Колодец

— Маришка, не играй возле колодца!

Боря пошарил взглядом по очерченному забором прямоугольнику земли позади дома, сердце привычно ухнуло в низ живота.

— Маришка!

— Я тут!

Девочка стояла на другом конце двора, уперев руки в бока и обиженно надув губы. Возле её ног валялась, раскинув ноги и руки, кукла, в руках она сжимала фиолетового щенка из мягкой ткани. Боря и Лиза эту собачонку ненавидели за вонь дешёвой синтетики и укусы статики в кончики пальцев, Марина – обожала просто за то, что это собака.

— Пап, а мы собаку заведём? У нас теперь есть, где ей гулять!

— Ну мы ведь вернёмся в город, когда лето кончится. — не задумываясь, парировал Боря.

Он уже забыл о мгновенном уколе страха и, стоя на верхней ступеньке крыльца, осматривал забор вокруг участка. Большую часть он уже заменил, но работы предстояла ещё куча.

— Дочь, пойдёшь со мной забор ставить? — он подхватил рукавицы, висящие на перилах крыльца.

— Я тут поиграю. — ожидаемо отказалась Марина.

— Хорошо, только к колодцу не подходи, ладно?

Он только успел выйти через калитку, отделявшую двор от сада, как услышал голос жены:

— Маришка, ты же не у колодца играешь?

Боря улыбнулся.

Вечером, уже лёжа в постели и глядя на серебряную монету луны, проглядывающую через лёгкую завесу облаков, Лиза напомнила ему:

— Ты собирался с колодцем разобраться, насколько я помню.

— Завтра уже… — зевнул Боря лениво.

Но завтра случился дождь. Послезавтра выяснилось, что в стареньком, купленном за бесценок доме протекает крыша. На третий день обвалилась последняя секция забора, которую Боря не успел заменить из-за возни с крышей, и в сад забрались вездесущие козы старенькой соседки справа. Затем почему-то перестала работать лампочка в подвале, и Боря провёл весь день, ковыряясь со старой проводкой в холодном и сыром помещении. Потом лечил насморк. Потом…

Новые и новые дела всплывали каждый день, одно тянуло за собой другое, и у Бори никак не доходили руки до старого полуобвалившегося колодца, вырытого прямо во дворе дома. Иногда, покуривая в редкие свободные минуты, он смотрел на сруб высотой в три бревна, на торчащие рогами опоры для ворота, на вогнутый в центре дощатый щит, на зияющие по углам широкие щели… и думал, что завтра-то он точно всё сделает. Разберёт шаткую конструкцию и прикроет дыру в земле нормальным, прочным настилом из горбыля. А потом, когда денег станет побольше, они и вовсе зальют колодец бетоном. Он даже готовил молоток, гвозди и лом с вечера, чтобы начать сразу же утром, но ни разу даже не приблизился к колодцу. А над участком продолжало звучать изо дня в день на разные голоса:

— Маришка, не подходи к колодцу!

— Марина, у колодца не играй!

— Марина Борисовна, что вы возле колодца позабыли?!

А потом Марина начала воровать еду.

Боря даже рассмеялся, когда жена подошла к нему, пока он пыхтел в саду, подрезая колючие ветви смородинового куста, и произнесла вполголоса:

— Борь, Маришка зачем-то крадёт еду.

Ну зачем может тянуть припасы с кухни четырёхлетняя девчонка?

— Может, — предположил Боря, — Она пикники с куклами устраивает? Или муравьёв кормит? Или мух?

Лиза повела плечами, представляя, как их дочь кидает корм жирным навозным мухам, басовито гудящим слюдяными крыльями, и покачала головой:

— Ты не понял. Не ту еду. Не сахар, варенье и хлеб. Она мясо ворует.

Боря дёрнул секатором резче, чем рассчитывал, и тонкая ветка хлестнула его по лицу. Острый шип рассёк кожу под глазом. Отец семейства осторожно подобрал алую капельку указательным пальцем, сунул его в рот.

— Мясо? — пробормотал он неразборчиво.

— Угу. Я сегодня утром курицу разделывала – а костей и кожи в ведре нет уже. А недавно, помнишь, мы пять кусков говядины купили на рынке? Их в пакете четыре уже. Ну и так, по мелочи. Головы рыбные, колбаса там, пару сосисок…

— Я с ней поговорю. Сейчас, закончу только.

Лиза, успокоившись, кивнула и направилась обратно в дом. Боря пошёл следом почти сразу, но, не доходя до дома, свернул с дорожки и уселся напротив дочери, по-турецки поджав ноги.

Марина играла с куклами. Разномастные чашечки и тарелочки, собранные где попало, стояли прямо на земле. В некоторых плавали листья травы, которую местные звали «мурожек», в других дочь сосредоточенно помешивала песок, смоченный водой.

— Чаёвничаете? — спросил Боря бодрым голосом.

Его взгляд скользнул по рукам дочери, выискивая следы преступления: бордовые кляксы или капельки крови, засохшие на футболке. Грязь, не разведя которую четырёхлетка не смогла бы достать из холодильника свежий кусок говядины. Но ничего подобного не разглядел.

— Завтракаем. — ответила между тем Марина с невероятной серьёзностью. — Кашу будешь?

— Не, — Боря похлопал себя по животу. — Я уже поел, мы же вместе кушали.

Марина кивнула, моментально утратив интерес к отцу. Оно и понятно – резиновый пупс капризничал и никак не желал глотать песчано-травяную смесь.

— А где твой пёсик?

Не отрываясь от игры, девочка пожала плечами. Общаться общепринятыми жестами она научилась не так давно и теперь явно наслаждалась этим, предпочитая вообще не открывать рот без крайней необходимости.

— Понятно… — мужчина сорвал травинку, задумчиво сунул её в рот и задал самый главный вопрос, ради которого всё и затевалось: — Маришка, а ты зачем мясо берёшь?

Девочка вздрогнула, едва не выронив пупса, быстро глянула на отца округлившимися глазами. Боря, моментально поймавший этот испуганный взгляд, нахмурился и предупредил с лёгким нажимом:

— Только честно!

На самом-то деле этот вопрос был проверкой на честность. Задавая его, Боря уже знал, каков должен быть честный ответ, как и многие родители, уверенные, что знают своих детей лучше них самих. И Марина не разочаровала. Потупившись, она прошептала едва слышно:

— Я собачку кормила…

Краска залила её лицо, медленно поднявшись от воротника футболки до кончиков ушей. Боря, довольный, откинулся назад, подставив руки, и улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла мудрой и понимающей.

— Большая собачка?

— Малюсенькая.

— Ясно. У соседей живёт?

Марина замотала головой так отчаянно, будто кормить именно соседскую собаку было страшным преступлением. Следующую фразу она почти выкрикнула, её голос сорвался и оттого прозвучал жалко и непривычно:

— У нас живёт! — она коротко вдохнула и добавила: — В колодце!

— Так значит, — Боря ухватился за то, что показалось ему наиболее важным: — Ты всё-таки играла у колодца?

— Я собачку кормила!

— А собачка где живёт?

— В колодце!

— И ты ей туда еду кидала?

— Нет, я…

Дочь отвела взгляд и сцепила пальцы, как всегда, когда собиралась врать, и Боря произнёс строго:

— Марина Борисовна!

— Я… — в глазах девочки блеснули слёзы. — Я ей на край колодца клала, а она брала сама. Лапкой, вот так!

И она изобразила движение, которым мог бы сгребать угощение грызун типа крысы. Крысы?

— А большая собачка-то? — повторил Боря вопрос.

Дочка, уже сообразившая, что он не слишком сердится, выкрикнула с энтузиазмом, правда, нечто прямо противоположное первому ответу:

— Большая! Почти как я!

Боря хмыкнул. Они вдвоём подошли к колодцу, и ещё за несколько шагов мужчина взял дочь за руку.

От чёрного сруба смердело. Трухлявое влажное дерево, тухлая застоявшаяся вода, гнилая трава. И что-то ещё. Не то рождённое сочетанием дурных ароматов, не то вовсе не имеющее отношения ни к одному из них. Что-то такое, от чего мурашки бежали по спине, а волоски на руках и ногах вставали дыбом.

— И куда ты клала мясо?

— Вот сюда, на уголок.

Жестом остановив дочку, двинувшуюся было следом за ним, Боря приблизился к колодцу и, кривясь от отвращения, присел на корточки, склонившись к чёрным брёвнам. Вонь усилилась, но смрад застоявшейся воды перебил все остальные запахи, позволяя ему успокоиться. Более или менее.

На чёрном дереве, расслаивающемся, сочащемся водой, виднелись жёлто-коричневые полосы. Следы когтей. Зачарованный, мужчина провёл по ним пальцем и содрогнулся от ощущения прикосновения к ледяной гнили.

Возникшая было теория, что девчонка попросту утопила в колодце свою фиолетовую игрушку и, не зная, как её оттуда достать, стала подкармливать, следуя неумолимой детской логике, разлетелось холодным серым пеплом. Плюшевый щеночек не смог бы хватать подачки когтистой лапой. Боря подался вперёд и заглянул внутрь колодца через щель между досками. Абсолютная, непроглядная тьма, рассеченная редкими солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели между досок, казалось, глянула на него в ответ, и мужчина непроизвольно отпрянул, едва не усевшись на задницу.

— Мариша, иди к маме.

Голос его звучал хрипло. Дочка, против обыкновения, не стала спорить и упираться – молча развернулась на месте и побрела в дом. Боря провёл пальцами по губам, отметил с неудовольствием, как они подрагивают.

Но к вечеру испуг прошёл. Ему не казалось больше, что тьма глядела на него в ответ. Тьма – или нечто, в ней таящееся. Он сидел на крыльце, пристально глядел на трухлявый сруб, на щит, сквозь который сочилась вонь разложения, гладил свою жену по икре, горячей и сухой после трудного дня, и говорил, не находя сил замолчать:

— Это ондатра. Наверняка ондатра. Поселилась там, пока дом пустовал, обустроилась. Сколько лет тут никто не жил-то?

Лиза оторвалась от книги, которую лениво листала, и коротко ответила:

— Семь с половиной. Может, восемь.

— Вот! — Боря ткнул в темнеющее небо пальцем. — За семь-восемь лет тут кого только не появится, правильно?

— Просто сколоти нормальную заслонку, да закрой этот колодец, и всё.

— Так завтра и поступлю. Прямо утром начну, к обеду сделаю.

— Ты вчера собирался. И сегодня. А завтра утром ты едешь к Никишину косу забрать.

Боря вспомнил, как таращился на него чёрный провал, уходящий бог знает на сколько метров вниз, под землю, с бурлящей на самом дне чёрной жижей, и легонько сжал ногу жены.

— Завтра сделаю, — повторил он. — Прямо утром сделаю.

Утром Боря действительно взялся за дело. Угрюмо сопя и содрогаясь от отвращения, отбросил в сторону прогнивший насквозь деревянный щит. Хрупкие гнилые доски разлетелись трухой, упав на недавно скошенную траву. Утренний свет, ещё не набравший яркости и жара, хлынул внутрь колодца, и мужчина испытал странное удовлетворение. На ум пришла картина из виденного когда-то давно ужастика: визжащего и брыкающегося вампира выволакивают на солнце, тот сучит ногами, воет и рассыпается пеплом.

— Вот так, вот так! — радостно улыбнулся Боря. — Теперь дело пойдёт.

Маришка носилась по двору широкими кругами, странно возбуждённая, как средневековая крестьянка, наблюдающая за сожжением ведьмы. Каждый раз, когда Боря всаживал в чёрные от сырости брёвна изогнутый конец гвоздодёра и дёргал инструмент на себя, с мясом выворачивая их на землю, девочка нервно взвизгивала и заливалась смехом. На падение двух опор, которые её отец даже на стал подпиливать, а попросту снёс, ухватившись и дёрнув, она среагировала, как на падение древних злых идолов, восторженным воем, прыжками на месте и хлопками в ладоши. Утирающий пот со лба Боря почувствовал себя едва ли не рыцарем, раскатывающим по брёвнышку замок злого волшебника.

Когда со срубом было покончено, он даже не удержался и издал победный клич, подняв высоко в воздух руку с зажатым в ней гвоздодёром. Вроде бы шутя, но при этом чувствуя, как покидает его тело, выплёскиваясь в первобытном крике, напряжение. Колодец стал просто дыркой в земле, не больше и не меньше. Свет солнца, добравшегося к тому моменту до зенита, немилосердно жёг плечи, одновременно испепеляя страхи, так что Боря даже осмелился глянуть вниз, во влажную пустоту.

Стенки колодца, обложенные камнями и замазанные глиной, уходили отвесно вниз вытянутым кольцом. На верхних камнях уже застывала тёмная слизь, превращаясь в жёсткую корку. Боря попытался разглядеть на стенах царапины, оставленные когтями зверя, но не нашёл ни одной. Не сумел он, против ожидания, различить и дно ямы. Солнечный свет, постепенно бледнея, сходил на нет на глубине нескольких метров, но не виднелось ни единого блика на тёмной поверхности застоявшейся воды. Быть может, он пересох, потому и бликовать там попросту нечему?

Поддавшись мальчишескому порыву, мужчина подобрал с земли обломок доски, отлетевший от старого щита, и швырнул его вниз.

— Папа! — тут же раздался за спиной испуганный возглас дочери, но Боря не обернулся.

Доска пролетела освещённый отрезок пути за пару секунд. Потом на такое же время исчезла из виду, несясь ко дну колодца в темноте и тишине. А потом – шлепок. Обломок упал плашмя, прямиком в зловонную жижу, и этот звук почему-то удивительно сильно ударил по барабанным перепонкам. Боря пошатнулся, но быстро поймал равновесие и отступил назад. Как раз вовремя, чтобы не попасть под волну смрада, поднявшуюся следом за звуком. Неожиданно тёплый спёртый воздух, напоенный миазмами гнили, цветущей воды и перепревшей органики вырвался из ямы наружу, как из лёгких мертвеца, несколько дней пролежавшего на солнцепёке.

Тошнота подкатила к горлу, и Боря с трудом сглотнул тугой комок. Он отступил ещё на два шага назад, и ему в руку легла ладошка дочери.

— Пап?

Он с усилием улыбнулся.

— Устал я что-то его разбирать.

Маринка улыбнулась в ответ, но, когда он пошёл к крыльцу, двинулась следом, крепко держа в кулаке его средний и безымянный пальцы. Не отпустила она их и когда он присел на ступеньку, свободной рукой утирая пот со лба.

— Ты чего, Маришка?

— А ты ведь сегодня заколотишь колодец?

В голосе девочки звенело напряжение. Её взгляд буравил точку между его бровей.

— Наверное. Не знаю. Может, дам просохнуть до завтра, если ты…

— Надо сегодня. Обязательно сегодня.

Гладкий лоб Марины перечеркнула складка. Она хмурилась, но не отводила глаза и не разжимала хватку на пальцах отца.

— Почему, Мариш? Что-то случилось? Ты боишься туда упасть?

Девочка несколько раз открыла и закрыла рот, собираясь что-то сказать, но не решаясь. Она с усилием сглотнула.

— Собачка разозлится, что ты её домик сломал… — выдавила она из себя. — Надо закрыть, чтобы собачка злилась внизу, а не здесь…

Мужчина вспомнил вонь разложения, которой дышал колодец, вспомнил пристальный взгляд из тьмы, острое наслаждение, которое испытал, глядя, как в нутро страшной дыры врываются лучи солнца… и решил, что его мышцы гудят не настолько сильно, чтобы помешать ему сколотить прочный щит.

Работа спорилась. Боря подгонял доски одну к другой, следя, чтобы между ними по возможности не оставалось зазоров, и вколачивал шиферные гвозди в дерево. Когда массивный дощатый квадрат был готов, он с усилием поднял его вертикально. Щит больше походил на средневековое осадное приспособление – толстые шершавые доски с одной стороны и ровные ряды пробивших их насквозь гвоздей с другой. Он взялся было за молоток, намереваясь загнуть торчащие острия, даже занёс уже руку, но остановился. Слишком уж грозно они выглядели, сверкая на солнце.

— Это гвоздики, чтобы… — снова оказавшаяся радом Марина не закончила вопрос.

— Да. — твёрдо ответил Боря, лишь интуитивно чувствуя, какую догадку подтвердил, и уложил щит ровно поверх колодца.

И улыбнулся напоследок, представляя, как теперь торчат, тускло сверкая в редких солнечных лучах, огромные металлические пики. Он даже наступил на новую заслонку несколько раз, проверяя, насколько она надёжна, и с облегчением отметил, что не испытал никакого страха перед вонючей бездной. Солнце, острый металл и прочные доски – вот и всё, что нужно.

Вечером Боря отказался сидеть на крыльце и уговорил Лизу побыть в доме. Промямлил что-то про комаров, которые наверняка поднялись из колодца, про головную боль, про закатное солнце, бьющее алыми лучами прямо в глаза. На самом же деле ему просто не хотелось шарить взглядом по двору, натыкаясь то на грязные, всё ещё сочащиеся влагой брёвна, вывезти которые с участка не хватило сил, то на зияющую пустоту в углу двора, где недавно находился старый сруб.

Он даже позволил себе пропустить пару бутылок пива, припасённого для приезда гостей.

— Празднуешь победу над колодцем? — неодобрительно качая головой, спросила Лиза.

— Угу, — ответил Боря и добавил: — Над тем, что внутри колодца.

Но добавил только про себя.

А ночью выпитое попросилось наружу. Боря вынырнул из хмельного сна, неожиданно сильного из-за усталости, растёр веки, почесал лоб и, не одеваясь, вышел во двор. Взгляд его тут же скользнул вокруг. Сердце на миг ушло в пятки – сруб над колодцем был на месте! Но секунду спустя он уже расслабился. Это, конечно, был не сруб, а тень от стола, который он своими руками поставил в центре двора. Лампочка прямо над дверью просто светила под таким углом.

Расслабившись, он глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Звёзды плыли в темноте, перемигиваясь и перешёптываясь неразличимыми для человеческого уха голосами. Мужчина сбегал внутрь и стащил сигарету из Лизиной пачки. Закурил, опершись ягодицами на стол.

Сперва он встал спиной к колодцу и попытался сосредоточиться на звёздном небе над головой, но пронзительное зудящее чувство между лопаток и тяжесть в мочевом пузыре мешали. Сжав сигарету зубами, он обошёл стол, намереваясь выйти за ограду, в сад, и справить нужду там, но остановился в дальнем конце двора.

Деревянный щит смутно виднелся в темноте, светлым пятном выделяясь на фоне чёрной влажной травы. Тёмные полосы коры расчёркивали его в паре мест, но в остальном он казался абсолютно белым, монолитным, будто мраморное надгробие. Боря подошёл ближе.

Он понял вдруг, что ещё ни разу за всё время не ходил по участку ночью. Хотя нет, ходил. На второй день после покупки, когда понял, что у него не получается заснуть на новом месте. Но это было в таком состоянии, что он даже внимания не обратил ни на что. Даже на колодец.

Боря встал прямо над щитом. Его тень чернильной кляксой легла рядом с досками.

— Маришка, не играй рядом с колодцем!.. — прошептал он, впервые по-настоящему думая об этой странной дыре в земле. О силе, заключённой в ней. О страхе, в котором она держала его семью.

Он знал, что утром эти размышления покажутся ему сонным бредом, и материальная действительность, полностью вступив в свои силы, заглушит древний внутренний голос, ещё помнящий времена, когда люди жались друг к другу, ревностно следя, чтобы не погасли лучины в тёмных избах. Нечисть тогда свободно разгуливала по земле, ещё не униженная вечно сияющими, никогда не спящими мегаполисами, а люди, почуяв, что под боком у них поселилось нечто, выходящее за рамки их понимания, предпочитали действовать: бежать или сражаться. Действовать, а не превращать запрет для маленькой девочки в семейную мантру, которую необходимо повторять по десять раз на дню.

Но теперь… Боря подумал о блестящих новеньких гвоздях, каждый из которых на несколько сантиметров торчал из досок. Каждый достаточно массивный и острый, чтобы внушить страх одним своим видом. Каждый нацелен на бурлящую на дне колодца жижу. Мужчина ухмыльнулся, поражаясь своим не в меру воинственным мыслям. Его переполнила гордость. Он не побежал. Он сражался и победил.

— Слышишь, собачка? — произнёс Боря, и слова вылетели из его рта вместе с облачками сизого дыма. — Ты теперь останешься там. Я победил.

Он был уверен – его услышали.

Счастливо улыбаясь, он отступил на шаг и уже повернулся было к калитке, но замер. Глупость заговорила в нём, и он, не привыкший прислушиваться к себе, принял и её за древний голос, который не слышно днём. Вернувшись к собственноручно сколоченной крышке колодца, он приспустил трусы и принялся с шумом мочиться на доски, попыхивая сигаретой и ухмыляясь. Боря представлял себя победителем, не только поборовшим, но и унизившим врага. Наивная иллюзия, продлившаяся до тех пор, пока по толстому дереву не саданули снизу.

Тяжеленный дощатый квадрат подпрыгнул, приподнявшись с одного края ровно настолько, чтобы Боря успел разглядеть в щели что-то тёмное, гораздо более тёмное, чем темнота на дне колодца, и белый вытянутый череп, лишённый глаз. Мужчина отпрыгнул далеко в сторону, брызгая мочой на свои руки и ноги, но совершенно не обращая на это внимания. То, что сидело в колодце, снова нанесло удар, и прочный настил застонал, приподнимаясь. Боря вдруг ясно сообразил, что это существо вполне может вырваться наружу.

Оправляя трусы, он ринулся вперёд, шумно дыша, и встал на доски босыми ногами, не обращая внимания на занозы, впившиеся в ступни. Под ногами что-то металось, царапалось, барабанило в щит, дёргало за гвозди, словно пытаясь втащить их внутрь. Боря стиснул зубами фильтр сигареты, чтобы не взвыть в голос. Ногтями он впился в кожу бёдер и постарался не обращать внимания на вертящиеся в голове страшные картины повторяющегося сюжета: доски проламываются, он падает вниз, пробивает липкую гнилую плёнку, и начинает бесконечный полёт туда, где человеческие представления о времени и пространстве перестают работать. Холодный пот покрыл кожу. Ветерок, колышущий ветви деревьев, казался Боре завывающим смрадным ветром безвеременья.

А потом всё закончилось, будто тумблер переключили. Мужчина понял, что стоит в тишине, которая в деревнях никогда не бывает полной: воют и перебрёхиваются собаки, поют птицы, шепчет листва на деревьях. А он – он застыл, погрузив ногти в собственную плоть и непроизвольными движениями резко посасывает давно потухшую сигарету. Ноги липли к политым мочой доскам.

Резко и глубоко вздохнув, он сошёл с крышки колодца на землю. Осторожно, готовясь в любой момент прыгнуть обратно. Но ничего не случилось. Пятясь, чтобы ни в коем случае не повернуться к белому квадрату спиной, Боря дошёл до дома. Когда прочный засов встал на место, надёжно запирая дверь, он расплакался.

Но ни жена, ни дочь не видели этих слёз. Они видели только как утром, едва все поднялись с кроватей, невыспавшийся и нервный Боря строго сказал:

— К колодцу чтоб ни ногой, ни одна, ни вторая! Ясно?

Он постоял некоторое время, переводя тяжёлый взгляд с жены на дочь и обратно, после чего молча вышел из дома и вернулся только через час, ведя за собой каких-то незнакомых мужиков с баграми, крюками на цепях и странной сетью.

Ни слова не говоря родным, он провёл ватагу во двор, ткнул пальцем в дальний угол:

— Вон. Только осторожно, там эта. Ондатра.

От мужиков несло самогоном. От Бори, к Лизиному невысказанному возмущению – тоже.

Посмеиваясь и перемигиваясь, деревенские подняли тяжёлый щит. Легко и весело, перешучиваясь, что под такой крышей хоть бомбёжку пережидай. Поднявшаяся волна смрада заставила их поморщиться и отступить, но самый младший из гостей тут же рявкнул:

— Туда срали что ли?!

Остальные расхохотались. Лиза увела Маришку в дом. Боря расслабился. Он ходил взад и вперёд за худыми спинами мужиков, глядя, как под коричневой, выдубленной солнцем кожей перекатываются тугие узлы мышц, посмеивался вместе с ними и замолкал только когда из колодца извлекалась очередная порция мусора. Перегнившие ветки, листва, трава, какие-то железки, моток провода, кастрюля, топор с истлевшим топорищем, рукав от телогрейки, кособокий сплющенный чайник… и кости. Много-много костей. Собачьих и кошачьих, выбеленных водой и временем. Иногда на них ещё виднелись клочки шерсти, но большая часть была словно нарочно отполирована.

— Хозяин! — не выдержал, наконец, старший из деревенских. — Ты тут что, кутят топил? До пруда донести их не судьба была, раз уж приспичило?

— Да я… — начал было Боря, но его перебили:

— Это старой Серафимы дом. Забыл, что ли?

Голос прозвучал глухо, и никак не получалось понять, кто произнёс эти фразы. Деревенские угрюмо переглянулись и вернулись к работе, больше не задавая вопросов. Не перешучиваясь и не зубоскаля, только время от времени куря папиросы, чтобы разогнать вонь.

Закончили они только к обеду. Огромная куча чёрной, маслянисто блестящей на солнце дряни была погружена на тележку. Ничего живого в тёмной глубине не обнаружилось. И ничего способного двигаться, скрести крышку колодца снизу и стучать по ней.

— Никаких ондатров! — резюмировал старший из мужиков.

Боря криво ухмыльнулся в ответ и сунул деньги в мозолистую ладонь. Мужики ушли, снова перешучиваясь и переругиваясь, как ни в чём не бывало. Щит вернулся на законное место, новенькие гвозди снова нацелились в мрачную бездну. Вот только теперь от этого Боре легче не становилось.

Он провёл день, вяло слоняясь по огороду и делая вид, что занимается своими обычными делами – тут подрезать, там подвязать, здесь подкрасить. Но это была лишь видимость. Всё, что занимало его мысли, было скрыто в колодце. Лиза попыталась ходить за ним следом, покрикивая, но Боря даже не понимал, что она ему говорит. Её губы шевелились, но ни единого звука с них не слетало. По крайней мере, он ни единого звука не слышал.

Вечером мужчина даже не попытался изобразить, что собирается ложиться в кровать, а сразу занял наблюдательную позицию за столиком во дворе. Лиза возникла рядом, снова говорила что-то, царапая раздражённым голосом раковину Бориной сосредоточенности. Но ей хватило одного только тяжёлого взгляда, чтобы всё понять и сбежать в дом. Марину поцеловать папу на ночь она не пустила.

Боря сидел на пластиковом стуле до самой ночи, пока над головой не раскинулся чёрный шатёр, расшитый серебристыми блёстками звёзд. В доме погас свет. Мужчина почувствовал, что в голове у него слегка прояснилось. Поднявшись на ноги, он решительно подошёл к дощатому настилу и поскрёб его ногтем.

Ничего не случилось. Неужто вычерпали эту тварь?..

Но нет. После секундной паузы что-то зашуршало, зашлёпало в мрачной бездне, и с влажным хлопком ударилось о щит. Между белыми досками выступила чёрная густая жижа. Злая улыбка растянула Борины губы, исказила его лицо, превратив его в оскаленную маску. С трудом заставляя работать плохо гнущиеся колени, он прошагал в сараюшку, которую Лиза смешно называла «амбарчиком».

— Керосин, керосин, кероси-и-ин!.. — нараспев произнёс Боря и хихикнул.

Керосина, конечно, в «амбарчике» не было. Зато была смесь бензина и масла, подготовленная для электрокосы, которую он отдал починить, да так и не забрал обратно. Колодец отвлёк.

— Закончу с колодцем и заберу! — пообещал мужчина самому себе. И рассмеялся. Смех звучал, как будто кто-то насыпал гвоздей в стеклянную бутылку и от души потряс.

Спички нашлись на столике в центре двора. Полупустой коробок, чуть влажный от росы. Боря потряс им над ухом и тут же спрятал в кулаке, словно боялся, что стук спугнёт то, что жило в колодце. А он уже не сомневался, что там живёт… что-то.

На цыпочках, как ребёнок, крадущийся ночью на кухню за вкусным, он пересёк двор и замер перед щитом.

— Никаких ондатров, значит?..

Короткого резкого движения большого пальца хватило, чтобы сорвать пробку с бутылки горючей смеси. Он плеснул щедро, стараясь, чтобы попадало в щели между досками. Улыбка его становилась всё шире. Колодезная тварь заметалась из стороны в сторону, забилась, подкидывая щит вверх, и Боря тут же прижал его ногой к земле, не позволяя ей выбраться наружу.

Спичка зажглась легко, и Борина улыбка стала такой широкой, что ему пришлось раскрыть рот, чтобы не лопнула кожа на щеках. Из глотки тут же вылетел хохот. Бешеный, безудержный, механический. Спичка упала на доски. Пламя взревело моментально, взвилось выше дома, выше забора, плюнуло синим дымом в чёрное небо. Мужчина едва успел отскочить, чтобы не вспыхнула и его нога.

— А-а-а, йаггахарра! — выкрикнул он. — Апамас! А-а-а!

Бессмысленные слова, сочетания звуков, сами лезли из него, продирались через сведённую судорогой глотку, рвались из перекошенного рта. Пламя выжгло кислород, раскалило воздух до такой степени, что вдохнуть стало совершенно невозможно, но Боря кричал и кричал, пока его не вырвало. А когда желчь брызнула на грудь, он пустился в пляс, безумно вскидывая руки и ноги, тряся головой и подывавая.

Лиза появилась рядом с ним словно из ниоткуда. Завизжала пронзительно, ухватила мужа за рукав, рванула в сторону от начавшего уже опадать огня… Боря залепил ей пощёчину, не прекращая танца. Женщина упала на спину, но танцующий даже не взглянул на неё. У него было дело поважнее: плескать горючее, не давая пламени ослабевать.

Когда щит, прогорев, рухнул вниз, плюясь во все стороны алыми искрами, Лизы уже рядом не было, но Борю, обрати он на это внимание, её отсутствие только порадовало бы. Не прекращая дикого танца, он щедро плескал новые и новые порции вспыхивающей на лету смеси в нутро колодца, с наслаждением глядя, как красно-рыжие языки пламени лижут чёрный зев страшной дыры в земле. Он продолжал кричать, но теперь вопли походили на комариный писк. Мышцы уже начинало сводить от напряжения, но мужчина никак не мог остановиться. Не имел права останавливаться. Да и не хотел.

Тем утром, когда взошло солнце, он не проснулся, не очнулся. Он пришёл в себя в самом полном смысле этого выражения. Разум постепенно возвращал контроль над телом. Стиснув зубы, через дикую боль, он сумел разжать пальцы, застывшие на опустевшей бутылке.

В воздухе висел невыразимый смрад горелой травы, бензина и колодезной вони. Боря наверняка стошнил бы ещё раз, но в его организме не осталось даже желчи. В нём вообще ничего не осталось. С трудом поднявшись на ноги, мужчина огляделся по сторонам. В доме все двери распахнуты, стол во дворе опрокинут, на траве валяются какие-то вещи. Он не мог вспомнить, как это случилось. Это натворила Лиза, прежде чем схватила в охапку дочь, и они умчались на машине? Приходил кто-то ещё? Или он сам громил двор и дом, мечась в ужасном танце? Боря не имел понятия. Ему ужасно хотелось пить, вот что занимало внимание в первую очередь. Мучительная, острая жажда.

Боря повернулся к колодцу спиной и изобразил, в первую очередь для самого себя, что он может вот так повернуться на месте и пойти, куда ему заблагорассудится. Но уже на половине пути сломался. Нет! Нет, не может!

Пригибаясь, как под обстрелом, мужчина рванул к чёрной кляксе в углу двора. Воняющие бензином и едким дымом пальцы впились в щёки, сжали мягкую плоть, казавшуюся чужой после бессонной ночи. Бессвязно бормоча, он вернулся к бездонной дыре, заглянул в её нутро. Солнце стояло уже высоко, но дна по-прежнему не было видно. Запах гниения всё ещё чувствовался, пробивался даже сквозь вонь смеси горючего и масла.

Боря осознал, что собственноручно сжёг и скинул в мрачный провал толстый щит, единственную преграду на пути существа, обитавшего в колодце. И когда наступит ночь – а часы дня пролетят так быстро, что не заметишь! – оно снова попытается выбраться.

От радости победы, распиравшей его ночью, не осталось и следа. Паника накатила бурлящей волной. Что делать? Что теперь делать? Он надеялся, конечно, что тварь мертва, но одной только надежды было мало. Ему необходимо было убедиться, что нечто, мелькнувшее под досками блестящим белым черепом, подкидывавшее тяжеленный дощатый щит, не явится посреди ночи, чтобы мстить.

Ему необходимо было увидеть тело твари своими глазами. Тело или то, что от него осталось. И день, он отлично это понимал – лучшее время для того, чтобы спуститься в колодец. Звать мужиков с сетью и крюками больше не хотелось. Да и как объяснять им чёрно-жёлтую кляксу выгоревшей травы в углу двора? Случайно разлил, случайно поджёг, случайно хочет, чтобы для него вытащили из колодца труп не пойми какого существа? Нет. Само собой, нет. Так не пойдёт.

Боре живо вспомнился читанный когда-то давно, в детстве, рассказ из школьной программы по литературе. Мальчик спускался в колодец, держа в зубах измазанную лошадиным дерьмом вожжу, чтобы спасти котёнка.

— Кис-кис? — выплюнул он в раскрытый зев и тут же отскочил, прижав ладонь к колотящемуся сердцу.

Мужчина готов был поклясться, что что-то внутри колодца плеснуло, отзываясь на его фразу. Что-то перекатилось, подняв волну густой жижи, от одной стены до другой.

Сборы были недолгими. Боря обмотал себя каким-то тряпками, старыми телогрейками, которые нашёл в сарае. Натянул на лицо шарф, руки прикрыл рабочими рукавицами. Мимолётно пожалел, что поблизости нет зеркала, хрипло рассмеялся, но резко умолк. Дышать становилось всё тяжелее, пот градом катился по спине и лицу, пропитывая защитный кокон, сооружённый из чего попало.

Последним штрихом стал факел. Его Боря, не особо мудрствуя, соорудил из черенка лопаты и тряпки, смоченной в остатках бензиново-масляной смеси. Выглядело жалко и глупо, но это только на поверхности. Когда над его головой сомкнётся темнота, а небо превратиться в бледно-синий кружок, неловкая поделка превратиться в грозное оружие.

Боря полез в колодец.

Спускаться было удивительно просто, помогали камни, тут и там неровно уложенные в стены. Казалось даже, что они нарочно выложены подобием ступеней, спиралью вращающихся в осклизлой каменной кишке. И мужчина кружился вместе с ними, спускаясь всё ниже и ниже. Ядовитые миазмы разложения поднимались ему навстречу, незажжённый факел цеплялся за стены и мешал ползти, но Боря не останавливался. Руки начали трястись от напряжения, пальцы сводила судорога, колени дрожали, но возможности остановиться и отдохнуть не было. Собираясь спускаться, он не задумался ни о страховке, ни о верёвке, хотя бы просто сброшенной вниз на манер лестницы. Так что ему не оставалось ничего, кроме как двигаться ниже и ниже, круг за кругом в смердящую бездну.

Он уже потерял счёт времени и перестал даже примерно представлять, сколько витков спирали преодолел, когда его нога, нащупывающая очередную опору, погрузилась в воду. В то, что было раньше водой. Ледяная вонючая жижа моментально промочила кроссовок, неприятно скользнула по коже. Боря взвизгнул и замер, задрав голову.

Небо казалось даже не голубым кружочком, как он думал. Небо стало просто светлой точкой, как проколотое шилом отверстие в театральном занавесе, через которое в тёмный зал проникает свет со сцены. У мужчины засосало под ложечкой. Чувство одиночества опустилось на плечи тяжёлыми ладонями и едва не заставило его разжать руки, позволяя себе упасть в жижу. Темнота и тишина давили на него. Внутренний голос с издёвкой интересовался, что он собирается делать дальше. Шарить в грязи руками в поисках трупа неизвестного существа?

Нет, конечно.

Кое-как извернувшись, Боря уперся ногами в стенки колодца и вытащил из кармана спички, чиркнул одной о полоску на боку коробка. Древко факела пришлось держать в зубах, чтобы поднести к нему слабый, но ровный огонёк. Вымазанная горючим тряпка занялась.

Окрылённый, он перехватил факел поудобнее и поводил им над поверхностью воды. Рябящее отражение пламени мелькнуло туда и обратно… и как будто отодвинулось. Боря пригляделся повнимательнее. Так и есть, вода отступила. Ушла ниже, словно сжалась, боясь огня.

— Ха!

Ещё один виток спирали Боря преодолел, едва ли заметив. И ещё один. Охотничий азарт овладел им, азарт той же породы, что и ночной восторг, заставлявший его дико плясать и выкрикивать бессмыслицу. Враг бежал!

И он преследовал врага, теснил его в глубины, из которых тот и выполз, стращал огнём и гримасами. Пока, наконец, похожая на нефть и воняющая гнилью жидкость не остановилась.

— Вниз! — прикрикнул Боря. — Проваливай, вниз!

Но ничего не случилось. Ни окрики, ни угрожающее потряхивание факелом больше не срабатывали.

— Ты, сука, напросилась! — пробубнил мужчина сквозь шарф и опустил руку с факелом ниже.

Вода… отползла от горящей тряпки. Волосы у Бори на голове зашевелились, когда он увидел это. Густое желе подалось в стороны, как живое, и факел оказался висящим в небольшой выемке, против всяких законов природы образовавшуюся в жидкой массе. Боря качнул факелом ниже – выемка стала глубже. Уже не думая о том, что делает, он погрузил факел дальше, почти до половины утопив древко факела в маслянисто посверкивающей дряни.

Темнота наступила в один миг. Боря даже не вскрикнул. Расступившаяся жидкость с чавканьем сомкнулась, погасив слабое пламя. Что-то с силой схватило обломок черенка под водой и рвануло вниз, едва не скинув Борю со стены колодца, но мужчина догадался вовремя расстаться со своим оружием. Догадался он и сразу же рвануть наверх, к тусклому свету, не видя, но чувствуя, как вода быстро поднимается до прежнего уровня.

Его ноги соскользнули с камней сразу же, как вода скрыла стопы. Боря повис на руках, бестолково извиваясь и глядя на булавочный прокол чистого света над головой. Он глядел на него, уже понимая, что на этом его жизнь закончится, пока бурлящая жижа не сомкнулась над его лицом.

Тварь налетела тут же, не дав опомниться. Острые когти прошлись по телу, располосовали смешную броню из тряпок, вспороли кожу. Порезы моментально обожгло от прикосновения грязной колодезной воды, давно уже переродившейся в нечто иное, отравленное, чуждое. И теперь эта дрянь разливалась по Бориному телу, с судорогой впитывалась в мышцы, расползалась по венам и артериям, пока не вонзилась ледяной стрелой в сердце, заставив его дрогнуть, замедлиться, а потом и вовсе остановиться.

Пальцы мужчины соскользнули с осклизлых камней, и он начал медленно погружаться вниз, на дно. Если, конечно, оно вообще существовало…

*

…существовало.

Боря ощутил его сразу же, как пришёл в себя. Жёсткое каменистое дно обнимало его, прикосновения острых булыжников к спине казались нежными, как материнские ласки. Только что-то мешало. Что-то, налипшее на его тело.

Он зашевелился, удивительно легко преодолевая сопротивление густой массы и глубины, завертелся, заскрёб своё тело пальцами. С пальцев и отлетели первыми куски слабой человеческой плоти, в которой он больше не видел необходимости. Боря срывал её с себя кусками, бросал на дно, пока не обнажил мышцы, твёрдые, слабо вибрирующие. Кожа с головы снялась одним большим куском, и он с наслаждением пощёлкал освобождённой челюстью. Язык сам собой выплыл из пасти и утонул бледным комочком. Боря с интересом раздавил его ногой и не почувствовал ничего, ни сожаления, ни отвращения. Этот кусок плоти, как и все остальные, был для него чужим.

Рядом мелькнула чёрная тень с белой головой, и переродившийся залюбовался тем, как грациозно изгибается существо, ластясь к нему. Собака? Ха! Куда собакам до изящества этого создания! Так же далеко, как и людям до него теперешнего.

Маленькое существо, к которому он теперь чувствовал только благодарность, извернулось и поплыло вверх, время от времени оглядываясь через плечо, приглашая. Боря последовал за ним. Туда, где виднелось красное от закатных лучей чужое небо. Туда, где ходили по грубой сухой земле его жена и дочь. Его семья.

Сильные пальцы ухватились за камни, и перерождённый начал преодолевать спираль из камней в обратную сторону. Легко и беззвучно, посмеиваясь над тем, как недавно спускался, сопя, кряхтя и обливаясь потом.

— То есть, у вас он не появлялся? — донёсся с поверхности глухой голос Лизы. — Его тут нигде нет, я просто боюсь, что он… Остался один и решил туда… Маришка, не подходи к колодцу, я тебя очень прошу!

Обнажённый череп щёлкнул зубами.

— Мариш-ш-шка!.. — хрипнул он, привыкая к новому способу артикуляции, не требовавшему ни воздуха в лёгких, ни губ, ни языка. — Мариш-ш-шка, у папы есть собаш-ш-шка!.. Собаш-ш-шка для Мариш-ш-шки!..