Колыбельная для воина

В городе не оставалось целых окон. Стекла выбило взрывной волной, которая прошла месяц назад, и теперь проёмы зияли чёрными квадратами, словно город ослеп. Остались только рамы — одни забиты фанерой, другие завешаны тряпьём. В таких рамах ещё теплилась жизнь.

Мария Ивановна не уехала. Говорила соседям, которые уговаривали её эвакуироваться:

— Мне некуда. И Петька может вернуться. Как он меня найдёт, если я уеду?

Петька, её сын, пропал без вести в первые дни. Сначала числился «в расположении части», потом — «уточняются обстоятельства». Потом бумаги замолчали. Но Мария Ивановна знала: если не принесли похоронку — значит, жив. Значит, идёт домой. Может, раненый. Может, сбился с пути. Надо ждать.

Она жила в подвале своего же дома. Верхний этаж был разбит, но подвал — каменный, сводчатый — устоял. Там пахло землёй, керосином и сушёной мятой. Она развешивала на верёвке простыни, отгораживая уголок для себя, а остальное пространство оставляя пустым — для Петьки. На всякий случай.

Война научила её странному: ночь — самое шумное время. Днём была звенящая тишина, прерываемая далёкими хлопками. А ночью город оживал. Стучали колёса по разбитому асфальту, слышались приглушённые голоса, шаги. Иногда — выстрелы. И тогда Мария Ивановна замирала, прислушиваясь: не Петькины ли шаги?

Однажды ночью она услышала не шаги, а тихий плач. Как у ребёнка, но сдавленный, взрослый. Выглянула наружу. У разбитой калитки сидел парень в рваной форме. Он обхватил голову руками и раскачивался из стороны в сторону.

— Сынок? — позвала она тихо.

Он вздрогнул, вытер лицо.

— Я... я не...

— Заходи. Здесь холодно.

Она привела его в подвал. При свете коптилки она разглядела — совсем мальчик. Лицо в грязи и синяках, губы потрескались. Он дрожал.

— На, выпей горячего.

Он жадно выпил кипяток из жестяной кружки, обжёгся, не почувствовал.

— Они все... — начал он. — Наш взвод... а я...

— Не надо, — она положила руку ему на голову, как когда-то Петьке. — Не рассказывай. Просто отдохни.

Он смотрел на неё широкими, испуганными глазами.

— Меня найдут. Расстреляют.

— Не найдут. У меня тут никого не находят.

Она уложила его на тюфяк в углу, укрыла старой шинелью. Он пытался бодрствовать, но сон свалил его, как удар. И тогда она села рядом, начала тихо напевать. Ту самую колыбельную, что пела Петьке:

Спи, мой мальчик, спи, родной...

За окошком божья ночь...

Ангел крыльями укрой...

Парень всхлипнул во сне и прижался щекой к её ладони.

Через три ночи — новый гость. Не человеческий. Сначала она услышала шорох и тяжёлое дыхание у входа. Подумала — раненый. Взяла фонарь, вышла. В луже у стены лежал волк. Большой, серый, с перебитой задней лапой. Он оскалился, зарычал, но рык сорвался на хрип. В глазах была не злоба — паника.

Мария Ивановна не испугалась. В её жизни было слишком много страшного, чтобы бояться волка.

— И тебе досталось, — сказала она. — Иди сюда.

Она поставила на землю миску с водой, отступила. Волк не двигался. Тогда она вернулась в подвал, оставила дверь приоткрытой. Через час услышала, как он волочит лапу по ступенькам. Он вошёл и рухнул в дальнем углу, подальше от человека-мальчика, который спал беспокойным сном.

Утром парень, увидев волка, вскрикнул и схватился за нож.

— Не трогай его, — строго сказала Мария Ивановна. — Он тоже раненый. И тоже боится.

Она перевязала волку лапу тряпками, смоченными в самогоне (лекарство осталось одно). Волк скалился, но не кусался. Когда она запела колыбельную парню, волк приподнял голову и замер. Его жёлтые глаза сузились. Он положил морду на лапы и тихо завыл — в тон её напеванию.

Третьего нашли в развалинах аптеки. Мария Ивановна искала бинты. Услышала стон. Под грудой кирпича лежал солдат в чужой форме, с тёмным лицом и закрытыми глазами. Он что-то бормотал на непонятном языке. Ранение в живот, неглубокое, но опасное.

Она долго смотрела на него. Враг. Тот, кто, может быть, стрелял в Петьку. Потом вздохнула, откинула кирпичи, взвалила его на плечо (он был лёгким, почти невесомым) и потащила в подвал.

Парень-дезертир вскочил, увидев форму.

— Это же они! — прошипел он. — Он нас убивал!

— А ты? — тихо спросила Мария Ивановна, укладывая раненого. — Ты никого не убивал?

Парень замолчал.

Она перевязала солдата. Дала ему воды. Он пришёл в себя, уставился на неё пустыми, невидящими глазами, заговорил. Она не понимала слов, но понимала интонацию: мама. Он звал маму.

— Всё, сынок, всё, — сказала она ему по-своему. — Мама здесь.

В подвале стало тесно. В одном углу — парень, который боялся расстрела. В другом — волк с перебитой лапой. В третьем — вражеский солдат, бредивший на чужом языке. А в центре — она, Мария Ивановна, которая кормила их всех похлёбкой из того, что нашла, поила кипятком и пела одну и ту же колыбельную каждую ночь. Она называла их всех одним словом:

— Петенька, поешь.

— Петенька, не ворочайся, рана откроется.

— Петенька, дай лапу перебинтую.

Парень сначала поправлял:

— Меня Васей зовут.

— Хорошо, Васечка, — соглашалась она. Но через час снова: — Петенька, передай соль.

Он перестал поправлять.

Они создали странное братство. Немой договор. Парень делился хлебом с волком — бросал кусок, тот осторожно подбирал. Волк, когда солдат метался в бреду, подползал и лизал ему руку — охлаждал. Солдат, придя в себя, первым делом показал жестами: спасибо. И протянул парню свою фляжку. Тот после паузы взял.

Мария Ивановна смотрела на них и думала: Вот они, воины. Один сбежал с войны. Другой в неё попал по звериной случайности. Третий вообще не понимает, за что здесь воюет. И все они — просто дети, которые хотят домой. Как мой Петька.

Однажды ночью, когда она пела, все трое смотрели на неё. Парень — притихший, с мокрыми глазами. Солдат — понимая без слов. Волк — прижав уши, слушая не звук, а вибрацию. В этот момент они не были врагами, дезертиром, зверем. Они были просто её сыновьями. Временными, хрупкими, но — сыновьями.

Пришли утром. Не мародёры — патруль. Двое в касках, с автоматами. У них были усталые, злые лица.

— Гражданка, здесь кто-нибудь скрывается? Дезертиры? Диверсанты?

— Нет, — сказала Мария Ивановна, выходя из подвала и закрывая дверь за спиной. — Я тут одна.

— Надо проверить.

— Я сказала — одна.

Один из солдат попытался отодвинуть её. Она не сдвинулась с места. Маленькая, сухая, но — скала.

— Там мои вещи. И память о сыне. Вы не войдёте.

— Мать, не усложняй...

— Я сказала — НЕ ПРОЙДЁТЕ!

Она крикнула так, что оба отшатнулись. В её голосе была вся материнская ярость мира, вся боль, которая сильнее страха смерти.

Старший, пожилой уже, посмотрел ей в глаза. Увидел что-то, что заставило его опустить автомат.

— Ладно. Но если узнаем, что кого-то прячешь...

— Никого не прячу. Одна.

Они ушли. Она стояла, пока не скрылись за поворотом. Потом медленно вернулась в подвал.

Все трое смотрели на неё. Они всё слышали.

— Вам надо уходить, — тихо сказала она. — Сегодня ночью. Они вернутся.

Она собрала им узелок — сухари, сало, бинты. Парень заплакал:

— Я не могу... я боюсь одного...

— Не бойся. Ты теперь — не один. Вас — трое.

Она обняла его, как сына. Потом погладила волка по голове. Потом взяла руку солдата и прижала её к своей щеке.

— Идите. И помните: где бы вы ни были, если вам страшно — напевайте мою песню. Я услышу.

Они ушли в сумерках. Парень и солдат — поддерживая друг друга. Волк — хромая, но рядом. Они обернулись на повороте. Она стояла на пороге, маленькая, в тёмном платке, и махала им рукой.

Потом вошла в пустой подвал. Села на тюфяк. Зажгла коптилку. И запела в пустоту:

Спи, мой мальчик, спи, родной...

За окошком божья ночь...

Её голос дрожал, но не прерывался.

А они шли. Через развалины, через страх, через тишину. Ночь была холодной. Парень вдруг остановился и тихо, сбивчиво, начал напевать. Ту самую мелодию. Солдат подхватил — другими словами, на своём языке, но тем же мотивом. Волк не пел. Он просто поднял морду к небу и издал долгий, низкий вой — не звериный, а печальный, как эхо той колыбельной.

Их было трое. Дезертир. Враг. Зверь.

Но в ту ночь они были просто сыновьями одной старухи, которая научила их, что даже на войне можно не убивать, а — петь. Чтобы не забыть, что ты человек.

Даже если ты — волк.

Даже если ты — враг.

Даже если ты — трус.

Пока эта песня жила, жила и та часть мира, которую войне не отнять. Та часть, где не стреляют, а поют. Где не воюют, а спят. Где не ненавидят, а — помнят ладонь на голове и тихий голос в темноте, говорящий всего одно слово, которое сильнее всех приказов и идеологий:

Сынок.