Колобок на Диком Западе

Посвящается всем, кто хоть раз катился в никуда, надеясь найти кого-то, кто не захочет тебя съесть.

Это было в Аризоне. Шел 1886 год.

В этом городе забывают свои прежние имена и начинают новую жизнь. Здесь даже хлеб может найти своё счастье. Если его не съедят раньше времени.Или вовремя? Откуда мы знаем чему или кому сейчас время?

По бескрайней прерии ветер гонит колтуны перекати-поля . Они такие же круглые и никчёмные, как и наш герой. Вдалеке одиноко воет койот. У него тоже нет повода для радости.

Из-за холма появляется ОН.

Колобок. Потрёпанный жизнью, присыпанный дорожной пылью, но всё ещё румяный. Оптимизм — последнее, что высыхает в человеке. Даже если это и не человек вовсе, а хлеб.

Колобок катится медленно и устало. На его боку едва заметный след от чьих-то зубов. Неудачная попытка. Или удачная, это с какой стороны посмотреть.

Колобок (тихо напевает):

— Я от дедушки ушёл... я от бабушки ушёл... От зайца укатился... От волка убежал... А толку? Всё равно я один... Как этот чёртов перекати-поле...

Колобок останавливается, смотрит на горизонт. Вдалеке виднеются огоньки маленького городка.

Колобок:

— Говорят, в Тумстоуне даже булки находят покой. Врут, наверное. Врут все. Но катиться дальше уже нет сил. Катиться вообще нет сил, если честно. Но если не катиться — ты просто булка. А если катиться — ты колобок путешественник. Разница огромная.

Колобок закатывается в салун. Тихо. Лишь за пианино сидит старик и наигрывает грустную мелодию. Грустную, потому что других он не знает. За стойкой — Клементина.

Клементите 35 лет. У нее уставшие глаза, рыжие волосы ифартук в муке.

Она смотрит на Колобка без удивления. Видала она и не такое. Например, в прошлый вторник заходил мужик с кактусом вместо головы... Тут многие с капустой вместо сердца или с головой из задницы или с стекловатой вместо мозгов. Говорящие булки совсем не удивляют

Клементина:

— Виски или молоко? Для таких круглых как ты у меня есть молоко. С мёдом. Мёд отдельно, молоко отдельно, это скучно. А вместе это круто. Они как мужчина и женщина. Или как батон и одинокая барменша. Какая разница...

Колобок:

— Молоко с мёдом покрепче... Мне бабка такое давала. В прошлой жизни. Наливай, красавица.

Клементина наливает молоко в блюдце. Колобок подкатывается, макает коркой, впитывает. Закрывает глаза от удовольствия. У него нет век, но он старается.

Клементина:

— Ты далеко катишься, маленький?

Колобок:

— Сам не знаю. От одних укатился, к другим прикатился. Все хотят меня съесть. Ты тоже хочешь?

Клементина (грустно улыбается):

— Я в своей жизни столько всего поела, что уже ничего не хочу. Разве что покоя. И ещё чтобы этот дурак за пианино играл что-нибудь повеселее. Но покоя, конечно, в первую очередь.

Она садится рядом на пол — прямо на пыльные доски. Для женщины, это неприлично. Но для барменши , которой всё равно, это в самый раз.

Клементина:

— Знаешь, я тоже когда-то от кого-то ушла. От мужа. Он бы пианистом. Он играл, а я пела. А потом он нашёл другую. Моложе и свежее. И он ге пила столько виски как я. Я уехала на Запад, открыла салун. И теперь пою только для себя. Иногда для пьяных ковбоев. Но для себя, конечно, больше.

Колобок:

— Спой для меня.

Клементина смотрит на него. Потом берёт гитару и начинает петь.

Клементина (поёт):

— Моя дорогая булочка,

Зачем ты катишься вдаль?

В моём салуне есть место,

Где прячется наша печаль...

Колобок слушает. Изюминки его глаз влажнеют. Это невозможно, потому что у изюма нет слёзных протоков. Но факт остаётся фактом. Колобок плачет. Значит, всё-таки есть слезные протоки в изюме.

Колобок:

— Я никогда не слышал такой красивой песни. Обычно я всем пою. Мне пели многие. Заяц фальшивил жутко а Волк выл и это вообще не в счёт. Медведь ревел и думал, это песня. Лиса мурлыкала, конечно,профессионально, но без души. А так... так не пел никто.

Колобок просыпается на подоконнике. Или включается или выходит из спящего режима. Солнце греет его румяный бок. Колобку очень хорошо.

Клементина месит тесто. Методично, с нажимом. У неё это хорошо получается. Месить — вообще её талант. Ни одно тесто пока ещене жаловалось

Колобок:

— Ты всегда так рано встаёшь?

Клементина:

— На Западе никто не спит долго. Или работаешь, или у..ираешь, чем больше спишь тем быстрее у...ираешь. Третьего не дано. Ты как, выспался?

Колобок:

— Я вообще не сплю. У меня нет органов. Нет сердца, нет лёгких, нет печени — ничего. Только мякиш и изюм. Но я люблю просто лежать и думать. Это заменяет мне всё остальное.

Клементина:

— О чём думает хлеб?

Колобок:

— О том же, о чём и люди. О смысле. О том, зачем меня испекли. О том, что будет, когда меня съедят. О том, есть ли жизнь после пищеварения. Я склоняюсь к тому, что нет. Но хочется верить, что есть. Все хотят верить в жизнь после смерти. Даже булки.

Клементина:

— Глубоко. Для булки.

Колобок:

— А ты о чём думаешь, когда месишь тесто?

Клементина:

— О том, что тесто — как люди. Сначала его мучают, мнут, раскатывают. Потом оставляют в покое — оно подходит. Потом снова мучают. А потом оно становится чем-то прекрасным. Или сгорает в печи или портится. Всё как у людей.

Они молчат. Между ними что-то происходит. Это еще не любовь. Это понимание того, что другой человек (или булка) тоже страдает. И это страдание их объединяет.

Колобок и Клементина сидят на крыльце. Закат догорает так красиво, что даже пыль на дороге кажется золотой. В руках у Клементины не просто кружка с кофе, а фарфоровая чашка с тонким ободком. Единственная ценная вещь, которая у неё осталась от прошлой жизни.

У Колобка — блюдце с молоком. Но молоко сегодня со щепоткой корицы. «По такому случаю», — сказала Клементина. По какому случаю, она и сама не знает. Просто захотелось.

Колобок (смотрит на неё, и изюм его глаз блестит в лучах заходящего солнца):

— Клементина... Можно я задам тебе один вопрос? Только не смейся. Я понимаю, я круглый, у меня нет шеи, и вообще я похож давно похож на сухарь. Но...

Клементина (отпивает кофе, смотрит на него поверх чашки. Взгляд у неё теперь другой — не усталый, а внимательный):

— Ну?

Колобок:

— Когда ты смотришь на меня... ты видишь булку, кексик, лепешку ? Или ты видишь... меня?

Клементина молчит. Долго. Потом ставит чашку на крыльцо, берёт его в руки. Осторожно, как берут что-то очень хрупкое. Хотя он, в общем-то, хрупкий и есть. Чуть сильнее сожмёшь и он совсе раскрошится.

Клементина:

— Знаешь, в чём проблема этого города? В нём все видят только то, что снаружи. Ковбои видят выпивку. Бандиты видят добычу. Шерифы видят нарушителей. А я... я с детства мечтала жить там, где люди смотрят друг другу в душу. А не в тарелку.

Колобок:

— И как, нашла такое место?

Клементина:

— Сижу сейчас с булкой на крыльце и думаю: кажется, да.

Она ставит его обратно на доски, но руку не убирает. Просто лежит её ладонь рядом с ним. Тёплая. Шершавая от муки и работы. Самая красивая ладонь, которую он видел в своей двухдневной жизни.

Колобок:

— Клементина... А ты не хочешь спросить, о чём я мечтаю?

Клементина:

— О чём?

Колобок:

— Я мечтаю, чтобы однажды утром я проснулся — ну, как я обычно «просыпаюсь», просто лежу и думаю, что я проснулся, — и чтобы ты была рядом. И чтобы мы пили кофе. И молоко. И чтобы это не кончалось. Вот так просто. Чтобы не кончалось.

Она смотрит на закат. Потом на него.

Клементина:

— Ты знаешь, в чём разница между мной и тобой?

Колобок:

— В размере? В наличии или отсутствии рук? В том, что ты пахнешь корицей, а я дорожной пылью?

Клементина (улыбается — впервые за вечер по-настоящему):

— Нет. Разница в том, что ты веришь, что утро наступит. А я уже давно не верю. Но с тобой... с тобой мне почему-то хочется проверить.

Они сидят молча. Закат догорает. Из салуна доносится тихая музыка. Пианист играет что-то своё. Как всегда, грустное.

САЛУН «У КЛЕМЕНТИНЫ». РАННЕЕ УТРО.

Колобок нежится на подоконнике. Луч солнца ласкает его румяный бок, поджаристый, как мечта старого пекаря. Клементина протирает стаканы за стойкой и напевает ту самую колобочную песню.

Всё хорошо. Даже слишком.

Клементина:
— Знаешь, маленький, я тут подумала... Не пора ли нам испечь маленькую булочку или кренделек, или пирожочек, или двоих, а можно и целый противень. Ну, чтобы у нас было всё по-настоящему.

Колобок (с подозрением):
— Противень... Он же противный.

Клементина :
— Ну можем и в тандыре испечь.

В этот момент дверь салуна распахивается с такой силой, что со стены слетает табличка «Открыто до последнего клиента».

На пороге стоит Шериф Джек Бляк человек с шершавым взглядом. Об его глаза можно хрен тереть, и нихрена ему не будет. Усы у него два динамитных шнура, а на груди звезда, а в душе пустота, а в пустоте дуб, а на дубе сундук, а в сундуке заяц, а в зайце утка
Колобок лениво бурчит: я такое уже видел!

За спиной шерифа десять вооруженных всадников. И все смотрят на Колобка.

Шериф Бляк:
— Клементина. Не двигайся. Мы пришли за булкой.

Клементина (хватает половник):
— В моём заведении никто...

Шериф Бляк (достаёт револьвер и стреляет в потолок — люстра падает прямо в чью-то похлёбку):
— Твоё заведение, женщина, сейчас закроется навсегда, если ты не отдашь нам этого беглого преступника.

Колобок (с подоконника):
— Преступника? Я? Я даже крошек не ворую!

Шериф Бляк:
— Не преступник? А кто сбежал от законных владельцев? Дедушки и бабушки?
Кто отказался быть съеденным хищником? Зайцем, мать его, который три дня голодал из-за тебя?! Это срыв пищевой цепочки! А кто довёл до истерики волка, медведя и лису своим пением?! Это... это... ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ НАСИЛИЕ!

Колобок:
— Но они же хотели Меня съесть!

Шериф Блэк:
— Закон есть закон, хлебобулочное изделие, это превышение самообороны. Ты приговорён к поеданию. Публичному. В назидание другим булкам, которые возомнят себя личностями.

Клементина заслоняет Колобка собой. Половник поднят. Глаза горят.

Клементина:
— Только через мой трюп.

Шериф Бляк (усмехается):
— Это можно устроить. Парни, вяжите бабу.

УЛИЦА ТУМСТОУНА. ПОГОНЯ.

Колобок выкатывается из салуна на бешеной скорости. За ним несутться десять всадников. Клементина бежит следом, размахивая половником и проклиная всё на свете.

Пыль столбом. Крики. Выстрелы.

Пули взрывают землю прямо перед Колобком. Колобок делает кульбит, уворачивается, подпрыгивает на кочке и — БАБАХ! — пробивает собой дощатый забор.

Колобок (на ходу):
— Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл, я от зайца укатился, от волка убежал, от медведя упрыгал, от лисы уплыл, и от вас, козлы, укачусь!

Всадник №1:
— Шериф, он слишком шустрый!

Шериф Блэк:
— Стреляйте по ногам! Хотя у него нет ног! Стреляйте просто так!

Пули свистят всё ближе. Одна простреливает шляпу случайного прохожего. Тот падает в корыто с водой и остаётся там ему уже всё равно.

Вдруг из-за угла вылетает дилижанс. Обычный дилижанс, но за рулём то есть на козлах монах с дробовиком. Безбашенный монах, который давно потерял веру в людей, но сохранил веру в быструю езду и вселенский уравнитель кольт.

Монах:
— Запрыгивай, румяный!
Колобок подпрыгивает, цепляется за подножку и влетает в дилижанс. Дверца захлопывается.

Монах:
— Держись, прихожанин! Сейчас мы покажем этим грешникам, где зимуют бублики!
Колобку даже как-то неудобно сказать, что он атеист

Дилижанс несётся по прерии. Всадники за ним. Клементина бежит за всадниками. Койоты бегут за Клементиной. Койотам просто интересно, чем кончится.Стервятникам тоже.