Колыбель

Ночное небо Богини подернулось серым цветом, ее темное время заканчивалось, а мерцающая свита на небесах разбегалась и угасала. Моросил дождь, ветер почти стих, да толку от этого не было — неизбежная смерть поджидала обоих рыбаков.

Гонат хотел дождаться полного рассвета, но Улу Одноухий вытянул сеть, торопливо обшарил ее и отыскал всего-то пару ошметков грязных водорослей. Улу — хлипкий, промокший насквозь, с худосочными ручонками и небольшой головой. Ростом он доходил Гонату до подбородка, хотя Гонат и сам был невысок. Сонные веки Одноухого приоткрылись и тут же упали обратно, а Гонат, казалось, ощутил разочарование напарника.

Улу выглядел жалко, но он ни разу не обольщался — если через пару дней не добыть еды, то дохлый и вроде бы смирный тонка легко перегрызет ему глотку. Ночью во время правлении Богини, или днем, когда прикорнешь на корме от усталости. Некоторые тонка не брезговали собратьями, не то что людьми.

Улу хитер и нетерпелив, как и любой тонка. Он забросил сеть до окончания темноты, когда буря поутихла, а стрелы Неумолимой Богини, донимавшие их грохотом и страхом, перестали разграничивать голодную хлябь и небесную твердь. Гонат и помолиться не успел, встречая дарованный Странником день, как Одноухий прервал скорую ловлю и теперь уныло стоял, словно пришибленный.

«Прислал мне бог болотного рыболова», — раздраженно вздохнул Гонат.

Их лодку трепало по заливу Молоки почти декаду — с самого выхода в море. За сорок с лишком лет рыбацкой жизни Гонат перевидал немало ураганов. Нынешний оказался сильнейшим, и он боялся, что лодку унесло далеко в океан. В позапрошлую ночь за борт старой, видавшей виды куроги, смыло Тургуда: племянник мнил себя силачом и захотел сбросить рухнувшую мачту в море, надеясь поднять борта, да не смог выдержать силу шторма, не удержался и выпал вместе с бревном. Скорбеть о родственнике у Гоната не получалось: он тоже распрощался с жизнью и клял день, в который решил уважить Тургуда и порыбачить по старинке. Не пристало младшему члену Гильдии ходить по морю в куроге, как простому рыболову, — однако ж придется высказать недовольство Тургуду в их посмертном путешествии по ветвям Вселенского Древа.

Давным-давно, в незапамятные времена изобилия, когда люди начинали обживать обретенные земли тонка, в заливе обитало так много сельди, трески и тунца, что во время нереста молоку черпали ведрами, а корабли не могли ходить из-за скопища рыбы. Гонат верил в чудесные сказания древности и сожалел, что не живет во время явления Странствующего Бога, — теперь, в его век, рыба ушла, исчезла из гавани. Нынче ее ловили баркасы Гильдии, забираясь все дальше в неведомый океан и пропадая там от случая к случаю. К скудной земле прибавилось скудное море...

— Рыбы нет, — сообщил Улу, будто Гонат был слепым. Шрам тонка портил его молодой вид. Он разразился отрывистыми криками об оставшейся на болотах женушке, об их детях, о ее измене с каким-то мелким царьком и незавидной, никчемной жизни.

— Еще словим... — буркнул в ответ Гонат.

Дождь накрапывал реже, а ветер слабее раздувал волосы Гоната. Наступило доброе утро: Неумолимая Богиня проплакала и умерла, не заметив их, так и не схватив свои очередные игрушки. После ночных мытарств клонило в сон. Не помогал свежий запах моря и сырой осени. За малым не уснув, Гонат собрался, перестал держаться за обломок мачты и заставил себя выпрямиться. Почесал бороду о плечо. От испытаний и грязи она потеряла свой каштановый цвет. Затем осторожно пересел на среднюю банку, лицом на корму. Лысая голова Одноухого казалась единственным островком в бескрайней глади моря.

— Не раскачивай лодку, — приказал Гонат. — Нам потребуется собрать воду.

Тонка кивнул. Он уселся на обушке, старательно засовывая в рот водоросль, чавкая и жуя. Гонат протянул ладонь, получил кусочек и последовал примеру напарника. Морская трава обладала прелым соленым привкусом. Последнюю еду пробовал три дня назад, а может раньше, и урчание в животе давно стихло. Какая разница... Лишь Странствующий Бог знал, сколько им дней и ночей плыть по морю.

В отличие от тонка, по рассказу Тургуда вышедшему в океан впервые, Гонат не особо беспокоился о еде. В тихой воде они попробуют наловить рыбы или нацедить криля. А ежели Страннику не до того, чтобы накормить их парочку, то лучше смириться с волей бога и ожидать кончину.

Ох... До голодной смерти еще поди доживи, ведь не она, а жажда первой заставляла моряков умирать.

Гонат встал на колени, зачерпнул пригоршню воды с лужиц на днище. Увы, вода небес смешалась с морем и отдавала солью. Гонат нашел кусок тыквенной корки и принялся наполнять маленькую глиняную бутыль, затем обратил внимание на сети и остатки паруса.

На возню с водой ушло пол-утра. Ослабевшие напарники подолгу выжимали тряпки. Они разделись, намереваясь собрать воду с одежды. Гонату стало неловко — он пытался не смотреть на скверное туловище тонка. Шла молва, что у себя, в лесах и болотах, тонка ходили нагими и при случае оборачивались в зверей. Рыбаки набрали две бутыли драгоценной воды, и Улу Одноухий вконец выбился из сил. Он улегся прямо в грязь и быстро заснул. Во сне тонка скулил, сучил ногами — ну вылитый пес.

Гонат еще сумел отыскать смолу. Какое-то время устало искал протечки в днище, по бортам под кожаной обшивой лодки и паковал их. Дождь давно кончился, волнение на море стихло до мягкого плеска о борт, и когда Палящее Око выглянуло из-за туч, стало совсем невмоготу. Со скорбной мыслью, что курога пропадет в угодьях Странника, Гонат провалился в сон.

Как будто через мгновение его что-то мелко затрясло. Чудовище из стылой пасти! Куда оно тащит его? К себе — на край мира, в клыкастую пасть, где небо переливается зеленым сиянием? В леденящий ад на расправу? Он задергался, перехватил чужую руку и сжал ее так, что Одноухий взвизгнул от боли. Гонат нащупал короткий моряцкий нож, спрятанный за пазухой, но все-таки полностью очнулся ото сна и расслышал цоканье тонка.

— Земля! Экий дуралей! Земля! — захлебывался Улу криком. — Там темное пятно. Я вижу его! Вижу! — он растопырил кривые пальцы, указывая куда-то вбок. Гонат попытался встать, но не рассчитал сил и рухнул обратно. У него онемела шея, затекли ноги, а также донельзя ныла спина. Опираясь на поломанный ящик для рыбы, он тяжело приподнялся и, кряхтя, сел на носовой настил. Волны лениво покачивали лодку, не замечая его потуги.

— Хотел бы напиться крови, давно бы напился, — укоризненно сказал Улу, старательно выговорив непривычную для него длинную фразу.

Гонат покумекал и не смог поспорить. Лишь сделал движение головой, будто извиняясь. Вряд ли тонка заметил его любезность, он возбужденно топтался на месте и переспрашивал:

— Неужели мы спасены? Так ведь, мастер-рыбак? Ведь так?

Нелепым прозвищем Гоната наградил Тургуд, силясь добавить дяде значительности.

Закончились добрые утренние часы, новый день перевалил через рождение Богини и оказался светлым — пригожим. Тонка видели острее, однако Гонату тоже почудилось, что на горизонте маячила полоска черноты. Лихорадочно, с замершим сердцем он пошарил под бортом лодки, отыскал и рванул на себя весла, накрепко позабыв, что привязал их к основанию скамьи.

Пока отвязывал весла, укладывал их в уключины, искал и надевал промокшие насквозь рукавицы, Улу оповестил о летящей вдалеке чайке. Наконец лодка встала на весло, а Гонат погреб, пытаясь не замечать мучительную боль в теле.

Впрочем, спустя полмили стало понятно — впереди находилась не земля. Не совсем земля... Пологий кусок скалы высился над морем футов на десять, и тонка что-то залопотал о своих идолах и тотемах. Неважная, неугодная богу ерунда... Гонат ничего не смыслил в идолах тонка, но знавал этот одинокий утес, напоминающий спину черного кита. Он бывал здесь. Запретная скала...

Древнее святое место. По легенде его заметил никто иной как Элирикон Спаситель. В старину доступ к скале имели одни принцы крови. С наступлением совершеннолетия их приковывали здесь цепью и оставляли на семь дней без воды и пищи. Судьбу подростков решали боги. Прошедших жестокое испытание славили, а ушедших провожали к Вселенскому Древу.

Прошли века: то ли сановных принцев стало не хватать; то ли один из них, став королем, решил, что его детям необязательно умирать от жажды, голода или зноя. Обряд посвящения превратился в быль. И пусть коснувшимся скалы по-прежнему обещали смерть, у жнецов Королевского Правосудия находились заботы поважнее, чем отлавливать уцелевших на скале рыбаков. Боги гневались, а люди на табу смотрели сквозь пальцы.

Гонат начал тягомотно размышлять, не из-за этой ли скверны наступили бескормица и лихолетье. Попутно греб, перелопачивая темные воды. Иногда оглядывался через плечо, чтобы сохранить направление. Чайка уселась на скалу и копошилась там по-куриному, словно обустраивала гнездо прямо в камне. Чем ближе подплывала курога, тем яснее Гонат понимал: сегодня со скалой чего-то не так.

Его подозрения развеял Улу.

— Там человек! Лежит, — вскричал он, дергая Гоната одной рукой и тряся указательным пальцем другой. Выражение черных глаз маленького тонка было неописуемым. Если боги сжалятся и вернут их назад, Улу найдет чем бахвалиться дикарям — болотным сородичам.

— Чую запах, — добавил Улу ста ярдами позднее.

«Чайка не копошилась — она кормилась», — подытожил Гонат, присмотревшись внимательно. Птица поклевывала застывшее тело, дергала головой, стараясь оторвать мясо. Человека не спасли ни боги, ни люди. Найденный сотоварищ по несчастью — труп.

Гонат аккуратно обогнул скалу и подвел лодку к узкому закутку с неровно выдолбленными ступенями. Он медленно поднялся и стал рядом с тонка, балансируя лодку всем телом. От скалы шла приличная вонь, поэтому Гонат старался не дышать глубоко. Одноухий неспокойно подергивал плечами, ожидая команды.

— Ты слыхал о запрете, Улу? — спросил Гонат одними губами.

Улу пошевелил ухом, ловя слова в шуме моря. Ясное дело, Улу не слыхал.

— По древнему обычаю людям нельзя касаться скалы, поскольку боги разгневаются, — объяснил Гонат. — Я бы замолил такой малый грех, но ежели узнают служители правосудия, то мне несдобровать. Меня отправят в каменоломни или на храмовые верфи для строительства кораблей. Конечно, если не казнят, — добавил рыбак со вздохом.

На лице тонка появилось знакомое лукавое выражение.

— Можешь мне довериться, — предложил Улу. — Мы были друзьями. С Тургудом.

Гонату претила мысль передать свою судьбу в руки тонка. Племянник упоминал о том, что Улу бывал в Спорных Землях — он оттого и остался без уха. Хотя... Хотя ухо тонка маленькое, словно у кошки, похоже Улу безмятежно жил дальше.

Вот бы уплыть, даже не передохнув на твердой земле и не узнав о незнакомце. Шанс на спасение есть, ведь если Безжалостная расцветет не одна, если ее свита будет мерцать в ночном небе, то курс домой он выдержит точно. И вдвоем они как-нибудь одолеют тридцать миль до материка. Приплывут без улова, без Тургуда, спасшиеся чудом...

Но Гонат все же посчитал: чудо произошло не случайно — узрел в спасении божий промысел. Странник долго мотал судно по заливу, а мог унести в океан, разбить о скалы, дать утонуть несчастливым рыбакам. Бог испытал Гоната, восхитился им и привел к трупу в расписном богатом плаще.

Сверху виднелся и темно-синий, высокий морской сапог, почему-то снятый с ноги. На вид он новый — не растоптанный. Сапог выше колена, как у знати, со странной вышивкой цвета серебра. Услада Странствующему... На скале лежит лорд. Его привезли и бросили здесь. Только кто это сделал и зачем?

Хорошие неторопливые мысли прервал Улу.

— Итак, мастер-рыбак Гонат! — воскликнул он. — Заключим союз? Тонка с человеком?

Это была расхожая фраза, когда-то означавшая конец давних войн, а ныне заключение сделки.

— Заключим союз человека с тонка, — согласился Гонат.

— И мастер-рыбак. Поможет мне? — нежданно ввернул вопрос Улу.

— Мы доплывем к дому, будь уверен, — обнадежил его Гонат.

— Я не о том. Мастер-рыбак.

Ритуальное прижатие затягивалось. Курога плавно отбивалась от пристанища.

— Нужно продать. Немного травы. В городе, — поставил условие тонка.

Контрабанда... Сбором и продажей лечебных, праздничных и просто редких растений занималась королевская Гильдия Знахарей. Добывались они по всей обретенной земле: в далеких уголках у вассалов, их везли с островов Цога, жарких степей или снежных гор, а самые ценные травы поступали из лесных болот тонка. В любой никудышней деревеньке с парой умирающих лачуг ютилась зеленая лавка Гильдии, с зельями и напыщенным местным знахарем в придачу. Он заговаривал болезни, лечил, принимал роды. И продавал, продавал, продавал...

Доходы Гильдии росли, а значит, росли доходы короля. Расхитителей ждало суровое наказание, ибо высокородный двор и строительство кораблей для Странствия требовали денег. За контрабанду сошлют умирать на камне. Уж точно.

Тургуд родился в южных предместьях и с детства рос скверным малым да плохим рыбаком. Дрался, воровал, не уважал стариков, у ровесников отбирал сладости. Сестра упрашивала Гоната повлиять на племянника, но ему был большой недосуг ходить через весь город. Своих бы детей поднять... И два сына Гоната пробились к лучшей жизни: младший пять лет назад сумел стать стражником на королевских карьерах; старший служил у лорда Покатой Башни. А Тургуд пропадал на улицах, часто сбегая из предместья в город. Племянник старался примкнуть к бандам. Он завел знакомства в районе Староверов, на Бесконечной улице и в Глухих кварталах.

Теперь стало понятно, откуда у племянника водилась медь. Видно Улу не утратил связи на болотах, а Тургуд сбывал его травы в городе. Он гулял по кабакам, менял подружек, хотя Гонат призывал его копить на свадьбу. И потом что-то случилось — недаром племянник вдруг приперся на север и уговорил порыбачить.

— А почему Тургуд не сбыл траву? — спросил Гонат после длительного молчания.

— Не знаю. С кем-то поссорился, — пожал плечами Улу.

Рисковое дело. Надо его хорошенько продумать. Но пронырливого тонка тоже ждали сюрпризы.

Гонат начал кантовать лодку обратно к скале. Если они хотят осмотреть труп засветло, то нужно поторапливаться. Неумолимая Богиня родилась в полдень, начала расти и уже играла в куклы далеко на небесах в Облачном замке. Времени до ее мрака оставалось мало.

— Ладно. Но когда жнецы правосудия спросят тебя, то скажешь, будто сам осматривал найденного лорда.

Гонат придвинулся и положил ладонь на левую часть груди Улу, поверх места, где стучала яростная частица Странствующего Бога. Создателя, наделившего жизнью всякую тварь, пусть и не желающую признать его. Тонка повторил ритуальный жест.

— Союз заключен, — провозгласил рыбак.

Море вновь волновалось, и барашки бились о черный камень, шепча обоим приглашение. Рядом с корявой лестницей в скале выдолбили широкую скобу — безвестных принцев крепили к ней длинной цепью. Гонат просунул туда веревку, швартующую курогу, обвязал личным узлом для надежности, потом схватился за скалу и переступил на лестницу.

Граненые раньше ступени лестницы от воды стали покатыми. Гонат осторожно опустился на колени и пощупал камень. Ступени мокрые и склизкие... Поясница все ныла, и Гонат решил не рисковать — полез на скалу на четвереньках, словно ручной медведь на давнишней ярмарке. Чайка, осторожная и знакомая с людьми, спрыгнула вбок со скалы и низко полетела над волнами. Улу уверенно поднялся вверх следом за Гонатом. Мертвец лежал на спине. Странный незнакомец...

Глазницы трупа были пусты и по краям запеклись кровью. На поклёванном падальщиками лице оголились кости да зубы. Над ушами птицы тоже потрудились — в смоляных волосах зияли бордовые прорехи. Борода незнакомца оказалась короткой и клиновидной, а шея защищалась жестким облегающим воротником, — именно из-под него выковыривала пропитание чайка. При жизни неизвестный человек был худ, но, если вдуматься, умер он не от голода. Его левая нога лежала неестественно, кожаные штаны прорвались, и вылезшая из-под них кость торчала наружу. Однако погибший боролся за свою жизнь, — он перетянул ногу поясом, хотя его кровь растеклась повсюду. Помимо темно-синих штанов и плаща, ее бурые разводы впитались в камень, будто чуждым болезненным лишаем.

У левого бока мертвеца валялся короткий узкий меч с дивным волнистым лезвием и рукоятью цвета перезрелой фиги. Пару этих дорогих лакомых фруктов Гонат покупал во время северного привоза, — тогда не пожадничал, чтобы порадовать внучек. Ножен возле трупа не оказалось — возможно их смыло штормом. Вместо них в руке находилась бронзовая трубка с надписью на незнакомом языке.

Гонат осторожно вытащил ее и увидел на одном конце колпачок, навернутый на тонкую резьбу. Он побоялся трогать колпачок, ибо не знал, кто в королевстве мастерил такие вещи.

Труп уже распух, посему кишки выворачивало наизнанку. Гонат воротил нос, тупо наблюдая, как Улу проворно ощупывал жесткие кожаные перчатки мертвеца. На мизинце его правой руки тонка радостно вскричал:

— Там перстень, Гонат! Перстень.

Гонат не устоял от искушения и тоже потрогал палец. Да, перстень невелик, но явно мог бы обеспечить не только его семью, но и всю Плоть. Он стряхнул наваждение и предложил:

— Давай-ка обшарим карман.

Их снова ждала удача. Из нагрудного кармана тростинками-пальцами тонка выудил монету. Гонат взял ее, ахнув так, словно его сделали капитаном.

— Забери меня в Странствие, мой бог!

Монета тяжелила ладонь, и рыбак распознал ее. Золото!

Золотые монеты не ходили много поколений: они оставались достоянием сказок. Кто-то говорил, что золото зарыто в старых захороненных сокровищницах, кто-то полагал, что оно потратилось на безделушки для лордов, но самые знающие люди утверждали: все золото собрано южными староверами для их темной магии.

«Может эта странная монета не просто золото, но еще их магический артефакт?»

Он видел одну золотую монету шестнадцать лет назад, когда собирали дары для предыдущего Странствия. Один из щедрых лордов Юга пожертвовал ее. Гонат тогда находился в первых рядах, сразу после стражи, и смотрел на лордов да купцов, подающих на Странствие. Та монета была достаточно мелкой, а монета незнакомца еле помещалась в ладонь и скорее смахивала на медальон.

— Мы богаты! — зацокал в волнении Улу. — Мы богаты, мастер рыбак, — он сделал несколько танцевальных движений, напоминающих те, которыми пляшут фигляры в королевских театрах.

После нескладных дерганий Улу наклонился к уху Гоната, горячо зашептав:

— Нужно забрать все. Срезать одежду. Поделим монету и перстень. Продадим в городе.

На миг Гонат поверил в несбыточные чудеса, но по счастью одолела верная трезвость, и он ответил:

— Ты с ума сошел, Улу. Кому мы их продадим? За одну эту монету я смог бы набить медными полушками комнату до потолка, — помечтал он. — Но кто ее купит? Соглядатаи Лойона вынюхивают в каждом кабаке. И как только распустишь язык — ты пропал.

Улу вздохнул, но не захотел сдаваться.

— Можно продать. В других землях. Обменять на серебро.

— Правда? Тогда говори где и кому ты хочешь продать?

Тонка замялся.

— В землях Желтого дома. В пустошах. В землях Хакни.

Гонат, кроме столицы и прилегающих к ней деревень, в жизни никуда не ездил. Но догадался, что Улу перечислил самые близкие края.

— Сниму перстень. Постараюсь сбыть. — Улу наклонился и попытался стянуть перчатку слабыми ручонками. Та не поддавалась.

Гонат не стал говорить, что не доверяет напарнику ни на каплю-слезу Неумолимой Богини. Вслух он предположил:

— У тебя его отберут.

Тонка оставил свои бесплодные попытки и повернул голову, услышав предостережение. После этих слов он выглядел неуверенно. Гонат задумался на некоторое время. Ветер стих, и стало неважно с какой стороны стоять у трупа, вдыхая смрад. Гонат поднес рукав грязной, выделанной из овчины куртки к лицу, предпочитая запах моря и засаленной кожи.

Кошка захотела съесть рыбку да не замочить лапки. Скорее всего, мертвый лорд с далекого юга... Он не мог приплыть из-за океана. Никто не приплывал оттуда тыщу лет.

Гонат решился: присел на корточки, достал нож и начал разрезать фиолетово-синюю, как и остальная одежда, перчатку. На ее тыльной стороне красовался узор из спиц или игл, отдаленно похожий на южную горную хвою, которую изредка продавали на Круглом рынке. Жесткая кожа поддавалась неохотно, что озадачило Гоната. Наощупь она была поплотнее, чем тюленья, рыбья или коровья. И когда ее последние лоскутки сползли с пальцев мертвеца, будто шкура с вареных угрей, перстень отразил хмурый свет уходящего дня. Сделанный из непонятного белого металла с ярко-синим камнем в изящной оправе он красовался на мизинце. Клубок очень тонких то ли игл, то ли змей, переплетаясь, приподнимал камень и удерживал его. Очень искусное ремесло!

У тонка отвисла челюсть, а Гонат, не видевший ничего красивее собственных внучек, пожалел о невозможности остаться на скале навечно, где бы он смотрел на перстень, вознося хвалу Странствующему.

«Такая возможность выпадает раз в жизни! Нужно пойти на все, чтобы обеспечить семью!»

— Перстень, меч и трубку отдадим жнецам, как вернемся, — рассудил Гонат. — Нас за находки наградят.

— Ты свихнулся? Экий дурал... — начал ругань Улу. Но Гонат сжал плечо Одноухого и быстро договорил:

— А монету припрячем. Ее, по крайней мере, можно расплавить.

Даже Улу своим мелким умишкой должен понимать — им не по плечу торговля этими изумительными предметами. Раньше жнецы-ищейки пытали людей за крохи самородного золота. Они встали на опасную дорогу...

— Они нам поверят, увидев найденные дары. Надеюсь, сам Странник послал их набожному королю Кайромону в знак одобрения и заботы. А монета лежала в кармане. Она для нас. Плата за тяготы и беды... — задумчиво говорил Гонат, оправдываясь не перед Улу, а перед самим богом.

Тонка смирился: еле заметно кивнул. Все-таки не глупый парнишка. Гонат решил, что убедил их обоих.

Преодолевая отвращение, он стал скоблить гнилую плоть с кости, чтобы снять перстень. Улу последил за Гонатом, потом невозмутимо заявил:

— Надо поесть. Может нам. Перетащить труп в лодку?

Многие тонка жрали падаль. Они пожирали все — от летучих мышей до, как рассказывали, навоза. При голоде жевали сухую траву, искали червей, пиявок и личинки стрекоз в реках и на болотах. Одноухий и тысячи подобных тонка, жившие среди людей, меняли свои мерзкие привычки не сразу.

— Нет. Я не смогу плыть с ним и его запахом. И не вздумай обгладывать лорда. Это святотатство! — одернул приятеля Гонат, с усилием стягивая перстень. — Пусть королевские плывут сюда и снимают труп со скалы, — он встал, вперив взор в ужасную пустошь океана. — А нам лучше молиться и отправляться домой, ну и по пути хорошенько подумать, как изловчиться и утаить монету. Хорошенько подумать, Улу...