Колобок. Трагедия в трёх частях.

Колобок. Трагедия в трёх частях.

Путь Колобка:

Дело было в конце зимы. В избушке у края леса, где запасы были на исходе, а до новой пахоты еще далеко, жили старик со старухой. Не от жадности, а от голода старик попросил: "Испеки что-нибудь, старая". Старуха, стиснув зубы, собрала по сусекам последние крошки муки, выскребла засохшую сметану, нашла яйцо. Месила тесто с горькой мыслью: "Это наша последняя еда". Из последнего теста она слепила ком и испекла Колобка.

Положила его на окно остывать. Запах свежего, пусть и скудного, хлеба ударил в нос Колобку, как первый вдох. Он осознал себя. Осознал тепло своей корочки, силу в своем теле. И его охватил животный, чистый ужас: его сейчас съедят. Ради жизни он должен бежать. Когда старуха отвернулась, он выкатился на порог, а оттуда — в серый, подтаявший лес.

Его путешествие было не задорной песенкой, а бегом наощупь. Заяц, тощий, с облезлой шкурой, глядел на него не жадными, а голодными глазами зверя, который не переживет весну. Колобок, дрожа, закричал: "Не ешь меня, я сильный!" и покатился дальше, оставляя зайца в его безнадежности. Волк с запавшими боками и шрамом через глаз оценивал его не как шутника, а как кусок жира, который даст силы его волчатам в логове. Колобок, чувствуя смерть на его шерсти, пронесся мимо, крича от страха. Медведь, огромный, но поредевший после спячки, пахнущий слабостью и яростью, едва не поймал его лапой, лишенной когтей (оставшихся в капкане). Колобок вырвался. С каждым разом его уверенность росла. Не от наглости, а от отчаяния. Он не просто убегал от — он бежал к. К свободе, к солнцу, к жизни, которая, как он верил, должна быть больше, чем чей-то обед.

Путь Лисы:

Её звали не по имени. Она была просто Лисой. Её история началась раньше. Была семья: брат, сёстры, родители. Логово в глубокой чаще. Но лес сжимался. Приходили люди с топорами и огнём. Потом пришли с ружьями. Отец погиб, защищая выводок, попав под дробь. Мать, чтобы отвести погоню, увела людей за собой и не вернулась. Брата забрал капкан.

Она осталась одна. Выжила. Научилась многому: как обходить стальные зубья, улавливать запах железа и пороха, как красть кур, не оставляя следов, как есть то, чем другие брезгуют. Хитрость стала не уловкой, а языком мира, в котором она жила. Доброта и честность умерли вместе с её семьей у ручья, окрасившегося в красный. Она ненавидела всех и вся: людей — за жестокость, зверей — за то, что они просто живут, пока она выживает. Ее месть миру была простой — не умирать. И брать то, что можно взять.

К весне силы были на исходе. Голод был постоянным, тупым спутником. Старая рана на боку ныла. Она шла к знакомой полянке у реки, где иногда можно было поймать мышь или найти прошлогоднюю ягоду, просто чтобы лечь и почувствовать: еще один день прожит.

Встреча:

И вот он, Колобок. Яркий, круглый, пахнущий теплым хлебом и… жизнью. Он катился по тропинке, напевая свою историю побегов — наивный гимн удаче. Лиса замерла. Это был не просто еда. Это был символ всего, чего у нее не было: сытости, глупой уверенности, домашнего тепла. Ненависть и голод в ней вскипели и вылились в холодный, совершенный план.

Она не стала бросаться на добычу. Она прилегла. Её шерсть слилась с прошлогодней листвой. Глаза, обычно острые, стали тусклыми, безразличными. Она не была больше хищником. Она стала концом пути.

— Здравствуй, Колобок. — Голос у нее был хриплый, без силы. — Куда катишься так спешно?

Колобок, окрыленный предыдущими победами, увидел не опасность, а усталость. Он начал свою песню. Лиса слушала, кивая. В её глазах читалась не ложь, а древняя, бездонная усталость. Когда он закончил, она тихо сказала:

— Какая хорошая песенка… И какой ты красивый, румяный. Но, видишь ли, я стала стара. Оглохла. Подойди ближе, сядь ко мне на носок, спой еще разок… для меня одной.

И здесь читатель видит двух героев. Колобок, который прошел через страх и поверил в свою сказку. И Лиса, для которой весь мир был чёрной, беспощадной прозой. Он видел в ней символ спасения от погони, возможность быть услышанным. Она видела в нём шанс прожить еще неделю.

Он катился ближе. Он сел на её потёртый, в шрамах нос. В её глазах на миг мелькнуло что-то неуловимое — может, воспоминание, может, тень сожаления. Но оно погасло. В этом мире не было места двоим.

Она вдохнула его запах свежего хлеба — запах дома, которого у неё никогда не было.

И съела.

На полянке воцарилась тишина. Лиса лежала неподвижно, чувствуя в пустом желудке долгожданное тепло. Вокруг шумел лес — равнодушный, пустой. Никто не спел больше песенку. Никто не оплакивал потерю. Просто одна история, горькая и выстраданная, поглотила другую, наивную и полную надежды. Потому что в природе, лишённой сказки, так и происходит: чтобы кто-то жил, кто-то должен стать его жизнью.