Колыбель

Еда — это важно.

Как начинаются души? Сразу ли они большие и яркие, или есть какое-то начало? Кто-то их создает, или они зарождаются сами? Много вопросов, и нет ответов. Есть только факт. Они есть, и хотят кушать.

Снаружи, над безмерно огромным телом черного базальта, пылает злое солнце. Оно подвешено в мертвом зените вечности, багровым глазом, в который нельзя смотреть. Его свет больше, чем просто свет — кровавое зарево, постепенно угасающее в собственной ненависти к всему сущему. Оно затухает, становясь угольным пятном на бархатной черноте небес, но жар… жар никуда не уходит. Он становился другим, всепроникающим. Глубинным. Он не жжет — он прожигает, прокалывает насквозь, проходит сквозь камень, наполняя мир глухим, нутряным гулом раскаленной печи. От этого жара хочется забиться в самую глубокую щель, даже если твое крошечное тело было выпечено в той же печи.

И такая щель всегда находилась. Мир был пористой губкой, испещрены бесчисленными ходами, разломами, пещерами. Они уходили вниз, на неизвестную глубину, леденящий душу мрак, где жар солнца был лишь смутным воспоминанием. Но глубина не дарила прохлады, просто было не так жарко. Впрочем, местные жители не особо бояться жара. Куда больше вездесущего жара они боялись себе подобных. Чем глубже, тем чудовищнее становились обитатели, тем плотнее висела в воздухе густая, почти осязаемая мана — основа плоти этой планеты.

Странный мир, в котором не должно быть жизни. Но ее тут было с избытком. Высокий магический фон заменял пищу, воду, кислород. Мельчайшие твари лепили свои тела из пыли и энергии, более крупные пожирали мелких, наращивая массу, силу и жажду. Все пожирали всех. Это был не закон джунглей, а единственный закон этого мира: ешь, или станешь едой.

Так как здесь зарождается самая простая жизнь? Это было мистическое чудо, поставленное на поток.

Ничтожные души-пылинки конденсировались волей мира — из свободной энергии, разлитой в пространстве, и тонких дрожащих эфирных частиц, в своем перманентном существовании. Они кружились в верхних ярусах пещер, возле самой поверхности, словно пепел после великого пожара. Затем оседали в укромных уголках, в щелях, трещинах и пещерах. И тогда начиналось материализация чуда. Пылинка притягивала каменную пыль, воздух, поглощала окружающую ману, и рождалось нечто. Маленькое, дрожащее, но вооруженное главными инстинктами этого мира, заточенными до бритвенной остроты: бойся, прячься, пожирай.

Мана давала энергию для первых, жалких способностей. Но слабое тело, слепленное наскоро, быстро достигло предела. Чтобы расти дальше, нужно было поглощать других. Их плоть, силу, а главное — душу.

Не сложно было догадаться, что это один из кругов ада. Не метафорический, а самый что ни на есть реальный. Ад не за грехи, а по праву рождения. Кузница адских тварей и чудовищ. Колыбель, ясли и школа беспощадного, бесконечного насилия и смерти. Здесь всё было первым: первый вздох, первый страх, первая охота, первая — и обычно последняя — смерть.

И сейчас мы посмотрим на одну такую, только что рожденную пылинку.

Оно было размером с палец, это живое. Тело — пучок черных, хрупких, как сухие веточки, косточек, обтянутых полупрозрачной черной пленкой. Глаза — две капли абсолютного мрака, вобравшие в себя весь свет. Маленькие цепкие лапки с острыми, как иглы, коготками судорожно ощупывали собственное тельце, а взгляд шарил по стенкам крошечной пещерки-колыбели. Внезапно оно замерло и уставилось в пустоту перед собой.

— Поздравляю с рождением, маленькое чудовище. Пока это единственная хорошая новость для тебя. Ты рожден, и ты есть.

Голос возник не снаружи, а изнутри. Он был везде и нигде, холодный, чистый, лишенный каких-либо эмоций, спокойный, неумолимый… добрый.

— Тебя приветствует Система Беспристрастного Развития — Карма. Я буду наблюдать за тобой всегда и везде, предоставлю инструменты для роста и развития. Прояви волю к жизни — и будешь вознагражден по заслугам. Мне безразлично, кто ты, и что ты делаешь, добро или зло. Я — беспристрастный судья, и Бог Богов. Я — Воплощенная Абсолютная Справедливость.

Тяжело, когда твои мозги — с булавочную головку, но так уж было устроено, что существо понимало. Карма всегда могла донести свое послание до любой р сущности, особенно разумной. А в этом мире каждая рожденная пылинка имела крупицу разума, но… не имела пола. Зачем пол, если рождение здесь было актом одинокого, почти механического творения?

— Согласно законам этого мира, ты получаешь два дара. Один — от меня, второй выберешь сам. Мой дар тебе — «Ядовитые когти». Ты сможешь убить существо даже сильнее себя, но не сразу. Яд действует медленно, но верно. Тебе нужно лишь дожить до смерти врага. Теперь выбирай второй дар.

В крошечном сознании, забитом первородным страхом, мелькнула цепочка примитивных образов: удар, побег, укрытие, ожидание. «Нужно прятаться! Хорошо прятаться!»

— Я хочу уметь прятаться!

— Разумный выбор. Дарю тебе способность «Слияние с тенью». Но совершенство нарушает баланс. Поэтому — ограничения. Первое: чтобы активировать способность, ты должен на миг выпасть из прямого поля зрения врага. Второе: способность расходует энергию. Медленно, но непрерывно. Когда энергия иссякнет — ты станешь видимым. На этом пока все. Забирай силу поверженных, становись сильнее, и я открою тебе новые возможности. А может, ты и сам сумеешь их взять. До свиданья. Или прощай. Теперь все зависит только от тебя.

Эхо голоса растворилось в голове так же внезапно, как и появилось. Остался лишь всепроникающий, давящий жар и тишина, настолько густая, что в ней звенело в ушах. Существо замерло, втягивая в себя мир через все доступные чувства. И ощутило голод. Не просто пустоту в животе — потребность, зуд в самой душе. Голод говорил: найди другого. Поглоти его. Стань больше. Стань сильнее, и опаснее. Так думали все в этом мире. Но осторожность. Только осторожность… Ощущая под конечностями шершавую, теплую от протекающего солнечного жара породу, оно поползло вперед. Вслушивалось в тишину, которая была не совсем тишиной — в ней угадывался далекий скрежет камня о камень, едва уловимый шепот энергии. Вынюхивать запахом камня и пыли. Вглядывалось в бордовый полумрак, где светился лишь потолок пещеры, испещренный слабыми, словно подкожными, прожилками тусклого багрового света. Ход постепенно расширялся, открываясь в небольшую залу. Движение стало еще медленнее, осторожнее. Существо стелилось по камню, превращаясь в живое пятно тени. Впереди зияла большая пустота, и доносилось лишь шуршание осыпающегося песка, треск нагреваемых и остывающих камней. «Опасно… Очень опасно…» — просигналил инстинкт. — Сожрать… Сожрать бы кого… Мысль? Шепот? Ощущение? Она пришла справа. Тоненькая, жадная, такая же, как его собственная. Существо затаилось, разглядывая пещеру. Только черный, полу оплавленный камень, бугры, трещины… И — вот оно! Возле валуна, в пятне чуть более густой тени, притаилось… такое же костлявое, с двумя точками-глазами. Оно смотрело в другую сторону. «Еда.» Рот бы наполнился слюной, но в теле не было воды — лишь крохи едкой, маслянистой жидкости. Зато он ощутил, как у основания когтей зашевелилась, сгустилась обещанная ядовитая сила. «Невидимость!» — скомандовало оно себе. Ничего не изменилось. Лишь внутри что-то потекло, и сила — та самая, что грела изнутри и позволяла двигаться, — сначала медленно, но верно иссякать, словно кровь из незаметной раны. «Быстрее. Пока не увидело.» Оно поползло. Бесшумно, пластично. Каждый камешек на пути ощупывать заранее. Ближе. Ближе. Жертва что-то заподозрила. Повернула голову, уставилась пустыми глазами прямо в его сторону. Замерла. Напряглась. Имп (так назывались существа этого мира) застыл, слившись с неровностью пола. Сердце, колотилось где-то в горле. Жертва, не обнаружив угрозы, недовольно пошевелилась и снова отвернулась. Еще ближе. Теперь имп мог разглядеть ее в деталях. Ничего особенного. Хрупкая. Большие глаза — «Улучшенное зрение», догадался имп. «Но это ему не поможет.» Приятная волна превосходства, горячая и сладкая, затопила крошечное сознание. Рывок. Он впился в жертву, обхватив ее тонкими, но невероятно сильными для своего размера конечностями. Когти — ядовитые, острые — вонзились под пленку кожи. Зубы впились в место, где должно было быть горло, глуша любой звук. Добыча дернулась, забилась в немой панике. Ее ножки судорожно царапали камень, пытаясь найти опору. Но хватка была мертвой. Яд, холодный и цепкий, уже полз по чужим сосудам. Борьба становилась все слабее, отчаянней. Имп лишь сильнее впивался, чувствуя, как жизнь под ним тает. И вот — последняя судорога. Тишина. — Вкусно!!! Первые капли чужой телесной субстанции, попав в рот, вызвали взрыв вкуса. Это было невыразимо. Это затмевало всё. Он не просто ел — он поглощал. Втягивал в себя тепло, силу, саму суть другого существа. С каждым проглоченным куском его собственное тело отзывалось приятным насыщением, косточки становились чуть прочнее, тень вокруг — чуть гуще. И он не остановился, пока не слизал последнюю крупицу с камня. Внутри разлилось блаженное, утробное тепло. «Оргазм? — промелькнула чужая, не до конца понятная мысль, пришедшая с поглощенной душой. — Кому нужен этот ваш оргазм? Поглощение врага — вот истинное наслаждение! Ты жив, ты стал сильнее, а он — больше не существует… Навсегда.» Вся эта ужасная драма разыгралась в полнейшей, храмовой тишине под багровым сводом. Трагедия? Нет. Приятная повседневная рутина. Самый обычный, будничный и единственно важный ритуал этого мира — поглощение. Забившись под камень поглубже, имп наслаждался короткими мгновениями сытости. Он чувствовал, как тело уплотняется, как границы восприятия слегка раздвигаются. Сквозь камень теперь угадывались смутные вибрации — чьи-то шаги, чье-то падение. И вновь — легкий, назойливый зуд голода. Но мир уже не казался таким грозным. Теперь он и сам был частью его опасностей. Пусть самой малой. Но хищником. С прежней осторожностью, он выполз из-под укрытия. Где-то здесь должны быть другие. Нужно лишь найти. Пещера, его «колыбель», была близко к поверхности. По-настоящему чудовищные твари с нижних ярусов сюда не забирались — добыча была слишком мелкой, и не стояла усилий, а энергетический фон слишком слаб. Но среди новорожденных здесь кипела своя, тихая и беспощадная война. Выжившие, набравшие силу, уходили вниз, в ужас и тьму. Но импу до этого было далеко. И он не торопился. Торопиться — значит стать едой. Очередная жертва нашлась быстро — такой же новорожденный, неопытный, неуверенный. Схватка была не в пример быстрее: рывок, захват, яд. Еще одна волна блаженства, еще капля силы. Так прошло время, измеряемое лишь ритмом охоты и поглощения. Границы восприятия расширились. Теперь он видел не просто движение, а угадывал контуры энергии в других существах, смутные цветовые пятна их жизненной силы. И снова движение. И снова перекус. Невидимость и яд работали безотказно против себе подобных. Это было… прекрасно. Но вместе с сытостью пришла и новая потребность — сон, но не тот сон, что приходит от усталости. Глубокая, «системная» необходимость усвоить накопленное, перестроить тело. Он нашел подходящую норку, темный, узкий отнорок, и пополз внутрь, чувствуя, как взгляд тяжелеет. В конце отнорка его ждал сюрприз. Кокон, непрозрачный. Похожий на черное яйцо. Он пульсировал ровным, горячим ритмом, и от него исходил резкий, привлекательный сигнал — сила. Много силы. Оно было в оцепенении, в процессе внутренней перестройки, но готовилось выбраться, он чувствовал это. «Глупо. Неосторожно. Заметно. Но… может быть легко и очень вкусно.» Нужно лишь дождаться Остатки бдительности заставили его активировать «Слияние с Тенью». Он не спеша, миллиметр за миллиметром, приближался к добыче, перебарывая сонливость, готовясь к последнему в этот цикл пиршеству. Своевременно. На потолке, бесшумно, как сгустившаяся капля ночи, сидело нечто. Тело было компактным, округлым, с восковым едва заметным блеском, как матовый обсидиан. Мы бы назвали это пауком. Или нечто, похожее по форме на паука. Оно тоже ожидало. Каким-то чудом оно не заметило нашего героя — видимо предвкушение легкой добычи притупило его внимание. Имп замер, боясь сделать мельчайшее движение. «Лишь бы хватило энергии, этот скоро выберется, может удастся сбежать незаметно.» Потекли полные страха мгновенья. Энергия утекала как надежда на жизнь, но он надеялся и ждал. Но вот кокон зашевелился и распался, явив миру новорожденное чудовище. В мгновение ока с потолка упал паук. Существо опутало заторможенного импа липкими, черными, блестящими нитями, которые шипели при контакте с кожей, оставляя на ней язвы. Существо забилось в агонии, пытаясь разорвать путы, но нити впивались глубже. И тогда его тело вспыхнуло. Изнутри хлынул багровый свет, тот самый, что слабо светился в потолке, но здесь он был ярок, агрессивен, жгуч. Воздух затрещал от жара, запахло горелой плотью. Имп, прижавшийся к стенке, ощутил волну, опалившую его кожу. Он замер, завороженный и испуганный. Радость, дикая и неконтролируемая, смешалась со страхом: «Хорошо, что не я!» Паук завизжал — высоко, пронзительно, звуком, режущим сознание. Его прекрасная, блестящая броня почернела, потрескалась. Паутина плавилась, поеживаясь и оседая пеплом. Но она успела сделать свое дело — на теле светящегося от жара существа зияли глубокие, до кости, раны, из которых сочилась то ли кровь, то ли слизь. Обожженный паук, корчась от боли, не мог добить жертву. Израненный «светляк», истощая последние силы на свое свечение, не мог оправится от полученных ран и истекал последними каплями силы. Свечение стало неровным, пульсирующим, готовым погаснуть. Имп наблюдал. Его зрение видело все: дрожащие конечности, тускнеющие вспышки, и… слабость. И в этот момент в нем родилось новое чувство. Не просто голод. Уверенность. Хладнокровная, хищная уверенность в своем превосходстве. «Он потерял много сил. И второй тоже. Сейчас я сильнее. Я могу забрать их обоих.» Это было знание. Не инстинкт, а трезвый расчет матерого убийцы. Выбор был мгновенным. Он рванул не на светящегося, а на паука. Тот, ослепленный болью, слишком поздно заметил тень, отделившуюся от стенки. Обожженная, потрескавшаяся броня не выдержала ядовитых когтей. Имп впрыснул яд и, не дожидаясь результата, отскочил и ринулся на второго. В раны «светляка», из которых сочилась сила, когти вошли как нож в масло. Запрыгнув в безопасную тень, Имп наблюдал. Яд работал. Паук затрепетал в последних конвульсиях. Свечение «светляка» погасло окончательно, его тело обмякло. Первым он подполз к пауку. Еще не умершему. Он начал есть, чувствуя, как в него вливается не просто сила, а река силы — Очень… вкусно… — прошипел он, и это был уже не просто звук, а почти сгустившийся мрак, окрашенный первобытным удовольствием. Закончив, он перетащил свое распухшее от пиршества тело ко второму телу. Тот тоже еще дышал, в нем теплилась искра. Он был переполнен, но нужно было съесть и его. Это было важно. Он это чувствовал. Полусонный, пьяный от непередаваемой мощи, он поглощал и этого. С каждым глотком мир вокруг плыл, звуки искажались. Последнее, что он ощутил, прежде чем провалиться в бездну, — это не блаженство, а предвкушение. Когда он проснется… он будет уже другим.