Колокол должников

4 ноября, пятница, 21:47

Детская психиатрическая клиника «Рассвет», палата №8

Тишина в палате была особой — густой, вязкой, пропитанной лекарствами и страхом. Не той здоровой ночной тишиной, что обволакивает, убаюкивает, а болезненной, натянутой, будто струна, готовая лопнуть в любой момент. Макар привык к ней за две недели, что провёл здесь, но до сих пор не мог заснуть до полуночи. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где тень от уличного фонаря за окном рисовала мерцающие узоры, и думал о доме. О своей комнате. О том, как мама целует его на ночь в лоб, холодными от вечернего крема губами. Сейчас эта простая, обыденная деталь казалась ему бесконечно далёкой и бесценной, как сокровище из другой жизни.

Плач начался внезапно. Сначала тихий, прерывистый, будто кто-то задыхался, пытаясь сдержать рыдания. Потом громче. Глухой, мужской, полный такой отчаянной боли, что у Макара сжалось сердце. Он повернул голову. Лера за перегородкой спала, её ровное дыхание не прерывалось. Значит, не она.

Макар медленно приподнялся на локтях. Луна, почти полная, светила прямо в незашторенное окно, заливая пол холодным сизым светом. В одном из лунных прямоугольников, прямо у двери, сидел на корточках Витя. Его плечи судорожно вздрагивали, спина была сгорблена, голова опущена. Он плакал. Плакал так, будто внутри него что-то разорвалось, и наружу хлынуло всё, что он так долго и молча сдерживал.

Макар знал, почему Витя здесь. Все в отделении знали. Три недели назад в школьном бассейне утонула его сестра-близнец Катя. Они были неразлучны с детства, зеркальными отражениями друг друга. После похорон Витя перестал говорить. Совсем. Врачи разводили руками: «Мутизм на почве острой психотравмы. Нужно время». Но Витя не просто молчал. Он ушёл. Где-то глубоко внутри, куда не доставали ни слова, ни взгляды. Его глаза стали пустыми, как два выгоревших окна в заброшенном доме.

И вот теперь он плакал. Первый раз за три недели.

Макар осторожно спустил ноги с кровати. Холодный линолеум заставил его вздрогнуть. Он сделал шаг, потом ещё один. Не потому, что хотел утешить — он не знал, как это делается. Просто не мог оставаться в стороне.

— Вить? — тихо позвал он, останавливаясь в шаге.

Витя не обернулся. Он не просто плакал. Его правый указательный палец, мокрый от слёз, медленно, с нажимом водил по линолеуму, будто выцарапывая что-то на камне. Макар наклонился, присмотрелся.

Буквы. Витя писал. По лужице лунного света, как по серебряным чернилам.

О Н И Д Ё Т З А Т О Б О Й

Макара бросило в холод. Слово за словом, медленно, чётко, с какой-то жуткой методичностью. Буквы получались корявыми, детскими, но в них была пугающая уверенность.

— Вить, — прошептал Макар, и его собственный голос показался ему чужим, тонким. — Кто? Кто идёт?

Палец Вити остановился. Он медленно, очень медленно поднял голову. Его лицо в лунном свете было бледным, почти прозрачным. Слёзы оставили блестящие дорожки на щеках, но глаза… глаза оставались пустыми. В них не было ни страха перед кошмаром, ни облегчения от слёз. Только глубокая, бездонная усталость и что-то ещё. Знание. То самое знание, которое делает детей стариками в двенадцать лет.

— Колокол, — выдавил Витя. Первое слово за три недели. Голос был хриплым, ржавым, будто непривычным к звуку. — Он звонит. Слышишь?

Макар замер, затаив дыхание. Он прислушался ко всей ночи: к скрипу половиц в коридоре, к гулу холодильника на посту, к далёкому гудку поезда. Никакого колокола.

— Я не слышу, — честно сказал он.

Витя встал. Его движения были плавными, почти невесомыми. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу и смотрел в темноту, где утопал в ночи спящий город.

— Он звонит для каждого из нас, — сказал Витя ровным, бесстрастным тоном, как диктор, зачитывающий сводку погоды. — По очереди. Сначала для Ани. Потом для Лёши. Потом для… — Он замолчал, и в этой паузе повисло что-то тяжёлое, невыносимое.

— Для кого? — спросил Макар, хотя инстинкт уже кричал ему, чтобы он заткнулся, не узнавал.

Витя повернулся от окна. Лунный свет теперь падал на него сзади, очерчивая серебряным контуром его худые плечи, делая лицо тёмным, нечитаемым.

— Для меня. Завтра.

Он прошёл мимо Макара к своей тумбочке. Медленно, почти ритуально, засунул руку под тонкий матрас и вытащил оттуда смятую тетрадь в потёртой синей обложке. Макар видел эту тетрадь раньше — Витя ни на секунду не расставался с ней, но никому не показывал, что внутри.

Витя протянул тетрадь. Макар автоматически взял её. Обложка была холодной и слегка липкой на ощупь, будто от пота.

— Не открывай, пока не услышишь звон, — прошептал Витя, и в его шёпоте вдруг прорвалась трещина — тонкая, ледяная струйка страха. — А когда услышишь… беги. Беги и не оглядывайся. И найди остальных.

Макар сжал тетрадь. Его ладони вспотели.

— Каких остальных? Кто они? — его голос сорвался на фальцет.

Витя посмотрел на него, и на миг в его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Быстро, как вспышка, и погасло.

— Нас семеро, — просто сказал он. — Семеро детей, рождённых в один день. Двенадцатого июня. В разных семьях, в разных концах города, но… связанных. Семеро, чтобы заплатить долг.

— Какой долг? — Макар чувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он стоял, но мир качался.

— Долг наших прапрадедов. Двести лет назад. Они думали, что спасают город от чёрной оспы. Провели обряд. Позвонили в тот колокол. И он… помог. Эпидемия прекратилась. Но колоколу нужно было что-то взамен. Жизнь. Семь жизней. Только не сразу. Через поколения. Он заключил сделку. И теперь пришло время платить по векселю. Седьмое поколение. Мы.

Макар хотел спросить ещё что-то — глупое, детское, вроде «почему я?» или «этого не может быть». Но слова застряли у него в горле комом. Витя уже отвернулся, медленно дошёл до своей кровати, лёг на спину, укрылся одеялом с головой и замолчал. Казалось, он выдохнул из себя последние силы вместе с этой исповедью.

Макар остался стоять посреди палаты, сжимая в руках чужую тетрадь, под взглядом спящей Леры и под холодным светом луны. Он простоял так, наверное, минут десять, пока ноги не заныли от холода и напряжения. Потом вернулся на свою кровать, спрятал тетрадь под подушку и лёг, уставившись в ту же тень на потолке. Он не сомкнул глаз до самого утра.

А в шесть утра, когда в палату с обычным стуком зашла ночная сиделка Наталья Петровна с чашкой чая и желанием поскорее закончить смену, Витя уже не дышал. Его тело было холодным, как камень. Лицо — спокойным, почти умиротворённым. Ни судорог, ни хрипов, ни признаков борьбы. Как будто он просто решил перестать жить и тихо, незаметно для всех, вышел из комнаты.

Врачи, вызванные на место, только разводили руками. Предварительная причина — внезапная остановка сердца. У мальчика с отягощённой психикой на фоне тяжёлой травмы. Трагедия, но, увы, не уникальный случай в их практике.

Но Макар видел то, чего не видели они. Когда санитары осторожно перекладывали Витино тело на каталку, его левая рука разжалась. На ладони, прямо в центре, красовался странный, свежий шрам. Не порез, не царапина. А именно шрам, будто от глубокого ожога. И форма у него была чёткая, узнаваемая — маленький, аккуратный колокол.

Наталью Петровну это, конечно, не впечатлило. «Дети всё время что-то царапают, рисуют на себе, мог и раскалённой скрепкой прижечься в тихую», — отмахнулась она, делая заметку в карте.

Когда палата опустела, и тело увезли, и наступила гробовая тишина пустого места, Макар выбрался из-под одеяла. Первые лучи зимнего солнца, жёлтые и слабые, пробились сквозь окно. Они упали на то самое место у двери, где сидел Витя.

И Макар увидел.

Надпись «ОН ИДЁТ ЗА ТОБОЙ» не исчезла. Она не высохла, не стёрлась. Она въелась в линолеум. Буквы стали тусклыми, сероватыми, будто выжженными изнутри, но читались отчётливо. Это было невозможно. Но это было.

Руки Макара сами потянулись под подушку. Он вытащил синюю тетрадь. Пальцы дрожали, когда он открыл обложку.

На первой странице, выведенным старательным школьным почерком, стояло:

«Список должников. Отсчёт начат 4 ноября 2023 года.»

Ниже — столбиком семь имён.

1. Анна Семёнова

2. Алексей Коршунов

3. Виктор Лужков (этот был зачёркнут тонкой красной линией)

4. Макар Ильин

5. Вера «Лера» Петрова

6. Дмитрий Соколов

7. София Захарова

Его имя. Четвёртое. И Лерино — пятое. Они здесь, в этой палате. Они были рядом всё это время и не знали.

Под списком — адрес. Улица Старая Мельница, дом 13. Заброшенный дом на самой окраине города, про который даже взрослые говорили шёпотом. Место, где двести лет назад собиралась та самая секта, молившаяся колоколу.

Макар закрыл тетрадь. Прижал её к груди. Его сердце билось так громко, что, казалось, заглушит все звуки мира. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. И в этот момент, в паузе между ударами сердца, он услышал.

Сначала это был едва уловимый звук, будто эхо из глубокого колодца. Потом чётче. Глухой, металлический, леденящий душу. Он шёл не с улицы, не из телевизора. Он шёл изнутри. Из памяти. Из самого воздуха. Он вибрировал в костях, стучал в висках.

Дзынь…

Тихий, одинокий удар колокола. Звон плыл долго, затухая, растворяясь в тишине, оставляя после себя ледяную пустоту.

Макар понял. Это не галлюцинация. Это метка. Это приглашение. Или приговор.

Он посмотрел на пустую кровать Вити. На спящую за перегородкой Леру. На свои руки, сжимающие тетрадь.

Колокол прозвонил для Вити. Теперь он звонил для него.

И тишина после звона была страшнее любого звука. Потому что в ней уже слышался отсчёт.