Колыбель древнего мрака

Колыбель древнего мрака

Человеческая сущность кажется мельчайшей песчинкой, трепещущей перед невообразимым величием истинных колоссов, неподвластных пониманию человека. Но, несмотря на кажущуюся ничтожность и мелочность, она является бесконечно-загадочным чертогом, хранящем в своих глухих недрах невероятные возможности. Это доказывают ныне не поддающиеся объяснению факты глубокой древности, тех лет, когда в голове у человека еще не образовалась сплошная каша, подпитываемая огромным числом источников информации, которые застилают своими бессмысленными сведениями истинные возможности нашего разума. Но эта дымка отводит людское внимание и от таких разгадок множественных тайн, которые, став известны достаточно большому кругу лиц, могут полностью разрушить привычное восприятие мира. Современную науку совершенно не волнуют подобные доводы, характеризуемые ею как пространные изыскания, не имеющие под собой хоть сколь-нибудь серьёзных оснований. Она считает их якорями, консервирующими наш мир в глубоком застое, несмотря на все усилия человеческого прогресса. Но именно я, видевший ту бездну, в которую мчится наш мир, движимый неумолимым рокотом поршней и ревом моторов, запущенных слепцами-учеными, могу полностью осознать незавидную участь тех, для кого смерть покажется великим избавлением… Не все стоит знать человечеству; ведь есть такие истины, для которых лучшим исходом будет вечно покоиться в смрадных углах бездонного забвения. Я не ведаю о точном количестве подобных откровений, за что и благодарю Господа, ведь даже осознания одной скрытой тайны чуть не привело меня на койку психиатрической лечебницы. Вы можете задаться вопросом, зачем же я тогда решился описать в мельчайших подробностях все то, что пережил 25 лет назад, если сам сказал выше, что являюсь противником тех, кто вечно старается докопаться до правды. Моему решению послужили два фактора, о значимости каждого из которых я не возьмусь судить, оставляя это разбирательство на откуп всякого моего читателя. Я с содроганием вспоминаю тот момент, когда вместе с исследователями аравийской пустыни наткнулся на ужас первообразного бытия. Но осознание собственной беспомощности терзает меня в сотни раз сильнее. Вам не понять, каково это — знать о запущенном начале конца и не мочь ничем этому помешать. Для меня осталось лишь безмолвно созерцать последствия того, что натворила чертова наука. Второй же причиной, сподвигнувшей меня взяться за ручку и заставляющей погрузиться в жуткие воспоминания, стала готовящаяся экспедиция в Аравийскую пустыню, где я узрел истинное дыхание бездны. Эти безнравственные глупцы намерены закончить начатые раскопки, наплевав на произошедшие там невообразимые катаклизмы и на громадную кучу депеш, которую я безрезультатно отправлял в самые высшие инстанции, дабы предотвратить любое появление человека в тех местах. Их рвение похоже на ожесточенное биение ночной бабочки об опаляющую ее крылья раскаленную лампу. Бессмысленное и губительное… Я не имею никакой уверенности в том, что мой рассказ хоть на градус умерит их пыл, бурлящий идеей заглянуть миру в самые потаенные углы и выведать самые замшелые тайны, но это повествование может предупредить благоразумных о том, насколько жестоким способом наука срывает покровы с подоплек истинной древности… Вы, наверное, думаете, что над моим воспаленным сознанием нависает гнет свинцовых туч, согнанных разными веществами, по вашему мнению помогающими мне забыться. Ах, если бы это было так… Теперь, дописав эти строки, я уже не имею пути назад, пути, на котором моими спутниками были бы только укоры совести.

Итак, эта история уходит своими корнями в те далекие годы, когда я, подобно сотням любителей научных открытий и кардинальных прорывов, с всепроникающим благоговением глядел на необъятные просторы Аравии. Пустынное пространство, уходившее во все стороны, насколько хватало глаз, пробуждало во мне странные, необъяснимые чувства близости к чему-то великому, бескрайнему и вечному. По земле, веками расстилающейся под жаркими лучами палящего солнца, вот уже многие сотни или даже тысячи лет не гуляли ни кирка земледельца, ни обитое железом колесо древней боевой квадриги. Вечный покой этой пустоши лишь изредка нарушался тихой поступью верблюдов, гонимых вдаль от оазиса к оазису. Эти караваны пустыни, подобно вековым пирамидам Гизы, словно бы знали все мрачные тайны, но, по какой-то лишь им одним понятной причине, не желали делиться разгадками с простыми смертными. Тихий шелест песчаный перекатов, дрожащие потоки раскаленного воздуха и периодические миражи — все это до глубины души поражало молодого геолога, в роли коего я и прибыл в те забытые всеми богами места. Окончив академию в 1909 году, я успел побывать на паре экспедиций, откровенно не пробудивших моего интереса к собственной профессии. Наверняка, такими темпами я бы еще раньше разочаровался в науке, если бы не это начавшееся столь интересно и безобидно исследование. Тогда, в разгар мая 1914 года, один хороший знакомый предложил мне поучаствовать в геологической экспедиции, ставящей своей целью изучение горных пород и состава верхних слоев литосферы аравийской пустыни. Им как раз требовался хоть немного погруженный в тему человек, который мог бы с блеском вести записи, сопутствующие любому исследованию. А главное — тот, кто в совершенстве владел тамошним языком. Несмотря на то, что я — человек не привыкший оценивать свои собственные достоинства (эту работу более точно выполнят окружающие); в этот раз понимал, что имею все шансы поучаствовать в грядущем исследовании, ведь умения владеть словом у меня было не отнять, а знание парочки арабских диалектов я приобрел уже достаточно давно. Именно это знание могло предотвратить весь тот ужас, который пришлось пережить человечеству, но одурманенные желанием открытий и великих свершений глухи к подобного рода предзнаменованиям. Напротив, недоступное манит в разы сильнее, чем дозволенное. Запретный плод сладок, так ведь говорят…

Такой ландшафт дарил не только мимолетное ощущение пребывания в центре затерянной земли, в краях которой время замедлило свой бег навсегда, но и пробуждал в моем сердце неумолимый интерес. Наша экспедиция, в нестройные ряды которой я был принят с большим радушием, прибыла в первый пункт своего назначения с небольшим опозданием. Передвижение замедлялось громоздким оборудованием для бурения, транспортировка которого была просто невозможна по песчаным барханам. Данная проблема вскрылась не сразу, и поэтому мы — пара десятков геологов, загруженных по горло иного рода раздумьями — решили разобраться с этой неприятностью позже, отложив бурение сквозь пески на завершающий этап нашей экспедиции. Остановившись у заранее намеченного места, мои коллеги начали готовиться к изучению горных пород. Мне же, в свою очередь, поручили разузнать у местных племен, нет ли поблизости какого-нибудь другого оазиса, ведь путь к отмеченному на наших картах был заказан для громоздкой бурильной установки, наверняка оставшейся бы в толще песков в качестве памятника добравшейся и в эти глухие края цивилизации. А проведение многих недель, а может, даже месяцев исследования под невыносимо жарким светилом, да еще и в десятках миль от живительной влаги можно было приравнивать к самоубийству. За время моего отсутствия каких-либо интересных открытий в исследовании горных пород не было обнаружено, кроме выявленной в их составе застывшей лавы, что лишь подтверждало множественные догадки. Следы вулканической магмы могли свидетельствовать о том, что многие тысячи лет назад здесь, помимо тектонической активности, имели место быть плодородные земли, подобные тем, что лежат вдоль берегов дряхлого Нила. Но после, по чьей-то всевышней воле, они были поглощены седыми песками, навеки упрятавшими их от солнечного света. Путь до крупного местного поселения был не близок, а мое передвижение на упрямом верблюде, норовившем при каждом удобном случае опуститься на колени или пожевать редкую поросль колючек, никоем образом не ускоряло такое путешествие. Но, вопреки вашим ожиданиям, это обстоятельство ничуть не смущало меня. Я восхищался неизбывным величием песчаного океана, раскинувшегося тут до самого горизонта. Он нес свои воды под раскаленными солнечными лучами, превращаемыми здесь в губительное пламя. Адский жар терзал меня с излишним пристрастием, но я ничуть не роптал на его бесовское пекло. В моей голове он представал незримым вершителем, наместником, получившим власть над этими угодьями, возможно, по необъяснимой случайности, а может, и путем умышленного решения, основанного на желании оставить что-то в тайне. Так или иначе, этот древний страж отменно выполнял возложенные на него обязанности, ведь до момента нашей экспедиции в пустыне находились лишь небольшие племена бедуинов да несколько десятков погонщиков, неустанно ведущих свои караваны вдаль. Что найдем мы в песках этой забытой земли, а какие тайны еще предстоит разгадать нашим потомкам? Да, тогда я даже не мог помыслить о том, что подобные желания лишь поспособствуют освобождению древнего зла, томящегося под праведными оковами, наброшенными безлюдием, однообразием и невыносимой жарой.

Последняя бы в край доконала меня, одиноко плетущегося на старом верблюде невесть в какие дали, если бы не показавшийся на горизонте скромный отблеск приближающегося каравана. Направив в его сторону свой упрямый кабриолет, я затрусил по вздымающемуся бархану с четким намерением расспросить усталых погонщиков. Не без усилий приблизившись к каравану, состоящему из четырех верблюдов, навьюченных многочисленным грузом, я спешился и проделал оставшееся расстояние своим ходом, ведь мой ретивый скакун наотрез отказывался двигаться дальше, недовольно фыркая от незнакомых запахов. Погонщики оказались приветливыми людьми, слегка напоминающими европейцев. Как позже выяснилось, это было семейство, смешавшее свою кровь с английской несколько поколений назад. Мы изъяснялись смесью языков, включающих в себя как исконные наречия здешнего мира, так и ломаные европейские диалекты, перемежающиеся с многозначительной жестикуляцией. Но такая скученность нисколько не мешала нам понимать друг друга. Для удобства читателя, я опущу все моменты, напрямую не касающиеся моего рассказа, оставив лишь самый главный разговор. Мне удалось разузнать, что в этой части пустыни находятся несколько оазисов, могущих послужить нашей научной экспедиции. Я внимательно слушал и отмечал на карте места их нахождения. Но само наличие островков жизни или акведуков мало беспокоило меня, ведь далеко не к каждому можно было подобраться вместе с передовой бурильной установкой. После объяснений этой проблемы по рядам погонщиков прокатилось странное замешательство. По завершении недолгой заминки старший произнес фразу, дословная передача которой не имеет никакого смысла хотя бы потому, что неумолимый бег времени стер из моей памяти ее конкретные обороты. Но суть этого высказывания я запомнил явственно. Погонщик рассказал, что есть в здешних краях одно место, идеально подходящее для наших исследований. Неподалеку от точки пребывания экспедиции, из самого центра пустыни, исходит небольшая линия всеми забытой старой римской дороги. Точного предназначения сего сооружения, бесцельно выныривающего из недр раскалённого песка и так же ненароком исчезающего за четверть мили до заброшенного оазиса, никто никогда не знал. Поговаривали, что дорога эта ведет к потонувшему в бездушных песках храму какого-то древнего божества — героя темных мифов. Сами погонщики не верили в подобные байки, рожденные еще далекие тысячи лет назад средь местных обитателей. Но последние свято чтят старинные поверья, обходя за добрые десятки миль тот край, пронизанный забвением и девственным безмолвием. Тогда, в эпоху максимального научного прогресса, никто не мог поверить в то, что видимый нами мир отнюдь не находится в полном подчинении царицы-науки. Прогресс мчался диким аллюром, ставя перед собой все новые и новые цели, покоряя новые и новые горизонты. Человечество было готово поворачивать реки вспять, осушать моря и рыть каналы, соединяющие бурные океаны, совершенно не подозревая, какой урон оно наносит самому себе путем этих существенных изменений. Люди не могли помыслить о том, что все их деяния рано или поздно приведут к ужасному финалу, которого могло бы и не произойти, не будь наша сущность столь дотошным ценителем разгадок. И тогдашний я, примкнувший, подобно безвольному барану, к общему стаду научных властителей, тоже не поверил во все эти сказки о древних силах зла, покоящихся в настоящей колыбели мрака где-то в недрах утомившейся земли. Но слова о старом заброшенном храме, произнесенные с некой неохотой, зацепили мой интерес намного больше, чем смутные рассказы о мифах седой старины. Услышав мои подробные расспросы, погонщик скривился в каком-то отвращении, но за мгновение вновь переменился в лице, сказав, что у них нет времени на детальные толкования, ведь неведомый путник и так надолго задержал их передвижение. Но не успел я, охваченный желанием отыскать старинный храм, хоть что-либо возразить, как один из моих собеседников подскочил ко мне, держа в руках старинную книжицу. Сперва мое внимание вовсе не приковал этот серый фолиант, с виду напоминающий Ветхий Завет. Но после нескольких слов погонщика, охарактеризовавшего сей экземпляр как полное собрание мифов Аравии, мое мнение изменилось. Я понимал, что среди того безумного бреда, сочиненного далекими предками здешних поселенцев, наверняка есть хоть малейшие упоминания о погребенном в песках здании, возможно, хранящем древние артефакты или утерянные знания. Я изъявил твёрдое желание купить этот дряхлый пергамент, не скупясь на деньги, которые погонщики приняли с особым благоговением. Несмотря на обычаи своих предков, они были торговцами, и от получения очередного мешочка звенящего золота не могли отказать. А цену за книгу купцы заломили заоблачную, но, к их великому счастью, получили плату мгновенно и в полном объёме. После прощаний старший, дошедший со мной до самого моего верблюда, мерно жевавшего какую-то тусклую дрянь, через силу, порожденную скупой почвой здешних мест, произнес фразу, которая рокотала в моих ушах многие сотни дней после случившейся трагедии:

— Мифы Аравии поражают своей нелепой неправдоподобность, но кто знает, воистину ли правдоподобен привычный нам мир...

Ночь застала меня на обратном пути. Погруженный в прочтение ветхой книги, я совершенно не заметил, как палящие лучи дневного светила нырнули за горизонт, оставив лишь мрачное марево, расплескавшееся на западе. Отложив фолиант, я любовался невообразимыми красотами ночного царства темных песков. На том месте, где днем находились помертвелые останки дряхлой скалы, раскинулся теперь немыслимой неотразимости волшебный край. Непередаваемые звуки сумеречной пустыни сливались со свежими потоками ночного ветра, кружащего небольшие песчинки в серебряном танце. Сияние безмолвных звезд, окрашенное мистическими оттенками закатного небосвода, пробивалось из-за темнеющего силуэта крошащихся гор, напоминая райские дали, отделенные от человечества единственным шагом, преодоление которого оставалось неподвластным для простых смертных... Чудилось, что вот сейчас там, за истерзанными ветром скалами, покоится недостижимая сказка, манящая своей желанной ширью, смешанной с нотками неуклонной недоступности. Дневная жара спала, уступая место ночной прохладе, вступающей в свои права подобно великому повелителю, одним лишь желанием превращающему гиблые угодья в обетованную страну. Эта страна, полная загадочности, сохранившейся с тех самых времен, в которых еще было место чудесам, наполняла мою душу трепетом древнего человека, узревшего всю мощь и величие стихий. Возможно, истинная прелесть нашего мира и заключается в подобных тайнах, создающих атмосферу загадочности бытия, окружающего наши умы со всех сторон. И кто знает, что останется от этой душетрепещущей атмосферы в тот момент, когда человечество объяснит все окружающие его мистерии. Мы можем лишь с восхищением наблюдать их отдаленные проекции, пробуждающие в нас подлинные начала, принятые именоваться чудесными ощущениями счастья. Но попытки объяснить природу возникновения этих ощущений приведут лишь к их полной утрате. Может быть, среди этих тайн есть иные, обратные тому ужасному откровению, рассеянному нами в аравийских песках. Такие, познание которых лишь принесет благо и развитие всей цивилизации. Но стоит ли нам лишаться того смысла, заложенного всевышним естеством в наше сознание, который заставляет нас жить среди таких вот тайн.

Добрался я до нашего лагеря далеко за полночь, уставший и крайне пораженный красотами тропической пустыни. Коротко рассказав своим коллегам все, что услышал от погонщиков, я отдал им карту с отмеченными местонахождениями оазисов и указал на тот, к которому вела архаичная дорога. Предупредив, что те места являются для племен запретными и что наше изучение может вызвать немалый шум, я, с чувством выполненного долга, направился спать. Несмотря на всю усталость, накопившуюся за столь насыщенный день, я долго не мог уснуть, то на несколько минут впадая в тяжелую дрему, то вновь стряхивая оковы туманной дымки сновидений. Меня переполняли мечтания о древнем храме, хранящем немало ответов на здешние тайны. Прочитанное в старой книге, несмотря на всю свою мифологичность, цепляло мое измученное сознание, пробиваясь сквозь беспокойный сон смутными картинами прошлого. Мифы эти погружали читателя в те далёкие времена, когда здешняя пустыня ничем не отличалась от жарких, но плодородных земель Месопотамии. Во времена только зародившихся цивилизаций, когда Нил переживал расцвет, раскинув несчетное количество полноводных русел до самых отдаленных концов собственных владений. Это обстоятельство вновь, хоть и косвенно, но подтверждало нашу теорию о бывшем плодородии здешних почв. Вычурность текста лишь сбивала с мысли, мешала сконцентрироваться на поиске нужных строк, относящихся к ушедшему в толщу песков древнему храму какого-то темного божества. Но я не был бы собой, если бы не отыскал в этой куче мифов, перемежающихся с описательной мощью древнего слова, нужный мне сюжет. Оказалось, что многие сотни поколений назад люди этих мест верили, что наш мир — апогей счастья и неги, которому не дают приблизиться к земному раю высшие силы, так называемые Бестелесные Владыки, преследующие лишь одну цель: напитаться жизненной энергией, дабы вновь обрести былое могущество. Ведь, по древним поверьям, эти Владыки и были истинными создателями Вселенной, но, по мудреному стечению обстоятельств, которое было описано настолько непонятно, что мне не удалось проникнуться даже поверхностной сутью, они были заточены на Земле — заключительной из созданных во всей Вселенной планете. Потратив последние силы на напитание каменной глыбы жизнью, Бестелесные тихо ждут своего часа, момента, когда им удастся высосать растущую силу планеты и вырваться из ее недр. Считалось, что чем плодороднее и живописнее местность, тем ближе она к точке покояния древнего сумрака. В подобных местах возводили храмы, выполняющие функции глухих темниц, сдерживающих злые силы. Подобного рода сооружением являлся и тот стертый с поверхности храм, о котором с таким нежеланием говорили погонщики. Он находился в самом центре процветающего края, воззрившись с властным величием на мелкие постройки тамошних поселенцев. Самое удивительное: храм не имел названия и часто обозначался в книге как "Усыпальница Бестелесных". Имен у самих Бестелесных не было; считалось, что разговоры о них дают силу этим властителям зла. Наверное, именно поэтому сия книга была написана столь странным слогом, старательно обходящим подобные запреты. Дальше мифология пускалась в описания всевозможных ритуалов, проводимых на самом верхнем ярусе храма. Пролистав это не относящееся к моим интересам место, я вычитал в самом конце книги следующую легенду. Предания о Бестелесных Владыках потихоньку начали стираться из сознания новых поколений. Этому способствовала запретность любых тем, связанных с Бестелесными. А вместе со становлением египетского могущества храм стал местом поклонения богу Ра. Прошло несколько веков с того момента, когда люди полностью позабыли истинную сущность подобных построек. И в один далекий год на этой земле начали происходить странные, необъяснимые вещи, ознаменовавшиеся кровавыми оттенками лунного диска. Будучи ранее плодородной, почва перестала давать щедрые урожаи. Растущие в тамошних местах зеленые гиганты начали сохнуть и крошиться, превращая все свои многовековые побеги в жалкие сухие ветки. Молодые кусты и деревья засыхали на корню и не давали никаких плодов, как бы их не орошали. Вода, находящаяся здесь в изобилии, уходила под землю, оставляя за собой лишь потрескавшуюся почву. Наступил голод и мор, люди молили богов о пощаде, но те не внимали их молитвам. Обезумевшие от голода и жажды животные, словно околдованные могучим шаманом, толпами собирались вблизи древнего храма, уже многие сотни лет как утратившего свое истинное предназначение. Буквально за месяц все здесь засохло и истощилось, все, что только находилось на громадной площади нынешней пустыни, будто из него высосало последние соки что-то незримое и могучее. Люди покинули эти места, оставив обезумевших животных, рвущихся во врата обезлюдевшего святилища. Они ушли вслед за Нилом, огромное число русел коего исчезло буквально за считанные дни. Не прошло и нескольких лет, как покинутая пустошь покрылась многометровым слоем седых песков, появившихся там как из ниоткуда. Этот факт просто вводил меня в ступор, ведь пустыня никаким образом не могла образоваться в столь короткие сроки. Я очень долго думал в тот день, раз за разом представляя всю эту картину, и так и не дошел до хоть какого-нибудь разрешения, уверив себя в том, что это всего лишь легенда.

Прошла неделя нашей экспедиции, прежде чем мы завершили этап исследования горных пород и принялись за пески. Я рассказал своим коллегам о всем прочитанном в книге, делая упор на затерянный храм, засыпанный вблизи от заброшенного оазиса. После недолгих обсуждений мы решили отыскать его, попутно исследуя состав грунта, и уже через пару дней находились в месте, отмеченном погонщиками на моей карте. Описание местности, в которую мы кое-как доставили все оборудование, не имеет особенного смысла, за исключением некоторых интересных деталей, которые я постараюсь передать достаточно скупо, ведь мой рассказ, длящийся уже приличное время, только начал подбираться к самому́ ужасному действу. А детали эти, по большей своей части, заключались в мертвенном духе покинутости давно заселенных просторов. Казалось, что из этих мест не просто исчезла любая жизнь, но и забрала со своим уходом что-то важное, присущие каждому ландшафту. Непонятная тревожность не покидала нас с этого момента до самого конца экспедиции. Бурение началось задолго до моего прямого участия и продолжалось пять дней, за которые не было обнаружено ничего кроме обычного, чуть смешанного с глиной песка. Все это время я вместе с напарником занимался изучением почв самого оазиса. Странно, но они нисколько не отличались от обычных для подобных островков жизни грунтов. Это никак не могло объяснить столь исполинские размеры и толщину финиковых пальм, покрытых непонятными серо-желтыми образованиями на их огрубевшей коре. Ночи здесь были холоднее, чем в первом месте нашего исследования, пока не дававшего никаких, даже мало -мальских открытий. Аномальных холод словно доносился из-под мертвенного покрова бесчувственных песков, будто не отдающих, а поглощающих дневной жар. Нервное напряжение нарастало, подкрепляемое не только странным влиянием этого места на психику, но и отсутствием хоть какого-либо продвижения в наших поисках. Сколько бы не работала мощная буровая установка - все было тщетно. Бескрайнее море песка уходило вглубь на многие футы, не позволяя нам добраться до почвы. После недели подобной работы на пределе психических возможностей подавленные исследователи хотели было закончить это бессмысленное дело и признать, что даже самая современная наука и техника еще не способны победить силы природы, но вдруг наш бур наткнулся на невероятно спрессованный пласт песка. Аккуратное бурение продолжалось еще половину дня, покуда дряхлый грунт не провалился, открыв нашему взору тёмную бездну, пахнувшую смрадом, покоящимся там многие тысячелетия. В этот момент нашей радости нашей не было предела… Остаток дня прошел в волнительном напряжении, сопутствующем расширению провала. Мы были в предвкушении, надеясь если не отыскать старинный храм, то хотя бы сделать величайшее открытие, связанное с устройством здешней литосферы. Но каким бы ни было наше рвение, работать в темноте холодной пустынной ночи мы не решились, теша себя уверенностью в завтрашнем научном прорыве. Засыпать неподалеку от разверзшегося жерла древнего мрака даже самым рьяным приверженцам науки было как-то не по себе. Подобный страх совершенно естественен, ведь неизведанное пугает намного больше, чем самая ужасная опасность, о которой ты будешь заранее предупреждён. Сумерки, ранее казавшиеся мне волшебными, на этот раз были мрачными тенями, вырывающимися из огромного провала. Звезды приблизились к земле и глядели своими тусклыми ликами туда, откуда готовились вырваться их создатели. Легкий ветерок исчез, оставив в давящем на грудь воздухе кристальную недвижимость. Природа, предчувствуя что-то недоброе, затаила свое дыхание. Лишь исполинские пальмы бесшумно высились над нами, подкрепляя атмосферу безысходного ужаса, освобождённого нами в тот день. Луна, ранее бессмысленно катившаяся по ночному небосводу, словно бы покрылась красным налетом и начала затягиваться едва видимой алой дымкой.

Свежесть раннего утра разогнала ночную тревожность, оставив лишь неподдельный интерес к изучению провала. Бурение позволило выяснить, что в некоторых частях пустыни под толщей песков есть громадные полые пространства, наверняка связанные с какими-нибудь странными титаническими процессами. Дальнейшее изучение подобных пространств было возможно только при непосредственном пребывании в их зловонных внутренностях. Благо, мы предполагали возможный спуск в жерло потухшего пустынного вулкана для изучения самых глубоких слоев здешней земли, до которых не в состоянии был добраться даже новейший бур. В связи с этим, у нас имелось все необходимое снаряжение для подобного рода задач. Спуск был спланирован и подготовлен в самые короткие сроки так, что уже в полдень мы были готовы начать внеплановое мероприятие. Участие в нем принимали пятеро исследователей, в число которых попал и я, невероятно довольный тем, что смог упросить ведущего геолога взять меня в это опасное погружение. Провал оказался не таким глубоким, как мы предполагали. Размотавшаяся всего на 20 метров веревка позволила мне почувствовать под ногами твердую почву. После того, как в провал спустились все пятеро исследователей, совокупный свет наших ярких фонарей, закрепленных на защитных касках, начал выхватывать из темноты контуры подземных пустот. Мы находились посреди громадной каменной площади, сложенной так же прочно, как и сохранившаяся до наших дней старая римская дорога. Смрадный воздух, застоявшийся здесь со времен египетских фараонов, не давал вздохнуть полной грудью, проникая в легкие своими гнилостными потоками. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, и присмотревшись к месту, мы, к моей невообразимой радости, осознали, что находимся на огромной крыше какого-то величественного строения. Пространство под пустыней раздавалось недалеко, едва огибая громадное здание, и заканчивалось стенами из прессованного песка, смешанного с глиной. До сих пор не понимаю, как нам удалось начать бурение именно в том месте, под которым находилась эта зловещая обитель. Может, этому поспособствовал выбор удобного места, совпавший с подобными размышлениями древних строителей, а может, сам храм, а вернее тот ужас, который был запечатан в его недрах, желал, чтобы мы очутились под его величественными сводами и заглянули туда, куда был заказан путь любому… Мне, несмотря на неподходящую обстановку, было поручено как можно точнее и объемнее записывать все, что мы могли наблюдать при своего рода разведке. До самого сегодняшнего мига из моей памяти не стираются воспоминания тех минут, когда я, опустившись на колени, строчил в еле освещенный журнал все, что диктовал мне ведущий исследователь, добавляя от себя некоторые замечания, уточнения, оговорки, и сопровождая все рисунками, сделанными не слушавшейся от волнения рукой. Этот журнал в дальнейшем мог послужить незыблемым доказательством того, что древние мифы этой загадочной земли — далеко не пустые выдумки, а великая истина… Но, к счастью или к сожалению, мои рукописи навсегда остались лежать там, в недрах непроглядного провала.

После изучения абсолютно ровной крыши мы решились спуститься вниз, ко входу. Крошащаяся от времени каменная дверь была полуоткрыта. Создавалось такое впечатление, что храм манит нас, приглашая поучаствовать в ужасающем действе, рожденном еще во времена кровопролитных жертвоприношений. Оно подпитывалось и неведомым желанием проникнуть внутрь и скорее двинуться по мрачному святилищу. Желание это исходило не изнутри наших рациональных разумов, а было продиктовано иным, невообразимым образом. Мы безрассудно поддались ему и уже через пару минут стояли под глухими сводами древнего здания, остолбенев от того, что открылось нашему взору в его стенах. Многочисленные колонны были устремлены в темную бездну далекого потолка. Стены, покрытые непонятными рисунками, изуродованными странным тиснением, создавали ощущение сжимающегося пространства. Здесь смешивались два древних культа, давно канувших в небытие скоротечных веков. Внутри храма бок о бок были расположены замшелые статуи египетских божеств, которые даже после своей кончины, наступившей в связи со смертью их последних почитателей, продолжали властно взирать на посмевших потревожить их покой чужеземцев, и непостижимые руны, выбитые на полу рукою всесильных камнетесов древности. Эти знаки складывались в узоры, создающие ощущение безграничных знаний, владение которыми было утеряно многие тысячелетия назад. Все эти рунические изгибы были вдвое старше египетских атрибутов, прибывших в эти места незадолго до наступления пустыни. Копоть от бесчисленных факелов плотным слоем покрывала фрески, посвященные поклонениям чудовищным богам древнего Египта. Но руны оставались нетронутыми силами огненной стихии. Они насмехались над жалким иноверьем слепых невежд, решивших затмить своими ничтожными божествами величие истинных владык. Воздух здесь был хоть и гнилостно-старым, но отнюдь не застоявшимся. Он нес в себе некую энергетику, приобретенную от множества культов, совершающих здесь разного рода пугающие поклонения. Флюиды подобной атмосферы поселились в наших душах зернами трепетного благоговения, которое мы исподволь питали к загадочности этого места. Здешний мрак отличался от ночных сумерек или тьмы подвальных помещений. Он обитал тут слишком давно, в связи с чем стал диким, густым и ненасытно голодным. Мы двигались словно под гипнозом, завороженные этим первозданным памятником древних верований. Громадное пространство, расступавшееся перед нами, приглашало вдаль, туда, где, по нашему мнению, находились настоящие тайны и утерянные знания. Продвижению способствовали и мягкие потоки свежего воздуха, вкрадчиво стелящегося по самому полу. Чем дальше мы шли вглубь забытой всеми темницы, тем меньше сил оставалось противостоять дьявольским чарам, зовущим нас в свои мрачные владения. Сознание погружалось в топкую полудрему, достаточную лишь для передвижения и мало-мальского осмысления своих неподконтрольных членов. В какой момент наш разум был захвачен этим все нарастающим наваждением мы понять не успели. Может быть, так действовал землистый воздух, напитавшийся многочисленными хвальбами и жертвами. А может, такое воздействие начало пагубно влиять еще на поверхности, вблизи заброшенного оазиса с кристальной водой и аномально исполинскими пальмами.

Не уверен, что, даже получив ответ на этот вопрос, я бы смог предотвратить ужасающее явление мрака, которое произошло буквально через полчаса после того, как я и еще четыре геолога стали замечать странный бурый налет, покоящийся на древних рунах. Сперва он был неприметным, едва пробивающимся сквозь копоть и гнилостную сырость дальних углов, но потом, словно набирая силу, он начал покрывать практически весь пол, вздымаясь странными наростами шипообразной формы. Волокнистая структура этого налета мягко пружинила под не слушавшимися ногами, продолжающими шагать вперед против воли их обладателей. Невероятно странное ощущение захватило меня в тот момент. Я явственно осознавал, что подчиняюсь какой-то высшей силе, заманивающей меня в свое логово, но одурманенное сознание не позволяло бить тревогу. Мы попали в странного рода ловушку, спасения из которой уже не было. Нам оставалось лишь немо наблюдать за тем, как наши безвластные тела движутся куда-то во мрак ужасного подземелья. Вскоре все стены, статуи и фрески были покрыты этим странным бурым налетом, явно не земного происхождения. Он проминался под тихими шагами, трескаясь и рассыпаясь в мельчайшую пыль, свисал уродливыми сталактитами с лиц египетских божеств, создавал совокупную картину необъяснимого ужаса. Позднее начали появляться настоящие глыбы подобной субстанции, внутри которых были полностью погребены древние статуи. Теперь налет заполнял все пространства, захватывая даже потолок. От былого грандиозного храма не осталось и следа. Лишь жалкие очертания едва вырывались из-под этого паразитического налета, поглотившего все красоты древнего строения. Несмотря на заторможенность, я начал различать главную особенность, присущую всей этой чудовищной скверне. Она слоилась так, словно вылетела из тьмы храма с бешеным ветром, который, по странной случайности, оставил в сохранности все, что должен был разломать в щепы. Последнее мое смутное воспоминание было полностью посвящено еще одному провалу, уходившему в чернеющую пустоту древних катакомб. За дверью, из тьмы, во весь человеческий рост высились хаотично направленные колонны, слепленные все из той же аномальной материи. Дальнейшее прохождение было стерто из моей памяти странным забытием, пожалованным мне в дар от самого Всевышнего. Но, как бы долго не длилось беспамятство, окончательный аккорд всего адского действа я пережил в здравом сознании. Почему волею судеб именно я был избран узреть достоверную сущность того обезображенного морока, что дремал чересчур чутким сном в пустынных гротах? Очнулся я один в тесном помещении, переполненном зловонным кошмаром. Я стоял на четвереньках в чудом уцелевшей каске, еле освещавшей все окружавшее меня пространство. Ах, почему же фонарь не разбился… Товарищей моих рядом не было, вещей и журнала тоже; я не знал, сколько плутал в этом проклятом лабиринте. Взор мой, устремленный в дальние провалы темницы, выхватил из мрака странный лаз. Свежий ветерок, сперва шелестящий по полу еле ощущаемым потоком, усиливался с каждым нашим продвижением, а здесь он обрел достаточную силу, чтобы уверить меня в близости поверхности. Превозмогая боль, я исступленно пополз к месту, откуда веяло свежестью настоящего пустынного воздуха, но эта была ловушка… Добравшись до первых сталагмитов, я с воплем отпрянул назад, осознав всю безысходность своего положения. Колонны эти, окутанные застывшей субстанцией, были ничем иным, как окаменевшими заживо животными, описанными в книге древних мифов. Небольшие коровы, больше похожие на коз, овцы, лишившиеся пышной шерсти, и десятки других неизвестных науке видов. Они мутировали в своих саркофагах, скрывших их тленные тела в жутких объятиях. У одних из брюх торчали скрюченные лапы, больше походящие на рудиментарные отростки каких-то гуманоидов, у других на месте голов находились ужасные жвалы. Вакханалия этих мутантов, поддавшихся тому-же бездушному кличу бездны, сгрудилась здесь, вблизи входа в ее мертвенные чертоги. Это я понял благодаря нетронутым налетом рунам, которые изображали запечатанные неведомой силой врата. Полчища животных, мерзкий налет и усиливающийся ветер, больше не казавшийся мне спасительным, сложились в единую картину, сулящую всему миру только смерть и разрушение. Не успело меня посетить полное осознание всего, что я увидел своими глазами, как из провала со страшным рокотом вырвался ужасный порыв маразматического смрада, сопровождающийся истошным воем неземной природы. Вой этот расколол все оковы древних животных... Слава всем богам, оберегающим нашу грешную землю, что мне не довелось увидеть дикую пляску их отвратных трупов, кружащихся в зловещих потоках тошнотворного дыхания бестелесных владык. Еще один, сразу последовавший за первым, изохорный поток подхватил меня и метнул в стену так, что я даже не успел попрощаться с жизнью. После сильного удара я упал лицом прямо в опротивевший налет и, лишившись чувств, был заживо погребен под пеплом этой гнилостной плесени. Она сжимала все мое истерзанное тело, давая о себе знать даже за гранью нашей реальности. В ином мире, в который перенеслось мое истощенное создание дабы пережить адские страдания, уготованные тому, кто осмелиться потревожить покой самих Бестелесных. Почему второе забытье не было просто тьмой… Я не имею никакого понятия о том, что происходило дальше с моим бренным телом, ведь в те мгновения мой разум затух, оставив лишь чувство падения, в котором моя душа все набирала скорость, несясь навстречу неизбежности… Остановившееся время превратилось в материю и словно струилось вниз, увлекая меня в свой рокочущий водоворот. Перед моим взором мелькали древние сюжеты, связанные с этим храмом и его заключёнными. Они менялись один за другим, без остановки, не давая ничего разобрать. Не существует никаких слов, которые были бы способны описать хоть толику, небольшую тень всего, что мне пришлось созерцать в этих видениях. Жуткие кадры непередаваемой хроники с невообразимой скоростью пролетали насквозь мою незримую сущность, в которую я был перенесен волею истинных правителей этого мира. Правителей, приносящих с собой лишь кровь, разрушение и ужас, противоестественные человеческой сущности. Но эти истинные отродья бескрайней жестокости, в силу своего незримого бытия, не имеют своей прямой целью навредить человеку. Это абстрактное зло не знает ни морали, ни законности. Ему абсолютно наплевать на жалких людишек, копошащихся на громадной планете. Оно существует по столь сложным принципам, что человеческий мозг просто не в состоянии их осознать. Мы для него — убогие букашки, не достойные никакого внимания. Это зло не имеет даже привычной нам формы или тела. Возможно, оно состоит из неизвестных науке материалов и является проявлением не углеродной жизни, а может, и не состоит вообще. Оно находится на такой вершине развития, что просто не может понять наши страхи, моральные кодексы и извечные желания познать этот мир. Мы существуем словно в разных измерениях, лишь изредка пересекаясь, неведомым образом взаимодействия друг с другом так, что ни одна из сторон этого взаимодействия не подозревает о самом факте такого процесса. А главное: наш мир невообразимо безграничен, но, не смотря на всю эту бескрайность, человечеству все же приходится ютится среди множества иных, находящихся вне власти наших чувств скоплений разумной материи. Они могут напоминать свой сутью как безобидные тени, так и самих Бестелесных, которым под силу одним лишь своим дыханием обратить все окружающее пространство в пылающий ад. Мы не в силах с ним договориться, попросить отступить или отсрочить столь печальный финал. Это будет похоже на жалкие попытки пообщаться с микробами или провести научную беседу с далекими звездами. Ведь человек просто не в силах войти в продуктивный контакт хоть с кем-то, кто не является его собратом по виду. Именно поэтому не стоит тревожить покой таких сущностей своими бестолковыми исследованиями, ведь способ адекватного противодействия тому, что не доступно осознанию, просто не может существовать.

Понимание таких откровений посещало мои мысли в секунду буйства потоков неведомой силы, мчащих меня сквозь бесконечную толщу видений. Я выхватывал из этого небытия множество ужасных картинок, навсегда оставшихся в моей памяти. Но ничто не длится вечно. Даже самые невыносимые минуты рано или поздно сменяются, уходят, остаются в прошлом. Пришел в себя я уже на поверхности, практически засыпанный песком. Преодолевая боль, я кое-как выбрался из-под насыпи и обнаружил, что нахожусь за километры от места нашего спуска. Но промелькнувшая радость спасения тут же сменилась отчаянием. Стихии пустыни неистовствовали. Из того места, где находился лагерь исследовательской экспедиции, сейчас до самого небосвода поднимался громадный торнадо. Кроме невероятно сильной бури, сгустившиеся тучи осыпали пустыню невообразимым количеством молний. Грохота и свиста было не слышно, наверняка в связи с тем, что я оглох, еще не приходя в сознание. Именно отсутствие звуков не дало мне сразу узреть еще одно буйство природы. Давным-давно потухший вулкан вновь извергал облака пепла и потоки лавы, бегущие по его склонам в песчаные дали. Казалось, что торнадо высасывает все краски из и без того однообразного ландшафта. Ужасная боль, как физическая, так и моральная, не позволила мне долго созерцать результат нашего бурения, вновь увлекая меня в темноту забытья. Уже после я узнал, что меня подобрали люди местного племени. Но и такое торжество преисподни было не главным последствием наших исследований. Пока я проходил лечение в каирском госпитале, началась Первая мировая война, унесшая бесчисленные множества жизней. Когда я пошел на поправку, меня сразу из госпиталя призвали на фронт. Я хоть и не держал в руках оружие, а лишь занимался возведением фортификаций, но смог увидеть самые ужасающие сюжеты этой кровавой бойни. И каждый день этой войны пронизывал мое сердце не только содроганием, но и ужасным раскаянием. Я винил себя во всех происходящих на протяжении почти пяти лет зверствах и даже пытался окончить свою жизнь, наткнувшись на вражескую пулю. Вы спросите, почему я так уверен, что это связано с освобождением древнего сумрака? Мне не дает права сомневаться в этом книга мифов Аравии, говорящая о жестоком кровопролитии, следующим за катастрофой, описанной на последних страницах книги… А главное — я наблюдал эту бойню в своих видениях, начавших преследовать меня с того самого дня, когда мне довелось заглянуть в жерло пышущей бездны. Они остались со мной… Я знал каждую сцену, каждый ужасный миг этого богопротивного противостояния, словно переживая все снова и снова. Даже то, что мне не довелось видеть собственными глазами, уже было запечатлено в памяти и не поддавалось забвению. Рассказывать об этой истории я никому не стал, ведь смысла в этом не было никакого. Люди, увлеченные научным бегом, вряд ли сочли бы меня нормальным, услышав о бестелесных владыках, страшных бедствиях и вреде безграничного желания познать мир. Что стало с моей экспедицией и с теми местами, в которых буйствовал ужас, я не знаю. Знаю лишь то, что наш плачевный пример не стал преградой дальнейшим исследованиям. Изучение тропических лесов, покорение сибирской и канадской тайги и высадка на обоих полюсах лишь подтверждают ненасытное рвение этих глупцов. И самое страшное - то, что вот сейчас, когда я заканчиваю писать свое душеизлияние, уже снаряжается или даже снаряжена экспедиция в те самые места, из которых я бежал в ужасном помешательстве. Самый главный урок истории заключен в том, что никто и никогда не извлекает из нее уроков… Вы можете сочти мой рассказ бредом душевнобольного человека, но, уверяю вас, оставьте все попытки дотошного изучения нашего мира, пока они не обернулись для всех нас чем-то еще более ужасным.

***

На город спустилась тихая летняя ночь. Погружающийся в туманность полудремы мир замедлял свою оживленную суетность. Жизнь готовилась отойти в царство Морфея так, как делала это долгие годы до нынешнего мига и как будет делать столетия после. Тусклый мерцающий свет слабой настольной лампы с трудом пробивался сквозь неплотную завесь шторы окна четвёртого этажа. В старой, но опрятно заставленной квартирке не спали… За письменным столом возле окна сидел пожилой мужчина в ночной рубашке. Несмотря на его одеяние, седовласый ученый отнюдь не готовился ко сну. Его усталые глаза пробегали по строкам, статные шеренги которых выстроились на гербовой бумаге, как на столичном параде. Но старик не находился в привычной реальности. Мир воспоминаний унес сознание ученого в свои бездонные чертоги. Написанное оживало, создавая яркие образы и детализированные сцены той истории, воспоминания о которой, как на зло, были чересчур яркими. Взор его утомленных глаз отражал те душевные терзания, гложущие сердце этого старца уже многие беспросветные годы. Эти терзания подкреплялись горьким осознанием того, что вскоре может повториться зловещий апокалипсис, виновником которого когда-то стал сам геолог. Тишину теплой летней ночи нарушал разноголосый хор кузнечиков и других маленьких жителей тьмы, поющих оды далеким звездам. Эти вечные небесные странники смотрели на нашу планету с каким-то неутешительным угрюмием. Все было безмятежно в эту тихую свежую ночь, все, кроме души геолога… Ведь в эти минуты его взгляд постепенно заполнялся темнеющей пеленой алого лунного диска, вынырнувшего из плена темнеющих облаков дабы предварить наступление 30 августа 1939 года...