Колодец

1

— На бумаге выглядит лучше.

Вот и всё, что сказал мой отец.

Он сложил семнадцать исписанных мной листов в стопку, выровнял её и отложил на край стола. С этим и ушёл.

«Да, на бумаге выглядит лучше». С этой мыслью я простоял с минуту, прежде чем свалился в кресло. Именно, что свалился — как падающие леса, мешок с барахлом. Я ждал чего-то большего. Больше, чем просто «на бумаге выглядит лучше». Может похвалы или пару-тройку восхваляющих меня комментариев. Однако, отец в этот вечер был щедр. Это не его обычные «х-мм..» и «м-м...» и «может будет толк», или совершенно измучившие меня «я тебя услышал, сынок». Сухое отцовское предложение — вот то большее, что заслужили мои труды, недели, ушедшие на сочленение слов в предложения.

А что? На бумаге и вправду выглядит лучше. Только в голове всё красочно и совершенно до крошек хлеба и серебряной пыли.

Я смотрел на «Колодец» и думал, что мне с ним делать? Скомкать? Переписать? Бросить в камин? Или переосмыслить? Может, изменить конец? Или начало?

— Что же мне с тобой делать? — нет ничего лучше, чем вопрошать философские вопросы у бездушной бумаги. — Ну нет, не прыгнуть же в тебя, верно?

А что если и прыгнуть? Только не в тот колодец, что лежит на столе, а тот, где потонула вдова Эмилия Ститс?

Мрачная история, пробирает меня до костей до сих пор. Мурашки бегут и по спине и по лицу. Раньше мне снились кошмары, где я проваливаюсь в этот самый колодец, куда свалилась Эмилия, кажется, целые пол века назад, и падаю себе, ударяясь о стенки с крикливым хрустом. Во сне я должен был умереть ещё от первого перелома шеи, но не тут то было — я летел вниз, до самого дна, в сознании и агонии от переломанных конечностей, а колодец глубокий, очень глубокий; падать в него долго. И вот, когда я наконец шмякаюсь на самое дно, сон должен прекратиться, ведь там я и умираю, но прежде встречаюсь взглядом с Эмилией Ститс — глаза белые, как молоко, а кожа цвета рыбьей чешуи и вся разбухшая, — она улыбается и прежде чем я просыпался в постели от собственного крика, она успевает переброситься со мной парочкой слов.

— Западня — здесь, а головой ты разгуливаешь там, — говорю я слова Эмилии. — Там, — это где-то за сводом колодца.

2

Нехорошо писать о женщине свалившуюся в колодец и оставшуюся там гнить без малого целое десятилетие в канун Рождества. Упоминать о таком само по себе скверно.

Никто не знает, была её смерть случайностью или удачной попыткой свести счёты с жизнью. Я этого точно не знаю. У Эмилии в один год умерли муж и сын, а через год и другой её сын, она осталась вдовой в сорок, и жила в слишком большом доме для такой маленькой женщины и, само собой, в голове у неё что-то тронулось с места и устроило беспорядок. Ей тяжело было сохранить рассудок, хоть она и пыталась. Только по глазам её было видно, что храм был разрушен, снесён ураганом и поеден пожаром.

Подозреваю, после гибели второго сына она перестала мыться или стала делать это очень редко, потому что от неё всегда пахло грязным телом и аммиаком.

Эмилия Ститс была местной сумасбродкой и, надо отдать должное, хорошо справлялась со своей задачей. Несла всякий бред про своих детей и мужа, мол они всё ещё живы, кудахтала на кур и подворовывала у мясной лавки. Легко верится, что она могла бродить возле колодца, споткнуться себе на месте и свалиться в него. Ровно также она могла посчитать, что достаточно нажилась на этом свете и пора бы присоединиться к любимым.

Мой отец как-то сказал, что Эмилия слышала голоса из колодца. Чьи? Мужа и своих детей, конечно. Вот она и потянулась за ними, пытаясь вытянуть их из западни, и сама свалилась.

Её не нашли. Искали неделю, потом не искали; может сбежала куда или уехала к дальним родственникам, никому ничего не сказав. Все знали, что это бред, и скорее всего бедная Эмилия Ститс потерялась где-нибудь в лесах и её тело давным-давно растерзали волки. Так все думали. Никому не пришло в голову, что она могла свалиться в старый колодец за нашим домом. Нам, собственно говоря, тоже подобное в голову не пришло.

Сам колодец вскоре засыпали, и Эмилия была похоронена в нём. Пол года назад отец решил восстановить колодец и только тогда, раскопав его до самого дна, был найден облезлый череп и кучка костей. Почему-то все сразу поняли, кому они принадлежали.

Эмилию перезахоронили на местном кладбище. Посланий с любовью на надгробной плите не оставили.

Не все мы её любили.

3

Я убрал рукопись в тумбочку, в самый нижний ящик. Там ей и место.

— А может место тебе на дне колодца, кто знает.

Воспоминания о Эмилии меня опечалили. Я даже подумал, что не стоило называть рассказ — «Колодец», и даже хотел его перечеркнуть. Может когда-нибудь так и поступлю, но это позже.

Эмилия Ститс как болезнь, заставила меня почувствовать себя, как на дне колодца. Дух упал.

Завтра Рождество.

— Сделаю всем презент: прекращу писать. Отец будет доволен.

С этими словами я вышел из комнаты.

4

Недолго держал я слово; на Рождество отец подарил печатную машинку.

25 декабря 2025...