КОМ-2 (Казачий Особый Механизированный, часть 2)

ЛИЦО ПОДОТЧЁТНОЕ

Русские шагоходы возвращались на базу бодрым маршем.

На базе я сдал пленного безопасникам, пусть сами выясняют, чего им там надо, мне своих головняков хватает.

Штабс-ротмистр представил доклад, в котором так расхвалил меня есаулу, что с его слов выходило, будто я чуть ли не в одну калитку всех «Кентавров» порвал. Только, говорит, в конце дно пробило, да и то за дриснёй умудрился пленного взять, прям не одевая штаны. И пилоты «Детин» стоят ржут, дескать: «героический казак, даже бумагу подтирочную у меня не взял». Есаул просмеялся, утёр слезу:

– Ну, быть тебе с медалью, казак!

– Служу царю и Отечеству!

– Все бы так служили!

Опять все ржут, рэксы-верблюды, пень горелый. А у меня об одном уж мысли: поскорее «Саранчу» в капонир загнать да морду лица помыть. Им-то в закрытых кабинах хорошо, а я? Ладно, интендант мне очки нашёл, навроде тех, что пилоты лёгких «этажерок» носят, да маску полумагическую защитную для дыхалки, иначе и зола, и сажа, и масляные брызги, не говоря уж о песке и пыли – всё моё! А уж если в смеси...

Но прикрывала защита только самое главное, а остальное пространство моей физиономии оказывалось в разной степени расписным. Учитывая, что сегодня и валялся, и копался, помыться мне хотелось прям очень.

Назавтра, выйдя для утреннего моциона, я нос к носу столкнулся с белобрысым тощим парнем, топтавшимся у входа в мою палатку. В госпитальной пижаме. Стоит бумагу мне тычет.

– Чё тебе, служивый?

Из протянутой бумаги явствовало, что Хаген фон Ярроу находится на излечении в полевом госпитале Российского Экспедиционного Корпуса. Я таращился на бумажку, ничего не понимая.

– Болезный, – ну а чё, из госпиталя же, – я ещё раз тебя спрашиваю, нормальным, человеческим языком – тебе чего от меня надо?

– Согласно международной конвенции, я признан ограниченно дееспособным, – с легким акцентом заявил парень, – и передан под опеку Коршунова Ильи.

– Чего!?

– Вы меня спасли, теперь я ваш вассал.

– А у меня спросить не забыли? А? Стой тут, зассал, мать твою, я щас!

В палатке быстро одел комбез пилота, только вместо шлема – фуражку, казак я или где?

Выскочил. Этот «зассал» стоял на прежнем месте.

– За мной!

Я понёсся к штабному корпусу. Дойч не отставал. И главное, такая безмятежная улыбка на лице. Похоже, для него всё было в порядке вещей.

В штабе к походному атаману меня не пустили. Чином не вышел. А безопасник, крутя белоснежный ус, вообще заявил, что это теперь не их дело, а исключительно моё. И если мне дойч тут не нужен, то чтоб я его грузовым дирижаблем на родину отправил, чтоб он тут территорию не засорял. На мою родину, не его!

Дойч стоит, лыбу тянет. Я безопаснику:

– Ага! У меня жена дома, молодая-красивая, и я этого белобрысого козла в огород ей пришлю, да?!

Тот ржёт:

– Ты за него ответственен, ты им и распоряжайся. Можешь вообще пристрелить, чтоб не мучаться.

Господин безопасник у нас, конечно, известен чёрным юмором, но подыграть стоило. Мы оба задумчиво посмотрели на дойча. Тот такой перспективе явно был не рад, улыбка поувяла:

– Не нужно меня стрелять, я есть очень хороший пилот! Венская механическая школа, с отличием.

– У меня «Саранча», это легкий мех англского производства. И рулю я сам. Нахрена мне ещё один пилот?

Нет, кресла два. Но садить на свою шею эту немчуру я категорически не хотел!

Дойч замялся.

– Ну, может, вы найдёте мне применение? Я могу быть механиком.

Нда, похоже, мне от этого подарка не избавиться.

– Ладно... Ты в госпитале на излечении? – он кивнул. – Вот и излечайся до победного. У меня сейчас боевой выход, а там посмотрим.

Я НЕЧАЯННО...

Ага. Посмотрел. В рутинной операции сопровождения мне из франкского карамультука пробили кабину. И осколком брюшину распороло. Мне, не шагоходу. Не помогла скорость. Всё что смог – это выйти из боя, на ходу вколоть стимуляторы, чтоб в обморок не рухнуть. Кровища хлещет, еле-еле за бархан уковылял. «Саранче»-то толком ничего, просто еще одна дыра в кабине, а вот мне чего-то совсем нехорошо. Посадил шагоход, залил гелем дыру в животе – ох, ребятушки, прям совсем дурно.

Съездил, ссуко, в Сирию за хлебушком!

«Напрасно Мару-уся ждёт мужа домо-ой!»

И что-то такая злоба накатила – хрена вам, думаю. Щас отдышусь и таких пиндюлей, вам суки, выпишу. Как раз стимуляторы подействовали, и от лечебного геля холодок по животу пополз, вроде ещё можно повоевать. Поднял «Саранчу». Вперёд!

Выскочил из-за бархана, а там уже наши почти превозмогли. Пока я шкуру латал, франков добили, и вылез я уже к шапочному разбору. Только что успел – в опорный шарнир «Шевалье» льдом засадить. Он на него осел, и наш «Святогор» смял ему башню. Всё. Виктория.

Шагоходы сошлись. Хорунжий Соколов высунулся из открытого люка «Святогора»:

– «Саранча» – жив?

– Жив, но прям чуть. Зацепило меня, господин хорунжий. До базы бы дотянуть. Чего-то мне нехорошо...

– Ещё бы! Все видели, как по твоему шагоходу долбануло, аж искрами метров на пять сыпануло. Ты зачем меня закрыл? Может, и не пробило бы, броня-то у «Святогора» толще.

– Я???

– А кто же?

– Не могу знать, господин хорунжий, должно, случайно получилось.

– Ага, «случайно»! Знаю я тебя, уже наслышан. Давай рысью в часть, и сразу в госпиталь! «Малыш», сопроводишь его, а то на ходу в обморок грохнется. Ходу, ходу!

Так я оказался в госпитале. По-серьёзному, чтоб вот так шили, осколки вынимали, да ещё чтоб маги лечили – в первый раз. По дороге рана от тряски опять стала кровить, и на базу заходил, словно в тумане. Открыть люк кабины смог, а дальше всё. Как вынимали из «Саранчи» – уже не помню. Очнулся через неделю. Это мне уже медсестричка Аня сказала, когда я в себя пришёл: как в беспамятстве вытаскивали, да как на операционном столе в моих потрохах дохтур осколки собирал. Один даже мне на память оставили, по местной традиции.

Житьё в госпитале, я вам скажу, тоскливое.

Лежу. Пошевелиться не могу, весь по тушке перемотанный, и зафиксированный – видать, чтоб не дёргался. В руке капельница. Есть нельзя, пить нельзя. Даже разговоры особо нельзя. Веселуха, одним словом!

Вечером приходит снова та медсестра, говорит:

– Господин старший вахмистр, вам письмо из дома пришло! Хотите, почитаю?

– Конечно, – говорю, – хочу!

Открыла она конверт и удивилась:

– А тут два письма!

– Оба.

И давай она читать. Одно письмо было от Серафимы – длинное и подробное, за прошедшую неделю с отправки предыдущей корреспонденции, со всякими мелкими деталями и событиями нашего семейства, перемежающимися нежными словами о том, как любит она меня, ждёт и надеется, что успею я явиться домой к рождению ребёнка. Ещё она немножко обижалась на родителей. Дескать, всё время за ней следят – «...уж, не подозревают ли в чём? И не глупо ли подозревать женщину в такой тягости...»

Это меня немного обеспокоило, и я поставил себе зарок обязательно написать отцу и разобраться. А Аннушка покуда взялась за второе письмо – от отца, в стиле более старинном начинающееся со слов:

«Дорогой и любезный наш сын Илья! Пишет тебе твой отец, Алексей Коршунов.

Во первых строках сего письма передаю тебе привет от драгоценной твоей матери, Евдокии Максимовны, которая молит Бога о тебе неусыпно всякий день, как и все мы...»

Дальше батя рассказывал о всяких случившихся событиях, и рассказы эти во многом пересекались с Серафимиными, но как бы подсвечивали их с другой стороны. Об одном только у Серафимы не было:

«А ещё случилась у нас оказия. В окрестностях объявились двое проходимцев, представлявшихся землемерами. Белобрысые изрядно и с говором ненашенским. Искали казака, который с польского фронта вернулся с «Локустой». Ребяты, конечно, их повязали, да сдали в сыскной приказ. Серафимке ничего говорить не стал и другим заказал, чтоб не пугалась, но держим её от худого случая всё время под присмотром...»

Вот тебе и ответ! И не знаешь, взаправду, что лучше – сказать беременной или не сказать? И худо не станет ли ребёночку?

Что за, интересно, ироды белобрысые? Уж не тех ли насильников сродственники, за кровной местью явились? Один, помнится, сильно блондинистый был...

Аннушка нахмурилась и принялась проверять пульс, лоб тряпочкой мокрой промакивать и руками светить:

– Илья Алексеевич! Ну-ка прекратите волноваться, вон как у вас сердцебиение усилилось!

– Да как не волноваться-то?! Дома экие страсти происходят.

– С супругой вашей хорошо всё, она под опекой родственников. Да и недоброжелателей ваших поймали.

– А коли другие явятся? – впрочем, я тут же себе и возразил. – Места у нас малолюдные, всякого чужого за версту видать. А теперь казачки ещё и предупреждены.

– Вот видите! – обрадовалась Аннушка. – И всё же, давайте-ка мы вас в лечебный сон отправим...

– Только письма под подушку положите.

– Всенепременно!

И почти двое суток я спал. Проснулся – опять лежу, ничего не делаю. Третий день, почитай! Уже на стену от безделья лезть охота. И тут ко мне посещения разрешили.

Первым пришел хорунжий Соколов. Весь при параде, медали-ордена солнечные зайчики пускают, чуб завит – красавец. Поставил под кровать сумку с чем-то звякнувшим.

– Это, – говорит, – тебе. Потом посмотришь, как доктора скажут, что можно...

А потом ошарашил известием, что продавил начальство, чтоб подали прошение – на меня, на очередную медаль. Вбил он, видите ли, себе в голову, что я его телом от попадания закрыл! И главное – не верит, что случайно, обижается:

– Я, – говорит, – к своей тушке знаешь, как привязан? Она мне дорога, как память! Так что не выпендривайся! И на «ты» теперь меня зови, не чинись. Иван Соколов я. Наши все пилоты, кто в бою был, подписались под петицией. А ты ещё потом раненый в бой вернулся! Все же видели, как в «Саранчу» прилетело. Главное, ты проскакиваешь – бабах! – из твоего МЛШ-а сноп искр! Мой «Святогор» от удара качнуло – ну, всё, думаю, отлетался Коршунов... Так мы лягушатникам на злобе за тебя таких люлей вломили, мало не показалось!

– Соколов, я действительно по дурости подставился...

– Молчи, казак! Случайно вышло или нет, для меня, – он ткнул себя в грудь, и иконостас на груди, блеснув, качнулся (кстати, ни хрена у него орденов!), – это вообще рояля не играет. Ты – Коршунов, я – Соколов, целый, ёрш твою клёш, курятник организуем! И ещё скажу: мне техники вмятину в бронеплите «Святогора» показали. Не прикрыл бы – прям в бак бы влетело. Сгорел бы мой СБШ, и я вместе с ним... А тут ты – ну и часть удара на себя принял. Понял, как дело было?

– Ну-у не знаю...

– Вот и не нукай! Я твой командир, мне виднее. Лежи, выздоравливай! Кстати, видел, какие тут медсестрички? Ух! А ты теперь весь геройский казак, – он осёкся, помолчал, – но ты, это, своей, которая к тебе приставлена, глазки не строй, это я тебе по-братски советую.

– Да не собирался, Иван, меня же жена ждёт.

Он недоверчиво покачал головой:

– Моё дело предупредить, – и уже на выходе, обернулся и сказал: – Кстати, дойч твой – маладца!

И ушёл. Я так и не успел спросить: чего дойч маладца?

После слов хорунжего присмотрелся я к своей сестричке. Надо ж так: и не было никакого интереса, а как сказали – ай-яй-яй, нельзя! – так сразу и любопытно стало.

И чего, интересно, глазки строить ей не советуют? Невеста чья-то? Или тайная супруга?

А поглазеть-то потихоньку можно?

Что сказать...

Ну симпатичная, конечно. Глазки блестят, и руки у неё такие, знаете, профессионально ласковые. Вот есть у человека дар повязки там менять или уколы ставить – короче, всё лекарское дело. Вот это про Аню. А в остальном – ну моя-то Симочка сильно для меня лучшее. Так что баловство это. Может, и хороша Маша – ну или как здесь, не Маша, а Аня – да и слава Богу, что не наша. Так как-то.

ЗА ХРАБРОСТЬ!

Прошли две недели, и меня выписали. Обошлось это дело без помпы вообще. Пришёл утром доктор, погладил руками рану поверх повязки, посмотрел в глаза – и всё, говорит:

– Ну, что же, герой, пора вам в часть возвращаться. И чтоб не видел вас тут больше, уж будьте так ласковы.

– Постараюсь, господин доктор, но тут уж такое наше дело, казацкое, никогда не угадаешь, где каким боком фортуна повернётся.

– А вы, голубчик, всё же поберегитесь. Нужно ещё неделю не напрягать организм, чтобы он в полную норму пришёл. Вот, голубчик бумага для вашего командира с предписанием. Вам ясно?

– Так точно!

– Ну, вот и славно.

Забрал с госпитального склада свои вещички. Кстати, в Соколовской холщовой сумке лежало пять бутылок аж Шустовского коньяка. Кудряво хорунжие живут! Тоже так хочу. Пришёл в расположение, доложился есаулу, а он мне и говорит:

– Ну что, вахмистр, давай, товарищам проставляйся! «За храбрость» тебе вот уже и документы пришли! На днях при всех на построении вручат.

– Служу царю и Отечеству!

– Ты мне-то тут не тянись – не я тебе медаль вручать буду. Говорят, один из Великих князей прилетает, вот перед ним и будешь сапогами щёлкать, – но видно же: улыбается. Знать, приятно старому. Ну, ему приятно, а мне не жалко.

Дошёл до своей палатки. Так, а вот это уже интересно. На месте моей (личной, аккуратной, небольшой) палаточки стоял здоровенный... э-э-э... шатёр? Короче, большая такая палатка. У нас в таких обер-офицеры спят. Так я-то чином помладше буду.

Подошёл... а как стучаться?

– Есть дома кто?

– Да-да, заходите, – раздался знакомый голос.

Чего? Откинул полог и вошёл. На кровати (кровати!) лежал дойч и меланхолично курил трубку. Увидев меня, он вскочил, положил трубку на столик (столик, мать твою!) и доложил:

– Господин Коршунов, во время вашего пребывания в госпитале особых происшествий не случилось.

Ага, а не особые, значит, случались... Так-так.

– Первое. Где моя палатка? Второе. Что это за хрень стоит на моем месте? Третье. Что ты, мать твою, тут делаешь? Это место моё!

– Герр Коршунов, докладываю по пунктам. Ваша палатка лежит в походном сундуке, – что, раскудрить твою через коромысло?! Какой сундук? – Второе. На её месте стоит ваше новое жильё, согласно пункту восемнадцатому, главы три, устава гарнизонной службы, в случае нахождения...

– Стоп, это пропустить! Дальше.

– Я нахожусь рядом с вами согласно правилам международной конве...

– Это ты мне уже говорил, а я тебе в ответ, что эти ваши конвенции меня ваще не колыхают.

– Извольте ознакомиться с приказом вашего командира, – он протянул мне сложенный вчетверо листочек, – папирен.

«Папирен» оказался приказом походного атамана о зачислении Хагена фон Ярроу на должность механика-пилота, внезапно МЛШ «Саранча». А «Саранча» у нас в РЭК одна – моя. Подстава, пень горелый.

– А это всё, – я обвёл рукой окружение, – что вообще?

– Согласно уставу, который я имел честь прочитать, пока лежал в госпитале, большой офицерский шатёр, положен вам, как пилоту собственного, а не выданного государством, шагохода. Я имел длительную беседу с каптенармусом, и он предоставил нам положенное.

Да Семёныч за гайку лишнюю удавится! Чувствую, этот эпический «разговор» тянет на подвиг почище любого боевого. Так... Я ещё раз огляделся. Бухнул сумку на столик.

– А это тоже положено? Ну, там – кровати и это вот всё?

– Да, – дойч кивнул. – Мебель входит в стандартную комплектацию шатра. Каптенармус имел иное мнение, мне пришлось ознакомить его со списком стандартной комплектации.

Дойч в моих глазах рос всё сильнее. Это ж надо!

О! Это надо отметить. За знакомство, и заодно шатёр обмыть. Достал бутылку. Кинул её фону.

– На, разливай, – а вдруг у него и бокалы есть?

Бокалы нашлись, чему я уже не удивлялся. И даже лимончик подсохший, по причине жары сирийской, но это я уже придираюсь. Короче, усугубили мы с Хагеном фон Ярроу. И засиделись заполночь. И поговорили по душам. Нормальный боец оказался, да и человек неплохой.