Колыбель Нила

Небо на востоке только начинало сереть, разбавляя ночную чернильную тьму. Великий Нил, кормилец и убийца, спал, укрытый плотным одеялом тумана. Было тихо, так тихо, что треск сухих веток в костре казался оглушительным.

— Спи, мое дитятко, спи, мой малыш... — песня лилась не голосом, а стоном, вплетаясь в шум прибрежного тростника. — Пусть сон твой тянется, как эта река...

Нехбет не чувствовала холода, хотя утренняя роса уже остудила песок. В её руках был глиняный сосуд, ещё хранящий последнее тепло. Всё, что осталось от маленькой жизни.

Она шагнула в воду. Итеру встретил её ледяным спокойствием. Вода коснулась лодыжек, коленей, холодом пробираясь к самому сердцу, которое, казалось, уже перестало биться.

— Солнце восходит и придаёт нам сил, Нил же молчит... — шептала она, глядя, как первый луч бога Ра, кроваво-красный и безжалостный, прорезает горизонт.

День начинался. Мир просыпался для жизни. Но для неё мир закончился вчерашней ночью.

Нехбет разжала пальцы. Глиняный горшок выскользнул и без всплеска исчез в мутной глубине. Течение подхватило пепел, унося его к предкам.

— О Всевышний! Пошли же мне знак! — крикнула она в пустоту, и эхо испуганной птицей метнулось над водой. — Забери его! Дай его душе то, что не смогла дать я... Дай же ему то, чего у меня больше нет!

Река молчала. Только вода мягко толкала её в бедра, словно приглашая. Нехбет закрыла глаза. Она сделала вдох — последний глоток воздуха, пахнущего илом и горем, — и шагнула вглубь, туда, где дно резко обрывалось вниз.

Воды Итеру сомкнулись над её головой, отрезая звуки, свет и боль. Течение, сильное и властное, подхватило легкое тело, закружило его, как сухой лист, и понесло прочь от родного берега, вниз по реке, туда, где золотые купола дворца блестели под набирающим силу солнцем.

***

К полудню жара стала невыносимой. Воздух дрожал над водой, искажая очертания пальм на том берегу.

В священной заводи дворцового сада было спокойнее. Здесь пахло цветущим лотосом и дорогими благовониями. Царица Бетреш опустила ладони в воду, смывая пот с лица, но прохлада не приносила облегчения. Её душа горела в лихорадке, такой же, какая сжигала её сына в царских покоях.

— Даруй ему жизнь... — шептали её губы, повторяя молитву в тысячный раз. — Что же ты так со мной, Великий? За что отнимаешь единственного?

Она подняла заплаканные глаза и замерла.

В зарослях папируса, запутавшись в стеблях, что-то темнело. Сначала царице показалось, что это коряга, принесенная течением. Но потом она увидела руку. Бледную, тонкую руку, безжизненно лежащую на широком листе кувшинки.

— Стража! — крик Бетреш разорвал сонную тишину сада. — Сюда! Немедленно!

Вода забурлила от сапог стражников. Тело вытащили на горячий камень набережной. Девушка была мертвенно-бледна, её длинные мокрые волосы облепили лицо, как траурная вуаль.

Лекарь, прибежавший на крик, склонился над ней, приложил ухо к груди. Тишина. Он надавил на ребра, раз, другой.

Вдруг тело судорожно выгнулось. Девушка закашлялась, извергая речную воду, и сделала первый, хриплый, мучительный вдох.

Бетреш отступила на шаг, прижав ладонь к роту. В её голове, заглушая шум крови, звучали слова старой легенды: *«Живая душа умирающую спасет. И Нил священный благословит умирающую душу, да и оживёт она, умертвив ту живую...»*

Сама река выплюнула эту девушку к ногам матери умирающего принца. Это не могло быть случайностью. Это был ответ.

***

Тронный зал был погружен в полумрак, лишь узкие полоски света падали сквозь высокие окна, выхватывая из темноты золотые маски на стенах. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным ладаном и властью.

Фараон и царица восседали на возвышении. Они казались не людьми, а статуями, высеченными из камня.

Внизу, на коленях, дрожала спасенная девушка. Ей дали сухую одежду, но её все ещё била крупная дрожь — не от холода, а от животного ужаса перед величием тех, кто смотрел на неё сверху.

Царь подался вперед. Его взгляд, тяжелый, как каменная плита, пригвоздил девушку к полу.

— Скажи свое имя, дитя.

— Нехбет... — едва слышно выдохнула она, склонив голову так низко, что лоб коснулся холодного пола.

— Нехбет. Знаешь ли ты, что ты была спасена моей Царицей? Знаешь ли, кому обязана своим дыханием?

Она молчала.

— Я расскажу тебе легенду, — голос Фараона стал громче, отражаясь от стен. — Жизнь, которую река забрала, но вернула по воле царской крови, более не принадлежит тебе.

Бетреш, сидевшая рядом, сжала подлокотники трона. Её глаза лихорадочно блестели.

— Узри и ты, и все, кто тут стоит! — провозгласил Фараон. — Отныне твоя жизнь, которую мы вырвали у священной реки Итеру, принадлежит моему сыну Семерхету. Ему осталось видеть восход Великого Солнца лишь двадцать раз. Но ты... ты станешь его сосудом.

Нехбет подняла глаза. В них не было страха смерти. Там была лишь пустота той, кто уже перешагнул черту.

— Вы готовы к этому? — спросил Царь.

— Царица, вы даровали мне новую жизнь... — её голос был тихим, ровным, словно шелест песка. — Так гласит легенда. Значит, я дарована вам. Я готова. Я сделаю всё, что требуют от нас Боги. Отныне моя жизнь принадлежит вашему сыну.

Фараон скривил губы. Он видел в этом покорность рабыни, но ему было плевать на её чувства. Главное — результат. Он резко встал, и его тень накрыла Нехбет.

— Раз так, то сын мой будет жить! А ты отдашь ему свою жизненную силу у Истока, там, где начинается Итеру! — закричал он, и голос его сорвался на визг фанатика. — Пусть все узрят это! Пусть гонцы несут весть во все концы наших земель! Мы выступаем на рассвете!