Кома

Да что им всем нужно от меня, почему я должен делать всё сам? Почему я всегда должен все тащить на себе? Неужели так сложно хоть раз сделать что-то самим?

Из размышлений меня выдернул звонок телефона. На экране высветилось имя — Саша.
А этому что надо?
В баре было людно, и этот гул, смешки, звон бокалов — все это дико меня раздражало.

— Слушаю, — ответил я тоном, дающим четко понять, что звонок уже успел меня взбесить.
— Андрей, у нас проблема с одним из домов. Та старуха... ни в какую не берет деньги. Говорит, что умрет, но дом не отдаст. Мы со всеми уже договорились, технику нагнали, кое-где даже снос начали, а она... — Он замялся, а потом продолжил: — Что с ней делать?
— Саш, а на хрена ты мне тогда вообще сдался, если сам решить не можешь? Может, уволить тебя и отправить обратно в твое болото?
— Я просто хотел посоветоваться.
— Да мне похуй, что ты хотел. — Не знаешь, как в таких случаях поступают?

Подсказать, где ближайшая заправка?

Мне троекратно насрать на то - как ты это сделаешь. Но через месяц на территории площадки не должно остаться ни одного частного дома. Понял Саша?
— Д-да, — заикаясь, просипел тот.
— И не звони по пустякам. Я занят.

О да, я был очень занят, я планировал допить остатки текилы, оставленной барменом на стойке, а после поехать к Маринке и как следует её...

Опустошив бутыль, я направился к выходу. На улице, у тротуара, терпеливо ждал мой синий Maserati.

Марина жила в частном секторе, ехать до нее минут сорок по пробке. Но по пустым ночным дорогам я планировал добраться минут за пятнадцать, а то и меньше.

Педаль в пол, меня вдавило в кресло, а город замелькал пестрой лентой огней. Я мчался, игнорируя все возможные ограничения. Красный? Плевать. Разрешённая скорость шестьдесят? Не для меня.
Я почти добрался до выезда из города, когда что-то резко треснуло — в районе колеса.
Машину рвануло влево.
Удар
БАМ.

В лицо брызнули осколки стекла, машину подбросило, и я на мгновение почувствовал как парю в невесомости.
Еще удар.

Треск.

А потом всё резко стихло и стало темно.
Но именно в этот момент, в самой гуще боли и страха, я почувствовал что-то странное.

— Андрюша, заедь пожалуйста к брату, поговори с ним — он нуждается в тебе, — раздался знакомый до боли голос.

А потом я увидел маму. Я наблюдал за ней — со стороны, будто с точки под потолком.

— Хватит мне постоянно твердить про него. Максим наркоман, который слил свою жизнь в унитаз— грубо ответили ей. И только теперь до меня дошло, что её собеседником был я.

— Ну он же твой брат, – не унималась мама. У него тяжёлая судьба. Вы должны помогать друг другу, — в её голосе была такая тоска, что мне стало физически больно. Но тот, другой я, словно не замечал, как ей больно.

Собеседник, зло посмотрел на неё и выдохнул:
— Еще раз вспомнишь о нём — и вместо себя буду присылать к тебе Сашу.

Какой же ты мудак, Андрей, — пронеслось у меня в голове.

Где-то вдали, будто сквозь толщу воды, донёсся звук сирены.
И всё снова потемнело.

Пришла жгучая, тупая боль. По голове словно забили кувалдой. Я начал различать голоса, доносящиеся сквозь гул в ушах.

— Разойдитесь, пожалуйста! Не мешайте работать. Лёш, ну как там, аккуратно получится его достать? — спрашивал незнакомый, напряжённый голос.

— Господи, он там жив? Тачка — в хлам... — приглушённо добавил другой.

— Аккуратнее! На носилки. Поехали.

— Давление? — спросил женский голос, приятный и собранный.
— Семьдесят на сорок, падает! Пульс нитевидный.
— Промедо... внут… ко…

Голоса снова стали отдаляться, таять, словно их уносило течением сквозь толщу воды.
А им на смену, просачиваясь сквозь темноту, возвращался другой.

И вдруг я оказался там. В душной, прокуренной квартире брата. Он стоял, спиной ко мне, разговаривая по телефону.

— Я клянусь, это был последний раз, — хрипел он в трубку. — Мне нужна работа. Я без дела с ума схожу, и эта… отрава — единственное, что не даёт мне свихнуться окончательно.

И вдруг я отчётливо услышал в трубке свой собственный, холодный и отстранённый голос.
— Ты — наркоман. Не хватало ещё, чтобы все узнали, кто мой брат и за что мотал срок. Не звони мне, ладно?

У Максима на глазах проступили слёзы. Он молча опустил телефон, повалился на старый продавленный диван, закрыл глаза и через мгновение уснул — или просто отключился, сбежав от реальности.

А я — снова был вырван и перенесён в другое место.
В их с Леной старую однушку, ещё до того, как всё произошло. До суда. До приговора. До убийства.

Поздний вечер, Макс что-то готовит на кухне, напевая себе под. Лена вот-вот должна вернуться с работы, дочка у мамы. Он планировал устроить жене тихий, душевный вечер при свечах. Последний мирный вечер в их жизни.

С улицы раздались крики. Максим сразу узнал голос жены, рванул к окну и увидел, как к ней пристают двое нетрезвых мужчин. Не мешкая ни секунды, он выскочил в чём был из квартиры, не глядя на январский мороз за окном.
И уже через минуту один из хулиганов корчился от боли лёжа в сугробе, а второй достал нож и шёл на Максима. Взмах — и острое лезвие пролетело мимо горла. Макс отшатнулся. Ещё взмах — и снова мимо. Он попытался оттолкнуть его, но получилось как-то криво, и оба повалились в снег. Поднялся только Максим. Неудачное падение, нож воткнулся прямо в горло нападавшему.
Когда приехала полиция, появилась “свидетельница” — старая ворчливая соседка со второго этажа, которая не любила Максима по непонятным ему причинам. Она и рассказала, что именно он вышел с ножом и напал на ребят, которые мирно шли мимо его подъезда.
На суде всё было против него. Выживший говорил, что обвиняемый выбежал из подъезда и сразу стал махать ножом. Лена, сказала, что не знает, чей это был нож и кто его принёс. Статью переквалифицировали из 108-й («Превышение пределов необходимой обороны») в 105-ю — («Убийство»). И приговорили к пяти годам в колонии строгого режима.
А ещё через год Лена подала на развод и забрав дочь, уехала жить в Турцию.

Я снова оказался в прокуренной квартире Максима. Тот проснулся, взял телефон и стал набирать чей-то номер. А я почувствовал такую всеобъемлющую злость на самого себя, что, казалось, она могла бы разорвать и без того хрупкую ткань этого мира.
Прости, Макс. Я обязательно заеду к тебе. Если выкарабкаюсь.
В трубке послышались гудки. Всё снова потемнело, и равномерные гудки плавно переросли в монотонное, настойчивое пи-и-и-и…

— Вытянули. А я уж думала — всё, потеряли, — снова раздался знакомый женский голос.
— Рано радуешься. Сейчас наркоз отойдёт в операционной — там и посмотрим, — ответил второй.

— Мажор, судя по всему. Видела тачку? Богатый сын богатых родителей. Наркотики, алкоголь, всё дела. А потом мы их по кускам собираем… — хмыкнул мужской голос.

Меня эти слова задели за живое, если конечно во мне осталось хоть что-то живое. Жаль, я ответить не могу. Просто делай свою работу и не пизди. Мажоров он собирает, собиратель херов.

Макс… неужели я был таким мудаком по отношению к тебе?
Звуки снова стали стихать, а голоса — растворяться, сменяясь другими.

Я стоял на кладбище.

Влажный, промозглый воздух пах прелыми листьями. Неподалёку, у могилы, собралась небольшая, группа людей.

Неужели… это мои похороны? — мелькнула леденящая мысль.

— Нет, не твои, — раздался незнакомый, низкий голос.

Я вздрогнул и резко обернулся. Никого. Только серые памятники и голые ветви деревьев.

— И не старайся. Я всего лишь голос в твоей голове. Тот, который ты давным-давно спрятал от себя. А теперь я снова говорю, и заткнуть меня уже не получиться.

Это было жутко. Не то же самое, что вести внутренний диалог. Это был реальный, звучащий где-то в пространстве голос. Четкий, отдельный от меня и ужасно мрачный.

— Есть предположения, на чьих похоронах мы находимся? — он снова обратился ко мне. В его интонации чувствовалась ядовитая, почти веселая язвительность.

— Нет, — честно ответил я.

— Хочешь подойти поближе?

— Если честно — нет. Но есть ли у меня выбор?

— О, есть. Всегда есть. Любопытство — твоя самая большая слабость, и выбор ты уже сделал.

Я шагнул вперёд — и мгновенно оказался у самой могилы, преодолев немалую дистанцию в одно мгновение, словно по волшебству.

Первое, что я увидел, — свою рыдающую мать. Гроб с открытой крышкой стоял рядом.

— Ну что же ты? Посмотри, кто там, — с ехидной, липкой настойчивостью произнёс Голос.

Я медленно, с нечеловеческим усилием повернул голову и увидев там Максима закрыл глаза.

— А знаешь, каким было его последнее желание? Перед тем как он покончил с собой? Он хотел, чтобы его брат… его родной брат… наконец простил его. Не за смерть того урода. Не за тюрьму. Он хотел, чтобы ты простил его за то, что он не такой, каким ты хотел его видеть. Ты. Понимаешь? Он просил прощения за твои ожидания. За то, что посмел быть слабым, несчастным и сломленным. Он умер, прося прощения за твой цинизм. Он умер в муках. Муках ­­– душевных, не физических. Это куда больнее, чем ты думаешь.

В это мгновение во мне словно разорвалась бомба. Захотелось закричать так сильно, чтобы плиты на могилах треснули, чтобы все вокруг услышали вопль моего отчаяния и ярости к себе. Но за долгие годы я натренировался прятать эмоции так глубоко, что даже теперь, перед лицом всего этого пиздеца, сдержался.

— Посмотри на свою мать, — безжалостно продолжал Голос. — Думаешь, она когда-нибудь тебе это простит?

Может, тебе не стоит приходить в себя? Пусть всё закончится по дороге в реанимацию.

Ты столько боли принёс людям. Может без тебя будет лучше?

— Может и не стоит, — сдавленно произнёс я, отчаянно пытаясь скрыть, как к горлу подкатывает жгучий, удушливый ком.

— Я тебе покажу еще кое-что, если ты готов это принять.

— Показывай, — бросил я сквозь стиснутые зубы.

Хотя готов я не был.

В этот момент я отчаянно хотел лишь одного — вернуться туда, где звучит сирена. Пусть там будет безумно больно. Но физическая боль всегда понятна. Её, можно перетерпеть, на неё можно злиться. Физическая боль — не такая как боль душевная.

Окружение снова изменилось, сменив кладбищенский холод на пропахшую капустой и дезинфекцией теплоту помещения. Это была просторная комната, вытянутая вдоль. На окрашенных в уныло-жёлтый цвет стенах весели плакаты про дружбу, безопасность, детские рисунки лозунги. Посередине лежал старый ковёр, на котором в беспорядке валялись игрушки: пластмассовые кубики с буквами, машинки и несколько потрёпанных плюшевых зверей. Вдоль стен стояли низкие шкафчики и полки, заставленные коробками и книгами. Из окна, затянутого мелкой сеткой, лился тусклый свет, подсвечивая пыль в воздухе.

Дети, разбрелись по всей комнате: кто-то разбился на пары, кто-то на группы, но моё внимание приковывала одна девочка лет семи. Она сидела в одиночестве, вдали от всех, и играла со слонёнком, бережно обнимая его и что-то ему нашептывая.

— Это Юля, — раздался уже знакомый голос прямо у меня за спиной.

— Блядь! — я вздрогнул. — Напугал…

— Девочка со слонёнком. Это дочь Мальцева.

Голос сделал паузу, позволив этим словам проникнуть в моё сознание.

— Помнишь Мальцева? Он работал у тебя прорабом, — голос звучал холодно и методично.

— На площадке «Бруклин-Сити» три года назад погиб монтажник. Чтобы не отвечать самому, ты всё свалил на него. Всю вину. Все проверки. Всю документацию. Суд схавал твою версию, и ему дали три года. А он, между прочим, был отцом-одиночкой. Это его дочь. Она до сих пор ждёт, что папа скоро её заберёт.

К горлу снова подкатило.

— А что… нет? — выдавил я. — Три года — не так уж и много. Тем более, он ведь уже почти отсидел.

— Нет. — Голос вонзился в мою попытку оправдаться, как ледоруб, и перерубил её. — Он скончался в тюремной больнице от обширного инфаркта. Месяц назад. И теперь её никто не заберёт.

Я замолчал. Во рту пересохло, а в голове, где обычно вертелись острые фразы и оправдания, была лишь липкая пустота.

–– Нечего сказать? –– Голос звучал укоризненно. В нём слышалось разочарование. Как будто он ждал хоть какого-то сопротивления, жаждал его.

Мне и правда не было что сказать. Вообще. Ни одного слова, ни одной мысли, способной что-то изменить или хотя бы прикрыть эту внезапно открывшуюся бездну.

Вспомнил Мальцева. Тихий мужик, который никогда не спорил. Я всё провернул так, что во всём обвинили его. Он был самым удобным. Но я не знал, что у него дочь и он растит её один. В моей картине мира он был просто пешкой, еще одним винтиком в системе.

Теперь ребёнок сидит в обшарпанном приюте и ждёт папу, который никогда не вернётся. И виноват в этом — я.

— Что, тронуло сердечко? — ехидно спросил Голос.

— Просто… так сложились обстоятельства! — выпалил я, но даже для меня это прозвучало фальшиво.

— Ещё что-то хочешь мне показать или на этом всё?

— ХА-ХА-ХА! — Голос рассмеялся сухим, безрадостным смехом, который, отдавался резкой болью в висках. — Нет, дружище. Мы только начали наш променад по твоим… достижениям. Но я дам тебе небольшую передышку. Немного времени, чтобы ты смог оценить масштаб твоих деяний.

***

Я словно парил в бесконечной чёрной пустоте. Мысли проносились обрывками. Макс… Неужели правда мёртв… Может это всё — бред, всего лишь игра моего воображения?

Где-то за пределами тьмы до моих ушей донеслись шаги, а потом и голоса.

Из разговора я узнал, что операция прошла успешно, что состояние стабильное, что никто не дозвонился до моей матери, а единственный мой посетитель — Мария, фельдшер скорой помощи, доставившая меня в больницу… Принесла мой нательный крестик.

— Ну что? Как тебе масштаб? Тебе на всех плевать, и всем — на тебя, — раздался тот самый, въедливый голос. — Никто даже не задался вопросом, куда ты пропал. Как будто тебя и не было.

— Ёб твою мать, опять?! — взорвался я. — Ты же сказал — дашь мне время!

— Я сказал: «дам время», — невозмутимо парировал Голос.

— Я не говорил, что буду молчать. К тому же… тебе одному тут будет скучно.

— По-твоему, с тобой веселее? — выдохнул я, меня снова начинал бесить этот Голос.

— Со мной, друг мой, — голос стал тише и интимнее, будто придвинулся вплотную, — не бывает скучно. Со мной бывает… познавательно. Иногда грустно. Очень. Но скучно? Никогда.

— Всё, что я видел… это правда? — спросил я, в голосе прозвучала слабая, почти детская надежда, что всё это кошмар.

— А что изменится, если нет? — Голос прозвучал резко, с ледяным презрением. — Ты продолжишь быть тем же лживым и наглым ублюдком, как и раньше? И просто будешь знать, что тебе всё опять сошло с рук?

Голос явно был не добр ко мне. Да, я перегнул палку с братом, все ошибаются. Кто из нас не без греха? Что до Мальцева — любой на моём месте сделал бы то же самое, имея такую возможность. Я не знал, что он отец-одиночка?

И ещё не факт, что всё это — не галлюцинация?

— Хочешь доказательств?! — внезапно взревел Голос, и от этого крика я аж сжался.

— Ты… ты читаешь мысли? — испуганно выдохнул я.

— Идиот! — Голос взорвался диким, нечеловеческим хохотом. — Я же у тебя в голове! Я и есть твои мысли! Самые честные и самые неудобные! Или ты думал, что твоё сознание — это лишь ты и твои оправдания?!

— Вот тебе доказательства, — уже намного мягче произнес Голос.

Темнота резко растворилась, и я оказался в тесной прихожей старого деревянного дома.

Прошёл в зал. Обставленный старой мебелью, который вызвал во мне чувство ностальгии. Вспомнился бабушкин дом в деревне: запах жареной картошечки по утрам, блеяние коз во дворе, мне даже показалось, что я улыбаюсь. Но меня оборвал стук в дверь.

— Кто там? — я услышал знакомый старушечий голос, и сразу понял, где нахожусь.

Из-за двери донеслось: — Это Саша, Анна Константиновна.

— Помнишь, что ты приказал ему сделать? — прошипел Голос у меня в ухе.

Меня прошиб ледяной пот.

— Я ничего, никому не приказывал…

— Ты сказал ему сжечь к хуям этот дом! — заорал Голос.

— Что ты такое несёшь? — чуть не взмолился я.

И опешил, когда в ответ прозвучал не его голос, к которому я уже привык, а мой собственный, вырванный и перенесенный сюда из прошлого: «— Да мне похуй, что ты хотел! Не знаешь, как в таких случаях поступают? Подсказать, где ближайшая заправка?»

— Заткнись, — сквозь стиснутые зубы процедил. Пожалуйста заткнись, — мой настоящий голос дрожал.

Анна Константиновна тем временем уже открыла дверь.

В проёме я увидел Сашу и его туповатую, но доброжелательную улыбку, которая бесила меня ещё со школьных времён.

— Сука, не вздумай… — вырвалось у меня голосом, полным бессильной ярости.

Старушка пригласила его войти и указала на стул, а сама устроилась на краешке дивана.

Саша поудобнее уселся, положил ладонь на стол и, постукивая пальцами по старому дереву, завёл свою заезженную пластинку:

— Анна Константиновна, ну вы посмотрите на этот дом… Он же разваливается! Удобств нет, воды нет, а мы вам — предлагаем новую квартиру со всеми удобствами, семьдесят квадратных метров, два санузла, окна в пол, четыре лифта, парковочное место…

Парковочное место? Что она парковать будет? Ты, идиот?

Саша продолжал, не переводя дух:

— Раз в десять дороже вашей лачуги, да ещё и денег вам дадим. До конца жизни хватит! А я вам лично за продуктами буду ездить! Полный пакет так сказать!

Я не сдержался — и тихо хохотнул.

— Ну ты фантазёр, Сашка…

— Твоя школа, — тут же, добавил Голос.

Старушка всё это время сидела на диване, упершись руками в клюку, и смотрела в пол. Потом медленно подняла на него глаза — полные, немых слёз, и сказала:

— Да разве мне нужны эти деньги?! Или эти ваши санузлы поганые, окна в пол он мне предлагает… — голос её дрожал от ярости. — Ты знаешь, что это? Это не дом. Это — память моя. Душа.

Из блокадного Ленинграда муж меня спасал, когда мне четырнадцать было, а ему — шестнадцать. Сюда бежали, меня тут оставил, а сам на фронт ушёл. «А когда вернусь — дом построю», — сказал. И вернулся. И построил. Сдержал обещание. Поженились мы. Детей нарожали.

Знаешь, сколько пережили в доме этом? Дети тут выросли. Внуки тут росли, вон… — она кивнула на стену, увешанную фотографиями.

Потом встала, ушла в соседнюю комнату и вернулась с альбомом в красном бархатном переплёте, перетянутом розовой завязкой.

— Это вот сын мой Миша… красавец… — она медленно провела пальцем по пожелтевшей фотографии, где стоял молодой парень в военной форме. — Погиб в Афганистане. Дочка Света… от ковида умерла.

Она подняла на Сашу глаза.

— Это всё, что от них осталось - дом. А вы мне деньгами тычете. Проснусь бывает, сижу, смотрю на зал этот… и словно в прошлом оказалась. Муж мой живой, дочка бегает… А вы, гады, забрать всё хотите. Мне жить-то… осталось. — И тут голос её наконец сорвался, и она расплакалась, так горько, и так беспомощно. — А я даже… даже на могилки к ним добраться не могу – далеко очень и сил нет.

Саша молчал, я увидел, как на его глазах наворачивались слезы.

— Анна Константиновна, а давайте я вас сам свожу на кладбище? И с Андреем поговорю, мы что-нибудь обязательно придумаем. Он поймёт, он… хороший человек, вы про него плохо не думайте.

— Правда? — оживилась старушка, и в её голосе пробилась детская надежда.

— Чтоб мне провалиться, Анна Константиновна. Когда хотите, тогда и поедем? — я за вами заеду.

Она расцвела на глазах. — А когда можно?

— Да хоть завтра.

— Ну если завтра можно… сынок… если тебе не сложно только.

— Не сложно, Анна Константиновна, — Саша улыбнулся, но в этой улыбке было что-то не здоровое, злое.

***

Через мгновение я уже сидел на заднем сиденье Сашиного мерседеса. Дверь с водительской стороны открылась, и за руль уселся сам Александр, достал телефон и стал кому-то звонить.

— Завтра в десять возьмёшь канистру и пиздуй — к старухе. Её дома не будет.

— СУКА, НЕ СМЕЙ!!! — заорал я во всё горло, но звук застрял где-то между мирами, и до Саши не долетел.

— Вот видишь, какой у тебя верный друг, — раздался Голос, так и сквозивший иронией — В любой пиздец готов вписаться ради тебя. Напомни… он знает, что ты трахаешь его жену и рассказываешь ей, какой он тупой валенок?

Я молчал, а мои глаза застилали слёзы.

— Можешь вернуть меня обратно? — спросил я.
— Есть ещё кое-что, что ты должен увидеть, — ответил голос.

Через мгновение я был на маминой кухне. Она сидела за столом, согнувшись над потрёпанным фотоальбомом, рядом сидела, — тётя Тамара, её давняя и единственная подруга.

— Он ведь не всегда таким был, — говорила она, проводя пальцем по старой фотографии.

— Строительный окончил, на практику его в компанию позвали мастером. А ты же знаешь Андрея: если за что взялся — изучит досконально, ещё и своё добавит. Очень быстро его до прораба повысили. Год прошёл — и его перебросили в Ижевск. Там что-то случилось, нужен был начальник участка. Зарплата высокая, но и ответственность… А когда сюда приезжал на выходные, каждый раз мрачнее тучи. То с подрядчиками проблемы, то с прорабами. А он же мягкий у меня, добрый… — она на секунду замолчала и добавила тише, будто поправляя себя: — Был.
То, что-то украдут с объекта, то прораб запьёт, то компания рабочим не выплатит, а отвечать ему.

«Мам, — говорил, — не моё это. Тут жёсткость нужна, а я не могу так. Не могу через себя переступить». Страдал от этого, всё хотел работу сменить, но не знал куда податься. Руководство сильно его ценило: смекалистый парень, стройку знает как свои пять пальцев.
А потом… в какой-то момент он вдруг резко поменялся. Уж не знаю, что на него так повлияло. Приехал и говорит: «Мам, нужно просто начать мыслить иначе. Смысл менять работу, если я тут как рыба в воде? Мне подход менять нужно». Появилась какая-то злая и холодная искра в глазах. Я даже порадовалась за него сначала — думала, окреп, возмужал.
И карьерный рост еще быстрее в гору пошёл. Совсем скоро — главный инженер, а еще через полгода — уже Директор по строительству, менеджер высшего звена, считай. Ко мне приезжать почти перестал, всё чаще… откупаться деньгами от меня начал. Квартиру купил, потом дом. Машину дорогущую…
Максимка как-раз освободился из тюрьмы, и я попросила его пристроить к себе. Думала, раз друга со школы пристроил, то родного брата уж тем более не обидит. А он как гаркнет на меня: «Я из-за этого урки, карьерой рисковать не стану!». Вечно твердит, что брат свою жизнь в унитаз слил и его может.
А я так хотела, чтобы они вместе по жизни шли, друг другу помогали… Меня ведь не станет, а они одни друг у друга родня. А он заладил: «Урка да урка».

Я стоял, а слёзы текли и текли по щекам. Тётя Тамара лишь тихо вздыхала, слушая маму, и гладила её по руке.

Раздался звонок телефона. Мама, всхлипывая, взяла трубку.
— Да?.. — её лицо мгновенно исказилось. Из глаз, и без того красных, хлынули новые слёзы. Она беззвучно опустила телефон на стол, даже не положив трубку.
–– Вот теперь всё, –– констатировал Голос.

***

А потом мрак снова поглотил меня, в этот раз густой. Тягучий как смола.

Мыслей не было. Кроме одной: я не хочу очнуться там, где я сделал всё, чтобы меня ненавидели. Я заслуживал такого отношения. Я не хотел, чтобы меня видели те, кому я причинял боль и их видеть я не хотел тоже.
Я осознал, что больше не слышу голос – и этот Голос, это та – еще не прогнившая часть меня. Темнота поглотила меня окончательно. Звуки почти перестали доноситься, растворившись в далёком, безразличном гуле.

***

В окно пробились первые солнечные лучи, и в палату вошла красивая девушка. У приборов дежурила медсестра.
— Как он? — тихо спросила та.
—А, Мария, здравствуйте. Всё очень странно, — так же тихо ответила медсестра. — Ещё вечером состояние было стабильным и он быстро восстанавливался, потом — резко упало давление и дыхание прервалось... Его откачали, но теперь он на ИВЛ.
Девушка молча смотрела на неподвижную фигуру, опутанную трубками и проводами.
— Знаете, — медсестра покачала головой, — такое ощущение, будто он... в какой-то момент просто перестал бороться. Хотя до этого, цеплялся за жизнь как зверь.

— Можно, я пока побуду здесь? — спросила девушка.
— Конечно.

***

Андрей ничего не чувствовал. Лишь обрывки мыслей, как пузыри в тягучей смоле, всплывали и лопались: Макс… Мама… Юля… Ад… Рай…Голос…
Он слышал, как кто-то зовёт его. Далеко-далеко.
Маша уселась рядом на стул и бережно взяла его холодную, неподвижную руку в свои тёплые ладони.

— Андрей, — начала она тихо, не выпуская его руки. — Когда мы приехали по вызову и увидели, во что превратилась ваша машина… я не поверила, что внутри мог остаться живой человек. Но когда вас достали я поняла, что ошиблась… это было чудо.
У вас были сломаны рёбра, пробито лёгкое, сильнейшее сотрясение. Но для такой аварии… это были просто пустяки. В тот день, когда я пришла вас навестить и передать ваш крестик, мне сказали, что вашей жизни ничего не угрожает. Все были в этом уверены.
Кто-то… или что-то… явно хотело, чтобы вы остались живы, Андрей. Так почему же вы решили вот так просто уйти? Для меня это загадка.

— Кстати, я дозвонилась до вашей мамы.
Мамы?
— Они с вашим братом были в отъезде, но уже вернулись, и скоро будут здесь.
Секунда абсолютной, леденящей тишины в моём распадающемся сознании.
…С братом?.. БУДУТ?..

Маша почувствовала, как дрогнула его ладонь в её руке. Она бросила взгляд на мониторы — показания начинали меняться.

***

Мама… с братом… у нас? Мысль кружилась в голове, как ослеплённая бабочка. Брат будет у нас. У кого «у нас»? У меня? А кто я?.. Ты же Андрей. Ты что, совсем забыл? Мама. Макс.

И вдруг я начал слышать. Сначала приглушённые голоса. Потом шаги. Вернулось навязчивое пищание приборов, ставшее вдруг оглушительным. Вокруг засуетились.
Но я всё ещё был в темноте.
А потом я почувствовал острую, жгучую боль в руке. И всё снова провалилось в тишину.

Дико хотелось пить. Я попытался что-то сказать, но получилось только беззвучно приоткрыть рот.

— О, Андрюха, — я услышал до боли знакомый голос. Это был Саша. Я приоткрыл глаза и увидел, как он протягивает мне ложку, в которой была вода.
— Медсестра сказала - много пить нельзя, — он осторожно поднёс ложку к моим губам, и я сделал глоток.
— Спасибо, — прохрипел я.
Хотел ещё что-то добавить, но понял, что даже этот шёпот забрал непозволительно много сил.
— Ну ты даёшь! Я как узнал — сразу прилетел. Машина в хлам… удивительно, что ты вообще жив.
И тут я всё вспомнил. Меня обдало ледяным потом. Мама. Макс. Анна Константиновна.
— Дом Анны Константиновны… — первое, что спросил. — Что с домом?
— А что с ним? — спокойно, даже удивлённо спросил Саша.
— Вы его сожгли? — прошипел я, и от этого тут же закружилась голова.
— Что? Зачем?! — теперь Саша смотрел на меня как на сумасшедшего.
— Ты… я же приказал… Я тебе приказал, а ты… — я пытался собрать в кучу обрывки мыслей.
— Андрей, ты меня пугаешь, — Саша отодвинулся. — Никому я ничего не приказывал. Ты сказал «разберись», что-то бормотал про заправку… я так и не понял, чего ты хочешь ты и двух слов связать не мог.

Приехал к бабке этой — а у неё там внук.
— Внук? — я не поверил. — Она же всех внуков похоронила.
— Андрюх, ты явно ещё от наркоза не отошёл, — покачал головой Саша. — Внук сидит и сам её уговаривает дом поменять на квартиру в новом ЖК. Мне даже делать ничего не пришлось.
Я не знал, что сказать. Испытал дикое облегчение, смешанное со стыдом и злостью на самого себя.
— А помнишь Мальцева? — спросил я, затаив дыхание.
— Помню. Конечно. Он тоже тебя, наверное, вспоминает, –– усмехнулся Саша.
— А ты знал, что он отец-одиночка?
— Не, Андрюх, — Саша снова нахмурился. — Ты точно бредишь. Может, позвать медсестру? Нет у него детей. — Он наклонился ко мне и прошептал: — Я сам все проверял. Чтобы не было проблем, потом.
— Мудак я, Саша, — тихо выдохнул я.
— Что есть, то есть, — беззлобно согласился тот.
— Нужно будет помочь ему, как выйдет. Денег подкинуть на первое время. На работе восстановить.
— Как скажешь, — легко согласился Саша, и в его тоне впервые за долгое время не было страха.
Дверь распахнулась, и в палату вошла мама, а за ней — Максим. Увидев меня, мама прикрыла рот рукой и разрыдалась.
— Как ты, братишка? — кивнул Макс, и в его голосе не было ни упрёка, ни злости.
Я не удержался и тоже заплакал. Слёзы хлынули по щекам, смывая всю злость, и гордыню, и тот каменный панцирь, в котором я жил последние годы.
— Прости меня, Макс. Я очень виноват перед тобой. Перед всеми…
— Вы все… простите меня. Теперь всё будет по-другому. Обещаю.