло в мою жизнь.

Ведь у них нет времени, они могут считать его, но не чувствовать. Выражаясь их языком, «неисчерпаемый ресурс» немногого стоит. И только грядущее исчерпание бытия создаёт ощущение пронзающего тебя потока времени, утекающего в невозвратные дали и оставляющего неутолимую жажду. Да, я устала, но всё равно чувствую жажду, не буду патетически врать тебе о насыщении. Ведь мне так мало суждено быть с тобой, так мало суждено увидеть. Хотя, если подумать, я увидела невероятно много: первые слёзы и первую улыбку, первый шаг и первое слово, радость первых открытий… В эру стариков, лишившихся способности удивляться и стёрших значения слов бессчётным употреблением, свежесть нового мира особенно прекрасна. Новый человек — это и есть новый мир, изначальная полнота, заманчивая неопределённость.

Каждый твой жизненный выбор — это маленький предел, шлагбаум на неизбранной дороге, убийство возможного, но не случившегося тебя. Помни об этом, Бенджамин, и это тебе моё последнее наставление. Ведь вся жизнь человека — это возрастание ущерба изначальной полноте. Наше небезусловное бессмертие пыталось решить эту проблему, но не смогло. Ведь ему пришлось лишить человека слишком значимой ипостаси, без которой говорить о полноте абсурдно. Отсюда выбор мой и многих других, решивших снять с человеческой природы наложенные на неё разумом оковы. Мы продолжаем крутить колесо, оборот за оборотом, как и тысячелетия до этого. А значит, эпоха юности, свежести и трогательной невинности мира не закончится никогда».